Сад на краю весны

Дмитрий Головин

Сад на краю весны

Когда Анна ушла, мир не рухнул. Он просто стал глухим. Не к звукам – их осталось слишком много: плач ребёнка в соседней комнате, капли дождя по жести водостока, треск старого холодильника, – а к смыслу. Всё стало звучать, но ничего не значило. Или, может, наоборот – всё стало значить слишком много, и от этого стало невозможно дышать.

Это случилось в апреле. Не в октябре, не в январе, не в тот месяц, когда мороз сковывает даже слёзы, а именно в апреле – когда земля оттаивает, птицы возвращаются, а в воздухе пахнет надеждой. Но у Ани не осталось места для надежды. Она ушла в тихий, дождливый понедельник, когда в школе Катю отпустили пораньше из-за потопа в подвале, а Ваня принёс с дачного участка первые подснежники, ещё дрожащие от холода. Она поцеловала детей в лбы, сказала: «Вы – мои самые красивые цветы», – и ушла в ванную.

Игорь нашёл её через два часа. Он не кричал. Не бросился звонить в скорую. Он просто стоял на пороге, сжимая в руке детский рисунок, который Ваня нарисовал утром: «Мама и я, и солнце». На рисунке солнце было фиолетовым – потому что, как объяснил Ваня, «мама любит необычное».

Анна оставила записку. Одна фраза, выведенная аккуратным, почти каллиграфическим почерком, будто она боялась, что неряшливость испортит прощание:

«Прости. Я слишком устала быть светом».

Никаких «я люблю вас», никаких «не вините себя». Только усталость – такая глубокая, что, видимо, даже любовь к детям не смогла удержать её на этом берегу.

После этого Игорь перестал спать по ночам. Он сидел на кухне, глядя в окно, где туман стелился над палисадником, как забытое обещание. Он мыл посуду, пока кожа на пальцах не трескалась. Он гладил школьные формы, хотя Катя ненавидела гладить их сама. Он повторял себе: «Ты должен держаться. Ради них». Но никто не сказал ему, как держаться, когда внутри – пустота, а душа – в разрыве от боли, которую нельзя ни вылечить, ни выговорить.