Догхантер

Они вошли под сень деревьев.

Сразу стало тише. Городской шум – гул МКАДа, сирены скорых – исчез, отсеченный стеной елей. Остался только скрип снега под ногами и тяжелое, сиплое дыхание Артема.

Лес был враждебным. Ветки цеплялись за одежду, корни, скрытые под снегом, пытались поставить подножку.

Артем чувствовал себя бактерией, попавшей в чужой организм.

Они шли по следам. Стас читал снег как открытую книгу.

– Вот, – он указал на цепочку глубоких, размашистых ямок. – Свежие. Утренние. Четверо. Шли след в след. Волчья походка.

– Крупные? – спросил Артем.

– Вожак – килограмм под пятьдесят. Телок.

Артем сжал рукоять пневмата в кармане через ткань пуховика. Ладонь вспотела. Пятьдесят килограммов мышц и ярости против газового баллончика и шариков. Смешно.

– Думаешь, они здесь?

– Они здесь. У них лежка в овраге, у теплотрассы. Там коллектор пробит, тепло идет. И бомжи рядом, еда. Собаки любят, когда тепло и пахнет тухлятиной.

Они подошли к краю оврага.

Запах ударил в нос раньше, чем они увидели их. Запах мокрой, грязной псины, аммиака, гниющего мусора и чего-то тошнотворно-сладковатого.

Внизу, среди ржавых труб, окутанных паром, лежали тени.

Десять, может, двенадцать силуэтов.

Они не спали. Они ждали.

Вожак – огромный, грязно-серый, с одним отвисшим, разорванным в драке ухом – медленно поднялся. Он не рычал. Он просто смотрел.

В его желтых глазах не было ни страха, ни покорности. В них читался холодный расчет. Он оценивал: двое двуногих. Оружия не видно. Еда? Или угроза?

– Назад, – тихо, одними губами произнес Стас. Он медленным, плавным движением снял карабин с плеча и щелкнул предохранителем.

Артем попятился. Под ногой, скрытая снегом, хрустнула сухая ветка.

Звук в тишине леса прозвучал громче выстрела.

Стая сорвалась с места мгновенно. Без предупреждения. Без лая.

Это было не кино. В кино собаки лают, скалят зубы, бегут красиво, в рапиде. В жизни это была серая, смертоносная лавина. Молчаливая и стремительная. Живая волна из зубов и когтей.

Артем увидел, как вожак прыгнул. Дистанция сокращалась с пугающей скоростью.

– Огонь!!! – заорал Стас.

Грохнул выстрел. Ударная волна ударила по ушам.

«Сайга» плюнула огнем. 12-й калибр. Картечь.

Вожак, летящий в прыжке, словно наткнулся на невидимую стену. Его отбросило назад, перевернуло в воздухе. Он упал в снег мешком костей, но тут же попытался встать, волоча перебитые задние лапы.

Артем выхватил пистолет. Руки тряслись так, что он едва мог прицелиться.

Бах-бах-бах.

Пневматика.

Маленькие стальные шарики ударили по шкурам нападающих. Одна из собак взвизгнула, дернулась, но продолжила бежать. Это было как кидать горохом в танк.

– Стреляй! – орал он сам себе. – Стреляй, сука!

Они были слишком близко. Артем уже видел слюну, летящую с клыков.

Он понял, что сейчас умрет. Глупо. Уродливо. В лесу, в двух километрах от своего уютного офиса. Его разорвут, как ту бегунью.

– Ложись! – Стас толкнул его плечом, сбивая в сугроб.

Грохот стал непрерывным. Стас стрелял от бедра, веером, не целясь. Он работал как машина. Выстрел – передернул затвор – выстрел.

Картечь косила кусты, взбивала снег в кровавую кашу, рвала плоть.

Визг. Рычание, переходящее в бульканье. Запах сгоревшего пороха и горячего железа.

Внезапно все стихло.

Артем лежал лицом в снегу, боясь пошевелиться. В ушах звенело. Сердце колотилось где-то в горле.

