Карминная метка

На самом деле мне нужно только одно – чтобы Айра позволила быть рядом. Но этого не будет, пока что точно нет.

– Что там вообще произошло? Ты какой-то взвинченный.

Тяжело вздыхаю. Обычно я не делюсь с ним личными проблемами, но сейчас… нужно выговориться. Тем более, контакт с Айрой у него явно лучше, чем у меня.

– Немного повздорили, – начинаю, вытирая остатки крови с рук. – Там, на складе… сорвался на нее.

– Из-за чего? – Тревор скрещивает руки на груди.

– Айра начала подстрекать, не послушалась приказа…

– И? – он делает вращательный жест рукой, подталкивая продолжать.

– И я на нее сорвался, – признаюсь. – Сказал лишнего. Она обиделась, похоже. Хотя в машине сказала, что все в порядке.

– Обиделась? – Тревор поднимает бровь. – На Айру не похоже. Она обычно взрывается сразу. Молчаливая обида – это что-то новое.

– Знаю, – вздыхаю. – Но я вел себя, как мудак. И это даже не обида, а… страх. Блять, она испугалась меня, Тревор, понимаешь? Случилось то, чего я больше всего не хотел. Ты знаешь, каким я становлюсь, когда взрываюсь.

– Но ты переживаешь за нее, ведь так? Думаю, она понимает это.

Не могу подобрать слова, чтобы объяснить, что во мне все выворачивается наружу, когда речь идет про нее. Что ради Айры я готов на все: на любое преступление, на любой риск.

– Ты все еще любишь ее? – прямо спрашивает Тревор.

Смотрю на него. Отрицать здесь что-то абсолютно бессмысленно.

– Да. Да, черт возьми, люблю. Только толку с этого? Она не подпустит меня ни на шаг. Я это уже понял.

– С чего ты взял? – Тревор щурится, будто что-то подозревает.

– Ты ужасный актер, – отвечаю с натянутой усмешкой. – Ты даже не пытаешься скрыть, что в курсе всего. Она тебе рассказала, да?

Смотрю на брата: он прикусывает верхнюю губу, жмет плечами и прячет руки в карманы. Качает головой, достает пачку сигарет, и протягивает одну мне, вторую же прикуривает сам.

Делаю затяжку. Взгляд невольно скользит к балкону Айры. Она стоит, опершись руками о балюстраду. Одинокая фигура в толстовке, слишком большой для ее хрупкого тела. Смотрит вдаль, затягиваясь. О чем она думает?

– Отец? – спрашивает Тревор. Голос звучит, как эхо из колодца. Мы оба прекрасно знаем, откуда растут корни.

Не отвечаю. Взглядом, как цепями, прикован к Айре. Она поворачивается, и наши глаза встречаются. Отчетливо ощущаю, как что-то внутри сжимается, словно готов упасть на колени и умолять ее о прощении. Но я стою, затягиваюсь сигаретой и киваю Тревору, не в силах произнести ни слова.

– Мне нужна твоя версия, – тихо, но жестко говорит Тревор. – Почему ты сбежал? Что такого отец тебе сказал? Ты, мать твою, жениться на Айре собирался.

Смеюсь, но это звучит горько, будто смех вырывается из меня против моей воли.

– Ты серьезно думаешь, что я расскажу тебе, когда даже Айра ничего не знает? – наконец смотрю на брата. – Ты же ее «лучшая подружка», Тревор. Не обижайся, но если я тебе все расскажу, Айра в этот же вечер тоже все узнает. Только твоя версия не будет правдоподобной, потому что ты неосознанно перевернешь все с ног на голову.

Он бьет меня кулаком в бицепс, и я чувствую, как боль растекается по руке, но это ничего не меняет. Усмехаюсь, и это движение губ кажется мне неестественным.

– Разберемся с Риккардо, и я все ей расскажу, а дальше она сама решит, как ко мне относиться.

