Эйфория и тени

Нина Щербак

Эйфория и тени

От автора

О тексте, интерпретации, интересах.

Что Вы считаете в жизни самым интересным и почему?

Это ужасно, но я считаю в жизни самым интересным творческую работу. Мне кажется, что нет ничего интереснее. Другая реальность позволяет творить чудеса. Это относится и к преподавательскому работе, и к книгам, и к лекциям, и к онлайн курсам.

Расскажите о Ваших любимых книгах.

Я затрудняюсь назвать все. Мне кажется, что самые любимые книги это те, которые оказали такое влияние, что захотелось следовать их канве в жизни. Хотя, по большому счету, копировать книги в жизни – очень наивная идея, из прошлого. Но в некотором смысле, если идеал хороший и достойный, то подобная практика превращается в воспитание, и правильного воспитания. Из многих книг я бы назвала, например, «Мелкого беса» Федора Сологуба, романы Ивана Тургенева, повесть «Петербург» Андрея Белого, «Повесть о Сонечке» Марины Цветаевой, рассказы Стефана Цвейга, роман Ивлина Во «Возвращение в Брайдсхед».

Почему именно такой выбор?

Литературный выбор часто диктуется чисто субъективными ощущениями. Мы же не всегда знаем, почему нам нравится та или иная музыка? И очень важно, как и кто рассказывает Вам об этих книгах. Я, конечно, всегда старалась проживать книги, пытаться ощутить их, но это не всегда уместно. Каждое произведение нельзя прожить, но какие-то вещи остаются в сознании.

Вы имеете в виду русскую классику?

Мне кажется, что русское самосознание воспитано во многом русской классикой. Идея «тургеневской девушки», и так далее. Это идеал, который закладывается в раннем возрасте. Письма Татьяны Лариной, или бедная Лиза Карамзина… Поэтому Иван Тургенев для меня – это автор, который создал идеализированное представление о жизни, слишком надломленное, тем не менее, мною очень любимое. Тургенев ведь, насколько я знаю, был сам в положении человека глубоко несчастного и постоянно безнадежно влюбленного. Я всегда вспоминаю, как посещала под Парижем поместье Буживаль, куда он последовал за Полиной Виардо. Туда, где он жил в квартире, болел и радовался только тому, что слушал, как эта оперная дива ходила по своей квартире наверху, совсем близко от него. То есть, в некотором смысле, получается, что литература нас формирует, а потом это формирование – заканчивается, когда Вы понимаете, что текст был продиктован собственной жизнью автора, собственными травмами. При всем при этом, не любить потом эти произведения очень сложно.

Вы говорили о Чехове?

Я недавно перечитывала не только Тургенева, но и Чехова. Меня поражает до какой степени потрясающей становится его недоговоренность, мизансцены, нестыковки, молчание, нервность, оборванные струны. Чехов настолько инноватор, экспериментатор и ценитель жизни, что становится жутко и страшно, и удивительно прекрасно от одной мысли, что Вы погружаетесь в это русское ощущение жизни, без надежды, и все равно с какой-то сиюминутной возможностью выживания.

Английская литература, вернее, литературоведение, позволю себе сказать, иногда в этом плане идет несколько впереди. Там стараются заглянуть вглубь текста, ощутить его потайные коды. Например, в направлении постколониальная литература есть такая тенденция – развенчивать старые идеалы. Идеалы стагнации и стереотипов. Если для XIX века считалось, что в романе «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте особый интерес представляет собой Джейн с ее бесконечной любовью к мистеру Рочестеру, рыцарю и кумиру, то в романах постколониальной литературы, возникает такая фигура как автор Джоан Рис, которая пишет роман «Широкое Саргассово море». В этом романе история рассказывается от лица первой жены мистера Рочестера, креолки, которую автор Шарлотта Бронте в известном романе XIX века – сожгла на чердаке. Новый роман – это история становления юной креолки, а не белого британского колонизатора, ее собственная судьба, вне колониальной зависимости, собственная идентичность.

Если под этим углом посмотреть на русскую классику, возникнет огромное количество вопросов, которые очень болезненно обсуждать. К примеру, с точки зрения психоанализа классики литературы все попадают под определенные комплексы. И даже Пушкин – под комплекс кастрации, то есть страха. Этот страх – как считают литературоведы психоаналитического направления, диктует паттерны поведения, расстройства, безнадежности, томления, которые могут возникать в произведениях русских авторов.

Пушкин, конечно, совершенный гений, светлый гений, поэтому дело не в комплексе, а в том, что подобная неуверенность в себе в общем-то характерна для русского человека. И с этим не то, что нужно бороться, но принять это, понять, может быть, внести коррективы.

Или другой пример. Русские символисты. Такие удивительно красивые, чудесные стихи. Когда вы смотрите психоаналитическую трактовку, вы видите, что им присвоен термин «истерия», то есть в некотором смысле – преследование несуществующего идеала. Подобный «приговор» нисколько не снижает красоты поэзии Блока или Цветаевой, но дает определенные ответы, следует ли этим идеям следовать в жизни.

А Марина Цветаева?

О Цветаевой мне сложно говорить, потому что ее поэзия – настолько сильно отличается от любой другой, настолько пронизывающе гениальна и сильна, что в общем-то ей и правда – нет равных. Ее Иосиф Бродский выделяет среди четырех золотых имен мировых поэтов. Тем не менее, в процессе представления этой поэзии складывается определенный паттерн поведения, который может не то, что навредить, но принести очень большие страдания. Умный человек это хорошо понимает. При всем при этом, когда я читаю «Повесть о Сонечке», или даже смотрю художественный фильм о Цветаевой, конечно, не попасть под ее очарование и губительную силу очень сложно.