– Живой? – голос Стаса был хриплым, спокойным.

Артем поднял голову.

Овраг превратился в бойню. Снег перестал быть белым. Он был разворочен, перемешан с грязью и кровью.

Вожак лежал в нескольких метрах. Его грудь превратилась в месиво. Остальные – кто-то лежал неподвижно, кто-то скулил и пытался отползти.

Стас подошел к подранку. Выстрел в упор. Скулеж оборвался.

– Чисто, – сказал он. – Контроль произведен.

Он перезаряжал карабин. Его руки в тактических перчатках двигались четко, экономно. Никакой дрожи.

– Вожак готов. Остальные разбежались. Без него они – просто собаки.

Он подошел к Артему, который все еще сидел в сугробе, глядя на дело своих рук.

Стас протянул руку.

– Вставай, брат. С крещением тебя. Теперь ты не просто теоретик.

Артем смотрел на протянутую руку. Она была в черной перчатке с обрезанными пальцами, пахла гарью и оружейным маслом.

Он взялся за нее. Рывок. Стас поставил его на ноги.

– Спасибо, – выдохнул Артем. Ноги были ватными.

– Не за что. Мы делаем одно дело. Мы – Братство. Запомни это, Артем. В этом городе, да и в этой стране, надеяться не на кого. Менты приедут только трупы описывать. Зоозащита будет собирать деньги на "лечение бедных собачек". А мы… мы делаем профилактику. Мы – антитела.

Они выбирались из леса молча. Темнело.

С этого дня Артем изменился. Тошнота прошла. Страх прошел.

На их месте появилась холодная, кристаллическая ясность.

Он понял, что «чистка» – это не просто разбрасывание отравы. Это не хобби. Это война. Война за выживание вида. Либо мы, либо они. Полутонов не существует.

Стас стал его наставником. Вергилием в этом аду. Он научил его не бояться крови. Он научил его смешивать яды. Он научил его ненавидеть профессионально.

– Жалость – это яд, – говорил Стас позже, в баре, опрокидывая шот водки. – Жалость разъедает волю. Если ты пожалеешь щенка сегодня, потому что у него "глазки грустные", завтра этот щенок вырастет, собьется в стаю и сожрет твоего ребенка. Арифметика простая, брат. Арифметика крови.

Артем впитал эту арифметику. Она была логичной. Она была жестокой. Она была единственно верной.

В коде нет места для жалости. Компилятор не плачет над ошибками. Он их исправляет.

И в стерильном мире будущего не должно быть места ошибкам.

Даже если у этих ошибок есть влажный нос и виляющий хвост.

Глава 4. Соседи

Дом был моделью общества в разрезе.

Девятиэтажная панельная коробка серии II-49, построенная в семидесятых для строителей светлого будущего, но заселенная строителями темного настоящего. Сотни бетонных ячеек, где кипела своя, отдельная жизнь, но все они были связаны общей кровеносной системой вентиляции, общей нервной системой слышимости и общим кишечником канализации.

Артем жил на девятом. Вершина пищевой цепи этого бетонного муравейника. Элита, которой не топают по голове.

Под ним, на восьмом, жила семья потомственных алкоголиков. Коля и Света. Их жизнь была циклична, как смена сезонов или фазы луны. Запой (зима), драка (весеннее обострение), бурное примирение (лето), тишина похмелья (осень). Артем знал их расписание лучше, чем график релизов Java. Если Коля начинал петь «Ой, мороз, мороз» в среду – значит, в четверг будет битва титанов с метанием посуды.

Справа, за стеной, жил Студент. Невидимый сосед. Его никто никогда не видел, но все знали, что он существует. Его выдавал только сладковатый запах дешевой гидропоники по пятницам и звуки «Dota 2» по ночам. «Мид проигран!», «Раки!» – доносилось из-за стены, как глас вопиющего в пустыне.

Но главным врагом Артема был не Коля с его вокалом и не геймер.

Главным врагом была Антонина Павловна с первого этажа.

Кошатница.