Сигарета догорает, и я бросаю окурок на землю. Айра все еще смотрит на меня, и чувствую, как ее взгляд проникает под кожу, оставляя следы, которые никогда не исчезнут. Хочу подойти, обнять, сказать, что все будет хорошо. Но знаю – я ей нахрен не сдался.

Тревор молчит, обдумывая мои слова.

– Дай ей время, – прерывает тишину. – Она сильная, разберется, а ты просто будь рядом. Даже, если она этого не показывает, ей это нужно.

Киваю, хоть и не уверен, что все получится. Но слова Тревора дают мне слабую надежду.

– Спасибо, – устало тру переносицу. – За совет.

– Ты? И слово «спасибо»? Мне, наверное, это снится.

Пропускаю подкол Тревора мимо ушей и вновь бросаю взгляд на балкон, но Айры уже и след простыл.

– Нужно собрать всех. Айру ввести в курс дела, рассказать в деталях наш план. Также представить ей всех командиров и советников, рассказать, кто за что отвечает. С тебя отчет по Кливланду и количество покушений за эту неделю. Нужно обсудить подкуп избирательной партии. Нам выгодно будет, если на пост поставят нужного человека, чтобы мы смогли контролировать восточную часть побережья. И Айру нужно свозить на полигон, показать ей, как у нас все устроено.

– Я же говорил, все сделаю. Айру свожу, – отзывается Тревор с легкой усмешкой. – Не переживай, покажу ей все, что надо.

– Нет, – качаю головой. – Я сам. Нельзя все время прятаться за чужими спинами, налаживать контакт все равно придется.

– Знаешь, я скажу тебе только одно, – говорит он, потянувшись. – У Айры нет ненависти к тебе. Она злится, да. Обиделась. Не понимает, почему ты с ней так… Но это не ненависть, Андрес. Если ты думаешь, что можешь потерять ее – зря. Чем раньше скажешь ей правду, тем легче станет вам обоим.

Все слишком просто звучит со стороны.

– Она не готова, – говорю после паузы. – Ей нужно время. И мне тоже. Слишком рано говорить о чем-то. Спокойной ночи, Тревор.

– И тебе.

Захожу в дом, и тишина мгновенно давит на уши, словно их ватой забили. Сбрасываю пропитанную кровью куртку прямо на пол в прихожей, – плевать на порядок. Сейчас это последнее, о чем могу думать.

Медленно поднимаюсь по лестнице, и каждый мой шаг отзывается глухим эхом в пустоте дома. Движения выверены и автоматичны: пальцы сами нащупывают магазин, извлекают его, проверяют патрон в патроннике, и после щелчка предохранителя я кладу пистолет на поднос, что стоит на тумбе у перил.

Моя комната находится в конце коридора. Ее – тоже. Моя – с левой стороны, но ноги сами несут меня направо, и вот я уже стою перед ее комнатой, не в силах сделать ни шаг дальше.

Айра.

За этой преградой скрывается целый мир, отныне закрытый для меня. Знаю, что за ней сейчас бушует шторм – все те сдержанные эмоции, что она так тщательно оберегала, теперь вырвались на свободу: ярость, обида, горькое разочарование. И, возможно, та самая боль, от которой у меня внутри все сжимается в тугой, болезненный комок.

Хочется постучать. Просто узнать, как она. Сказать, что я здесь, рядом. Попросить прощения в сотый раз. Я поднимаю руку, и пальцы замирают в сантиметре от шершавой поверхности дерева, не в силах преодолеть эту невидимую стену. Что я скажу?

В памяти всплывают ее слова: «В следующие разы я не позволю чувствам взять верх. В конце концов, этот брак был нужен нам лишь для спасения, и ничего более». Была ли это ее последняя линия обороны? Отчаянная попытка оградить себя от меня?

Черт знает. Но я с жестокой, кристальной ясностью осознаю другое: сейчас она не хочет меня видеть. Ей нужно время, чтобы все это переварить, чтобы разобрать по кусочкам наш ночной кошмар и решить, что делать дальше. Опускаю руку. Бесполезно. Любое мое слово, любой жест будут восприняты в штыки – как слабость, как очередная попытка контроля. А контроль – это то, что она ненавидит во мне больше всего на свете.

Отворачиваюсь от ее двери с чувством, будто рою себе могилу, и бреду в свою комнату, тяжело волоча ноги. Закрываю дверь на замок и падаю на кровать лицом вниз. В голове крутятся обрывки фраз, как картинки из ночного кошмара. Кровь, огонь, крики. И поверх всего – ее взгляд. Взгляд Айры, полный такой боли и разочарования, что хочется выть. С телефона вибрирует «черный» канал – отчет Блейка по эвакуации: «стабилизировали, в операционной». Я ставлю беззвучный режим и швыряю телефон на тумбу.

Закрываю глаза, пытаясь заглушить этот внутренний хаос, вычеркнуть хоть на минуту прошедшую ночь.

Но сейчас… сейчас все, что мне остается – это ждать. Просто ждать.

Глава пятая

Айра

«Ночной воздух обжигает кожу, покрытую мурашками, но сейчас это последнее, что меня волнует. Стою на балконе в одной толстовке, пропахшей гарью, вдыхая едкий дым сигареты.

Глупо гасить одну отраву другой.

Внизу вижу Андреса и Тревора. Обсуждают что-то. Скорее всего, главная тема их разговора – я.

Интересно, как он меня сейчас выставляет перед Тревором? Легкомысленной дурой, которая чуть все не запорола? Или просто неудачным элементом, который нужно отшлифовать?

Смотрю на него и ловлю себя на попытке разобраться в собственном клубке чувств. Злость? Безусловно. Он снова пытался управлять мной, как пешкой на доске, забыв, что перед ним живой человек, а не солдат. Но под этим слоем гнева копошится нечто иное, что я отчаянно пытаюсь задавить.

Нежность.

Она поднимается теплой волной, и я гашу ее с той же безжалостностью, с какой тушат окурок о бетон.

Понимаю, что он так поступает потому, что боится. Боится за меня. Боится потерять контроль. И это, наверное, даже мило… если бы не было так опасно. Потому что, если я позволю себе почувствовать эту нежность, то пропаду. Растворюсь в нем, а этого я допустить не могу. Проще сделать вид, что между нами никогда и ничего не было.

В груди поднимается ярость. Бессильная, обжигающая ярость на него, на себя, на эту ситуацию. На то, что я вообще оказалась втянута в его мир, в его игру, в его порядок.

Глядя на Андреса, внутри все переворачивается.

Он красивый. Дьявольски красив, даже когда хмурится и стирает кровь с рук. И именно это делает меня еще злее.

Как я могу быть такой слабой рядом с ним?

Знаю, о чем они говорят внизу: о том, что нарушила правила, что поддалась эмоциям, что поставила под угрозу операцию. И они правы.

Черт бы их подрал, они правы.

Но, почему-то, это не утешает. Ведь дело не только в правилах и операциях, а в том, что я позволила ему увидеть мою слабость. Позволила понять, что чувствую к нему. И теперь я в ловушке собственного отчаяния.

Там, на лавочке, он был таким другим. На секунду я даже поверила, что между нами может появиться что-то большее. Что, возможно, я вновь смогу довериться ему. И мысли об этом сводят меня с ума.

Твою мать, у меня не выходит побороть это. За надуманной мной ненавистью к нему до сих пор скрывается неподдельная, измученная, израненная любовь. Именно это слово вертится у меня в голове, как заезженная пластинка. Я люблю его. Люблю. Люблю. Люблю. И ненавижу себя за это.

Тушу сигарету с такой злостью, что окурок разлетается в клочья.