Главная жрица культа Бродячих Животных.

Хранительница Врат Ада.

Ее квартира, номер 4, была промзоной по производству биологического оружия. Запах начинался еще на улице, за пять метров до подъезда. Это был не просто запах. Это была физическая субстанция. Плотная, липкая смесь аммиака, протухшей вареной рыбы, кошачьих меток и старческого тлена.

Артем подозревал, что если начнется ядерная война, тараканы из квартиры Антонины Павловны не просто выживут – они мутируют, вырастут до размеров собак и построят новую цивилизацию, основанную на теократии Священного Минтая.

По слухам, у нее жило сорок кошек. Или пятьдесят. Никто не знал точно, потому что никто в здравом уме не заходил внутрь добровольно. Сантехники из ЖЭКа, которых вызывали, когда она топила подвал, выходили оттуда седыми и курящими, даже если до этого не курили. Они рассказывали страшные вещи. О горах мусора до потолка. О кошках, спящих на антресолях, на люстрах, в кастрюлях.

Антонина Павловна была женщиной без возраста. Ей могло быть и шестьдесят, и сто. Она ходила в вечном драповом пальто, похожем на солдатскую шинель времен Первой мировой, увешанном кошачьей шерстью как орденами и амулетами.

Каждое утро, ровно в 6:00, когда Артем только ложился спать после ночного кодинга, она выходила на охоту.

Нет, не убивать. Кормить.

Она выкатывала из подъезда тележку на колесиках (скрип-скрип-скрип – этот звук был будильником для всего двора). На тележке стояли ведра. В ведрах дымилось «варево».

Жуткая смесь из самых дешевых макарон «красная цена», рыбьих голов с глазами, куриных шкур и остатков супа со столовой, где работала ее подруга.

Она кормила всех.

Кошек у продухов подвала – это была первая линия обороны.

Голубей на козырьке подъезда – воздушная авиация (весь козырек был покрыт слоем помета толщиной в культурный слой Трои).

Крыс у мусорных баков – подземные партизаны.

И, конечно, собак. Тяжелая артиллерия.

Для Артема она была олицетворением Хаоса.

Она нарушала все мыслимые и немыслимые санитарные нормы. Она разводила антисанитарию с упорством маньяка.

Сегодня он встретил ее у почтовых ящиков. Избежать контакта не удалось. Лифт не работал (Коля с восьмого этажа вчера, видимо, пытался в нем перевезти рояль или просто блевал на панель управления).

– Артем, – ее голос скрипел, как несмазанная петля кладбищенской калитки. Она стояла в проходе, перекрывая путь к лестнице своей тележкой. – Ты опять не заплатил консьержке?

– Я плачу управляющей компании, – холодно ответил Артем, доставая из ящика счета за коммуналку. – В графе «Содержание и ремонт» все учтено.

– Черствый ты человек, – вздохнула она, поправляя вязаную шапку, из-под которой выбивались седые патлы. – Нелюдимый. Глаза у тебя злые, холодные. Как у волка. Смотри, Артемка, накажет тебя Бог.

– Бога нет, Антонина Павловна, – он попытался обойти баррикаду из ведер. Запах вареной рыбы ударил в нос, вызвав рвотный спазм. – Есть СанПиН 2.1.2.2645-10. И ваша квартира, а также ваши питомцы, его грубо нарушают.

– Ироды, – она перекрестилась мелким, суетливым крестом, похожим на отмахивание от мух. – Все бы вам запрещать, бумажки писать, убивать. А животинка, она тоже кушать хочет. Она Божья тварь. Она страдает.

– Крыса тоже Божья тварь? – спросил Артем, кивнув на мусоропровод, где слышалась возня.

– И крыса! – воинственно заявила бабка, выпятив грудь. – У нее душа есть! Святой Франциск и волку проповедовал, и птицам! А вы, компьютерщики, только в экраны свои пялитесь, души у вас нет, одни цифры!

Артем молча протиснулся мимо нее и пошел пешком на девятый этаж.