Пора заканчивать с этим цирком. Нужно взять себя в руки. И когда ловлю на себе его взгляд, ухожу прочь.

Врываясь в ванную, захлопываю дверь с такой силой, что полотенце, висящее на крючке, падает на пол. Смотрюсь в зеркало – и вижу там не себя, а какое-то жалкое подобие: глаза красные и опухшие от сдерживаемых слез, зрачки расширены, словно у загнанного зверька. Лицо бледное, будто полотно, на котором кто-то грубо набросал эскиз безумия. Губы пересохшие, как у мученика, жаждущего глотка воды. Я выгляжу как сумасшедшая. И, может быть, ею и становлюсь.

Внутри все кипит. Ярость, обида, разочарование, страх… Все это сливается в один ком, который поднимается из живота, сдавливает грудь, перекрывает дыхание. Он подступает к горлу, требует выхода, и я больше не могу его сдерживать.

Хватаю упавшее полотенце и прижимаюсь лицом к нему. Кричу. Кричу во всю глотку, пока не садится голос, пока связки не начинают болеть, как будто их режут ножом.

Крик хриплый, сорванный, больше похожий на предсмертный вопль. Он вырывается из меня, как проклятье, как исповедь, как мольба о помощи.

Бью кулаками по кафельной стене. Раз за разом, с остервенением, пока не начинают болеть руки, пока костяшки не стираются в кровь.

Хочу почувствовать физическую боль, чтобы заглушить душевную, но это не помогает. Боль в теле лишь усиливает ту, что в сердце грохочет, создавая адский симбиоз.

Но самое страшное – я не могу убежать от себя. От своих чувств. От своей любви к нему. Она сидит глубоко внутри, словно ядовитая заноза, и отравляет изнутри.

Падаю на пол, обхватываю голову руками и начинаю рыдать. Горько, отчаянно, безутешно. Выплакивая всю боль, которая накопилась во мне за годы. Ту, что так тщательно скрывала.

Слезы обжигают щеки. Дыхание сбивается, становится прерывистым, судорожным. Кажется, что легкие сейчас лопнут от недостатка кислорода.

Я шепчу его имя. Тихо, едва слышно. Будто молитву, словно проклятие.

Андрес… Андрес… Андрес…

Ненавижу его. Ненавижу себя. Ненавижу этот мир.

Сердце колотится, как бешеное, отбивая какой-то безумный ритм. Кажется, оно сейчас выпрыгнет из груди.

Пытаюсь сделать глубокий вдох, но выходит только короткий, поверхностный глоток. Словно кто-то навалился сверху, придавив грудную клетку.

Воздуха катастрофически не хватает. В голове начинают кружиться обрывки мыслей, воспоминания, образы.

Все смешивается.

Вспышки света, звуки взрывов, окровавленное лицо Колина, взгляд Андреса, полный злости.

Паника накрывает. Комната плывет. Стены сжимаются, пол уходит из-под ног. Подгибаю колени и сажусь на пол, чтобы не грохнуться.

Вдруг всплывает образ Андреса. Его лицо, голос, прикосновения. И это почему-то успокаивает. Закрываю глаза и представляю его рядом. Его сильные руки. Его голос: «дыши». Открываю глаза и смотрю на кран, откуда капает вода. Одна капля… Вторая … Третья…

Делаю глубокий вдох. Медленно выдыхаю. Еще раз. И еще.

Постепенно дыхание выравнивается. Сердцебиение замедляется. Комната перестает вращаться.

Я все еще напугана, но уже не так сильно.

Все еще больно, но выходит держать это под контролем.

Ничего не изменилось. Я все еще легко успокаиваюсь из-за него, даже если его нет рядом. И именно это бесит сильнее всего.

Хочу проснуться. Хочу, чтобы все это оказалось дурным сном. Хочу снова чувствовать себя свободной.

Но знаю, что это невозможно, что я уже изменилась, что он оставил свой след в моей душе, и теперь мне придется жить с этим.

И только эта мысль заставляет меня кричать еще громче.»

Сознание возвращается медленно, словно пробирается сквозь густой туман. Тело налито свинцом, каждый мускул ноет. Голова тяжелая, в висках стучит. Открываю глаза и вижу размытый потолок. Сколько я спала?

Тянусь к тумбочке, нащупывая телефон. Экран вспыхивает и режет глаза. Одиннадцать утра. Господи, я проспала пять часов, но по ощущениям – словно не спала вовсе.

На экране два пропущенных от «блок-поста» и одно сообщение от Тревора: «Ты в порядке?».

Поднимаюсь – и тут же замираю. На прикроватной тумбочке стоит букет белых тюльпанов. Их стебли перехвачены изящной зеленой тесьмой, завязанной в чересчур аккуратный бант.

Их аромат, нежный и ненавязчивый, тут же заполняет комнату. В груди сдавливает. Легкая грусть, смешанная с удивлением, пробирается под кожу, растекаясь по телу.

От кого они? Хотя зачем спрашиваю – и так понятно.

Но сейчас одних цветов мало. Слишком многое рухнуло, слишком многое оказалось сломаным между нами.

Подхожу к букету и осторожно касаюсь лепестков кончиками пальцев. Они нежные, бархатистые, словно живые, но холодные на ощупь. Белый цвет символизирует чистоту, невинность… Как иронично.

Ни одной записки.

– Трус.

Вспоминаю его слова, взгляд, гнев. Вспоминаю, как он кричал на меня и как пытался защитить.

Грусть внезапно сменяется горячей, едкой, обжигающей изнутри обидой. Обидой на саму себя. Потому что это я позволила себе слабость, опустила защиту – и он тут же ею воспользовался.

Отдергиваю руку и отворачиваюсь от букета. Не хочу принимать эти знаки внимания. Не хочу, чтобы он думал, что все можно исправить с помощью цветов.

Да какие, к черту, вообще цветы, когда между нами – выжженная земля?

В ванной я включаю воду, делая ее намеренно ледяной, и с силой провожу мокрыми ладонями по лицу, снова и снова. Холод обжигает кожу, заставляя взбодриться, прогнать прочь последние остатки сна.

Вытираюсь полотенцем, которое вчера отчаянно приняло на себя удар моей истерики.

Наношу слой тонального крема, чтобы скрыть темные круги под глазами. Тщательно растушевываю, чтобы не осталось ни единого следа. Затем наношу немного румян, чтобы придать лицу хоть какой-то цвет, и немного туши, чтобы сделать глаза более выразительными. На губы же ложится оттенок темной вишни.

Собираю волосы в высокий пучок, стягивая их как можно туже. Хочу выглядеть собранной и сосредоточенной. Никаких распущенных волос, никаких небрежных локонов.

Надеваю свои любимые черные джинсы, свободные на фигуре, и водолазку серого цвета с высоким воротником. Удобно и практично. Ничего лишнего, никаких ярких цветов и отвлекающих деталей. На ноги же натягиваю кроссовки. Проверяю карман – нож-складник на месте.

Пальцы уже сжимают дверную ручку, когда взгляд сам собой отскакивает к тумбочке. Эти белые тюльпаны, застывшие в изящной вазе, как невысказанное извинение, как вопрос, на который у меня нет ответа. Выбросить – кажется жестоким, оставить – словно согласиться на его молчаливые правила.

Выхожу в коридор, пытаясь оставить эту немую сцену позади. Но тишина в коридоре словно давит на уши, заставляя снова и снова возвращаться к одной и той же мысли.

Что-то не так. Что-то не закончено.

Останавливаюсь, закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Пытаюсь сосредоточиться на задаче, которая ждет впереди, но тщетно. Образ белых тюльпанов, оставленных на тумбочке, преследует меня.

И я сдаюсь.