Спорить с фанатиками бесполезно. Это аксиома. Их вера непробиваема, как лобовая броня Т-90. Факты, логика, законы эпидемиологии – все это отскакивало от брони ее безумия, не оставляя царапин.

Именно такие, как она, создавали проблему.

«Кастрюлечницы». «Зоошиза». Опекуны.

Они создавали кормовую базу.

Биология, 5 класс. Популяция растет до тех пор, пока есть ресурс (еда). Если еды много – рождаемость повышается, выживаемость щенков растет.

Если бы не Антонины Павловны, стаи ушли бы из города в леса или промзоны в поисках пищи. Или их численность регулировалась бы естественным отбором (голодом и холодом).

Но армия безумных старух держала оборону. Они строили будки из картонных коробок и старых пальто. Они варили тонны каши. Они писали жалобы в прокуратуру на любой отлов.

Артем их не трогал.

Людей трогать нельзя. Это был его железный принцип.

Уголовный кодекс – это единственная священная книга, которую он чтил и соблюдал. Убийство человека – это баг, который невозможно пофиксить. Это `System Failure`.

Но он вел войну с последствиями их «доброты».

Вечером того же дня, возвращаясь с работы (из коворкинга, где он иногда появлялся ради имитации социальной жизни), он увидел у подъезда новую «фортификацию».

Под балконом первого этажа, в сухом, защищенном от ветра углу, стояла большая картонная коробка из-под телевизора. Заботливо устеленная старыми тряпками (чьими-то бывшими свитерами). Рядом стояли две миски: одна с молоком (которое замерзло), другая с кусками той самой «докторской» колбасы.

«Приглашение к столу», – подумал Артем. – «Отель «Ритц» для блоховоза».

В коробке никого не было. Пока.

Но это вопрос времени. Через час здесь будет лежать сука со щенками. Или стая придет на запах.

Артем огляделся. Двор пуст. Камера на подъезде смотрит в другую сторону (он сам проверял слепые зоны).

Океа.

Он достал из бокового кармана рюкзака баллончик. Не перцовый для самообороны. Другой. Спрей «Антигадин» для кошек, усиленный собственной смесью эфирных масел цитрусовых и хлорки.

Жгучая, невыносимая вонь для любого собачьего носа. Для человека пахнет просто лимоном и бассейном. Для собаки – как удар напалмом по обонятельным рецепторам.

Он щедро полил коробку изнутри. Тряпки. Землю вокруг. И – контрольный выстрел – прямо в миску с колбасой.

Собака почувствует этот запах за пять метров. Она не подойдет. Она не ляжет в эту коробку, даже если будет умирать от холода. Инстинкт не позволит.

Гуманно?

Вполне.

Никто не умер. Никто не отравился. Просто «место занято». Бронь аннулирована по техническим причинам.

Он поднялся к себе на девятый. Вымыл руки.

Включил свет на кухне.

Жизнь была борьбой за территорию. Антонина Павловна метила территорию мисками и коробками. Он метил ее химией.

Это был паритет. Статус-кво.

Холодная война местного масштаба за квадратные метры асфальта.

И в этой войне он не собирался сдавать позиции.

Потому что если сдашь двор – завтра они будут в подъезде. Послезавтра – на лестничной клетке. А потом… кто знает?

Эволюция не знает жалости. Выживает сильнейший. Или умнейший.

Глава 5. Ошибка 404

Город жевал людей медленно, со вкусом гурмана, выплевывая косточки в виде окурков, использованных проездных и сломанных судеб на серый, затоптанный лед тротуаров.

Вечерний час пик – это время, когда пищеварение мегаполиса работает на полную мощность. Жернова метро перемалывали людской поток, выхаркивая на поверхность толпы уставших, злых молекул, которые тут же разбегались по капиллярам улиц, стремясь спрятаться в свои бетонные соты.

Артем вышел из метро «Орехово».