Разворачиваюсь и шагаю обратно. Останавливаюсь в дверном проеме и смотрю на них. И ненавижу. Ненавижу его за то, что он снова ворошит во мне то, что я пыталась похоронить.

Подхожу к тумбе и беру тяжелую вазу с тюльпанами в руки. Холодное стекло обжигает пальцы. Подойдя к балкону, открываю дверь. Свежий ветер врывается в комнату, принося с собой запах дождя и земли.

Поднимаю вазу, наклоняю ее над перилами балкона и выливаю воду на улицу. На секунду мелькает мысль о том, что внизу кто-то может быть, но уже поздно.

Затем, одним резким движением, выхватываю тюльпаны из вазы и выбрасываю их за перила. Не смотрю, как они падают. Не хочу видеть, как разбиваются о землю. А вот вазу оставляю, а то еще ненароком убью кого-нибудь.

Спускаюсь по лестнице, стараясь не издавать ни звука. Сейчас мне меньше всего нужна его компания.

Андрес сидит за кухонным столом, сжимая в руках чашку с кофе. Ненароком смотрю на него и вижу, какой он уставший. Очень уставший. Смотрит в одну точку, словно там скрывается ответ на какой-то важный вопрос. На столе планшет с открытым досье, а рядом разряженная рация и распечатка по Кливленду.

– Доброе утро, – бормочу и прохожу к холодильнику. Достаю бутылку воды, открываю и жадно пью, стараясь утолить не только жажду, но и нервное напряжение.

Чувствую его взгляд: тяжелый, цепкий, будто руками дотрагивается до шеи. Стараюсь делать все тише, как будто от этого что-то изменится. Ставлю бутылку на стол, беру чашку, насыпаю кофе, заливаю кипятком. Он все молчит, и это молчание лезет под кожу хуже любого упрека.

– Как Колин?

– Живой. Это главное. Хирурги его взяли ночью.

Поворачиваюсь, чтобы достать молоко из холодильника, и опять натыкаюсь на него. Боже, помоги мне. Игнорирую его эмоции и добавляю в кофе молоко, помешивая ложкой. Беру кружку и сажусь напротив него.

Сажусь напротив, обхватываю кружку ладонями. Что теперь говорить? В голове пустота, только стена между нами. Дистанция – вот единственное, что я могу удержать. И почему-то даже это кажется невозможным.

– Вы совсем охерели?! – Тревор врывается в комнату, словно ураган, срывающий все на своем пути.

Его волосы мокрые, на футболке темные пятна от воды, а в белокурых прядях застряли лепестки тюльпанов, которые я с этого гребаного балкона выбросила буквально несколько минут назад. И не могу сдержать смешок. Господи, да он выглядит как жертва цветочной атаки!

Прикрываю рот ладонью, но смех все равно вырывается наружу. Андрес, сидящий напротив меня, поднимает бровь и медленно поворачивает голову в сторону Тревора, словно пытаясь понять, что за странное существо появилось на нашей кухне.

Интересно, он догадался, что это моих рук дело? Взгляд Андреса скользит по мне, и я пожимаю плечами, делая вид, что совершенно ни при чем.

– Извини, Тревор, – стараюсь удержать улыбку, которая так и норовит превратиться в настоящий хохот.

Смотрю на Андреса, – он не сводит с меня взгляд. Ситуация действительно смешная, и хоть что-то смогло заполнить пустоту в моей голове.

– Зачем выкинула цветы?

– Андрес, а что не так? Я понятия не имею, от кого этот букет. Никаких опознавательных знаков. Никаких записок. А я, вообще-то, замужняя девушка. Не принимаю цветы от незнакомцев.

Внутри торжествует маленькая стерва.

Игра началась, Андрес. Посмотрим, как ты в нее сыграешь.

Андрес тихо смеется, его глаза блестят от понимания. Он явно уловил мой тон, полный иронии и легкого издевательства. Кивает, поддерживая игру.

– Я тебя услышал. Правильно поступаешь. Мало ли, может, этот незнакомец давно влюблен в тебя, а ты замужем.

В интонации легкая угроза, прикрытая шуткой. Он никогда не признает свою вину напрямую. Слишком горд.

– Тогда этому незнакомцу ничего не светит. Цветами, пусть и моими любимыми, он ничего не добьется.

«Даже если этот незнакомец – ты, Андрес», – мысленно добавляю, наблюдая за тем, как его губы слегка сжимаются. Кажется, я задела его за живое.

Тревор, тем временем, подходит к столу и хватает кухонное полотенце. Он вытирает лицо и волосы, но лепестки тюльпанов, словно приклеенные, остаются на месте. Пытается выпутать из волос остатки цветов, попутно проклиная все на свете, и это зрелище заставляет меня снова едва сдерживать смех.

– Знаете что, – начинает он, бросая полотенце на стол. – Можно ваши ролевые игры не будут касаться меня? Вообще-то, я надел эту чистую футболку только сегодня утром, мать твою.

– Ты попал под горячую руку, – говорю я, поднимая кружку с кофе и делая глоток. – Извини.

– Ладно, проехали, – вздыхает Тревор, отворачиваясь от меня. – Я вообще-то пришел сказать, что мы вышли на предвыборный штаб через фонд и медиа агентство. Кассу же подпитали третьими руками.

Андрес кивает, отпивая кофе. Замечаю, как его взгляд на мгновение задерживается на моих руках, лежащих на столе. Он видит сбитые костяшки. Легкое беспокойство мелькает в серых радужках прежде, чем он снова поворачивается к Тревору. Это не ускользнуло от меня.

– Отличные новости. Нам как раз нужна информация по южной части Вашингтона, – говорит Андрес, ставя чашку на стол. – Мелисса приезжает через неделю. Готовься, ожидаются сложности. Как видишь, я не шучу, – он смотрит на меня.

Сволочь.

Тревор фыркает и уходит из кухни, громко хлопнув дверью.

Не дожидаясь, пока Андрес что-то скажет, резко поднимаюсь из-за стола, хватаю свою кружку и направляюсь к раковине. Нужно чем-то занять руки, отвлечься от его взгляда.

Прохожу мимо него, стараясь не задерживаться рядом, но он успевает перехватить меня за руку. Его пальцы сжимают запястье не больно, но уверенно.

– Это что? – спрашивает тихо, кивнув в сторону костяшек.

Выдергиваю руку.

– Ничего особенного, – пожимаю плечами, стараясь говорить как можно более непринужденно. – Просто немного поцарапалась. На плитке в ванной слишком шершавые швы.

Он не верит мне, вижу это по глазам. Понимает, что я вру. Андрес знает меня слишком хорошо и слишком давно.

– Ты знаешь, что можешь поговорить со мной?

Его голос звучит почти умоляюще.

– Мне не о чем с тобой говорить, – отвечаю, упорно глядя в сторону.

Пытаюсь держать дистанцию, ведь обещала, что больше не буду проявлять чувств. Господи, ну почему это так сложно.

– Ты злишься на меня. Пытаешься отдалиться, – говорит он. – Я знаю, прекрасно понимаю. Но, пожалуйста, не причиняй себе вред.

Его слова задевают меня за живое. Чувствую, как ком подкатывает к горлу, и я начинаю дрожать, но не позволяю себе показать это.

– Я жду тебя на улице, – говорю, не обращая внимания на его предыдущие слова. – Тревор сказал, что ты покажешь мне полигон и штаб.

Выхожу из дома и торопливо иду к машине. Дворецкий отдает мне ключи, но я сажусь на пассажирское сиденье и отбрасываю ключи на водительское. Спустя несколько минут Андрес садится рядом. Молча включает двигатель, и мы трогаемся с места.