Ветер сразу ударил в лицо, как пьяный хулиган, бросив в глаза горсть ледяной, колючей крупы. Он поднял воротник пуховика, пряча подбородок. Шум Каширского шоссе смешивался с отборным матом таксистов-бомбил и зазывными криками торговцев шаурмой.

Симфония спального района. Звук, который можно записать и продавать как «Noise Ambient» для любителей депрессии.

Он шел против течения.

Все шли к свету, к теплу магазинов и подъездов. Он шел туда, где заканчивался свет витрин и начиналась тьма дворов-колодцев. Парк «Дубки». Пустырь за гаражным кооперативом, где подростки пили «Ягуар» и теряли девственность. Теплотрасса у школы, где ночевали бомжи.

Точки бифуркации. Места, где пересекались миры людей и зверей.

В правом кармане куртки лежали «посылки». Завернутые в три слоя целлофана, чтобы не впитали запах дешевого табака (Артем не курил, но пассивное курение у метро было неизбежно).

Собаки чувствуют запах лучше газоанализатора. Они умнее, чем кажутся. Они эволюционируют вместе с городом.

У третьего подъезда дома номер шесть сидела баба Валя. Она была как NPC, которого забыли убрать из локации разработчики. Местная святая и сумасшедшая.

Вокруг нее всегда была зона биологической опасности. Голуби, наглые и жирные, ходили по ее ботинкам. Кошки терлись о ее ноги.

– Идешь, Артемка? – проскрипела она. Глаза у нее были выцветшие, как старая эмаль. – А я вот Рыжика жду. Не приходил сегодня. И вчера не был.

– Не видел, – буркнул Артем, не сбавляя шага.

Рыжика он «убрал» на прошлой неделе. Кобель был агрессивным, кидался на велосипеды курьеров «Яндекс.Еды». Велосипедисты падали, еда рассыпалась, Рыжик жрал. Теперь Рыжик был частью гумуса в дальнем конце парка. Круговорот веществ.

– Холодно нынче, – вздохнула баба Валя ему в спину. – Померзнут души живые. Ой, померзнут…

«Души, – подумал Артем, сворачивая в арку. – У глистов тоже есть души? У вируса Эбола? У крыс, которые жрут проводку в машинах?»

Он вошел в зону гаражей.

Темнота здесь была густой, осязаемой. Она пахла мочой, ржавым металлом, отработанным машинным маслом и прелой листвой. Идеальный биотоп для паразитов.

Бросок.

Мягкий, почти неслышный шлепок о снег.

Бесформенная тень скользнула из-под забора. Хвост-маятник, дрожащий от холода и надежды. Собака, худая, как анатомическое пособие, обтянутое грязным мехом цвета дорожной жижи.

Она жадно, давясь, схватила колбасу. Даже не жуя.

– Кушай, – беззвучно шевельнул губами Артем. – Это тебе. В честь вторника.

Он не останавливался. Не смотрел.

Профессионалы не смотрят на взрыв.

Он знал физику и химию процесса. Через сорок минут начнется атаксия (нарушение координации). Собака подумает, что просто устала, что у нее кружится голова от голода. Ноги станут ватными. Она ляжет в снег, чтобы передохнуть. И больше не встанет.

Тубазид выключает мозг плавно. Гипоксия. Сон. Смерть.

Гуманно. Быстро. Бесплатно.

Артем сделал еще три закладки. У теплотрассы (там была стая из трех голов). У помойки (там всегда кормились пришлые). У школьного забора (профилактика).

Пакет опустел.

Миссия выполнена.

Возвращаясь к своему дому, он уже чувствовал привычную усталость – не физическую, а ментальную, свинцовую тяжесть выполненного долга. Фонарь над его подъездом моргал, словно азбука Морзе, передающая сигнал бедствия. «SOS… SOS… SOS…»

У самых ступеней, сжавшись в комок грязной шерсти, лежало Нечто.

Артем замедлил шаг.

Щенок.

Месяцев пять, не больше. Овчароид. Плод случайной, пьяной связи какой-то породистой суки и уличного проходимца. Одно ухо стояло торчком, другое висело, как флаг капитуляции.