Культура, таким образом, насколько спасает, настолько она может быть губительна.

А современный мета-модерн?

Да. Именно поэтому в современную эпоху возникает мета-модерн. Это искусство – новое, наивное, приземленное, якобы искреннее. Это смесь комиксов и ностальгии, постоянное раскачивание от серьезного к ироничному, и обратно. При всем при этом, только такой паттерн неоромантики и неореализма дает возможность выживания.

Вот почему наше молодое поколение более приземленное? Скорее всего из-за того, что им удается не пользоваться романтической амплитудой чувств, они более практичны. Яркий пример этого – роман моего любимого писателя Э.

Лу «Во власти женщины». Э. Лу – норвежский писатель, который пишет «обвязками», как сценарист. Он пишет обвязками и создает в тексте сцены.

Но история его любви – словно приземлена. Он, например, когда рассказывает о своей подруге Марианне, пишет весьма «неромантичные вещи», хотя чувств у него море. Долго рассказывает, как Марианна выбирает красное вино, и как она просит его комментировать вкус этого вина. Он, будучи мужчиной сдержанным, как все скандинавы, не знает, что делать. Поэтому – начинает давать односложные комментарии. Марианна требует большего! Наконец, наш герой вынужден сказать, что это дерзкое вино, как уверенный в себе, нормальный мужчина просто поддакивает женщине, только бы она успокоилась. Но Марианна, не замолкая, требует еще дополнительных эпитетов. В этой борьбе и попытке понять друг друга – мужчине и женщине – много от современного положения вещей, когда личное взаимодействие становится главенствующим.

Другой яркий эпизод Э. Лу вот такой. Герой просыпается ночью и говорит, что плачет от любви, а когда встречает Марианну с новым парнем, бросает только единственную фразу: «Встретил ее с компьютерщиком. Он мне не понравился». Вместо того, чтобы, как в былые времена, набить ему физиономию. То есть вся амплитуда чувств снижена.

Мета-модерн действует в искусстве потому, что он приходит на смену прошлым эстетическим ценностям, но в искусстве всегда действуют такие понятия как гибридность и амбивалентность.

А Стефан Цвейг?

Это все авторы прошлых поколений, это очень сильная романтизированная проза. Она романтизирована идеей абсолютов. Стефан Цвейг переживал колоссальные трагедии в своей жизни, уехал в конце жизни с женой в Америку, потом в Бразилию, где покончил жизнь самоубийством. Тем не менее, его проза – это своего рода эталон истории чувств, в общем-то ушедших из повседневности, относящиеся к военному времени, совсем к другой эпохе.

А когда наступила эта эпоха перелома?

После Второй мировой войны в Европе поменялись ценности. Они очень сильно поменялись, потому что после Второй мировой войны нельзя было говорить о жизни и любви, как было до Войны. После страшной трагедии, которая обрушилась на Европу, художники, музыканты, поэты изобретали совершенно иные методы и способы жизни своих произведений. Была заново построена система ценностей в искусстве, заново сформирована. В Америке были такие писатели как Теннесси Уильямс, который написал «Трамвай „желание“», в котором словно воочию мы увидели, как образы прошлого в лице Бланш Дюбуа (в одноименном фильме играла замечательная актриса Вивьен Ли) – гибнут. Героиня попадает в сумасшедший дом, не в состоянии вынести, что ее идеалы рухнули. Перья, кинематограф, влюбленности – рушится все. На смену приходит ценность в виде грубости, насилия и животной машины, в лице главного героя. Вот такие перемены.

Как это было отразить в искусстве? В искусстве появляются совершенно иные формы воздействия, новые формы жизни, которые рушат старые стереотипы.

Например?

Например, появляется понятие «новая музыка». Новая музыка рушит привычные схемы. Я заимствовала понятие новой музыки у музыкантов, своих лучших и дорогих друзей. Там возникает целый ряд удивительных инноваций, которыми художники и музыканты пользуются. Они пользуются тем, что форма произведения претерпевает изменения. Появляются, например, понятия мультипликации, аккумуляции – они становятся важнее привычной репрезентации. То есть произведения искусства коренным образом трансформируются.

И?

Современный автор пытается все примирить. Оппозиция – парадигма прошлых времен. Музыканты всегда пытались все примирить, но послевоенное время диктовало совершенно иные условия. Поэтому, кстати, в постколониальной теории литературы появляются понятия гибридности и амбивалентности. Это ближе к истине. Нет жестких оппозиций. Нет привычных схем. Если изображена ярках сцена на картинке – она не связана совсем с этическими нормами. Это форма воздействия. Искусство должно ранить – вот лозунг послевоенного времени. Поэтому меняются и механизмы восприятия.

А текст?

Любой текст претерпевает ре-интерпретацию. Каждый раз при чтении текст высвечивает для читателя новые значения. Есть такие еще «зоны не-комфорта» в психоанализе. Эти «зоны не-комфорта» – слова и мотивы, которые задевают при чтении. Своеобразные «зеркала» психики, которые говорят, где находятся зоны травмирования у читающего. Так вот, если хоть какая-то идея, или слово, или логика не нравится, это часто не объективное знание, а субъективное. Можно задуматься – почему не нравится.

А правильный подход – стараться во всем видеть хорошее, в любой ситуации, в любом тексте. Отстраняться от него. Проживать книги можно и нужно иногда, но не до степени потери сознания. Отстранение позволяет оценить ситуацию более здраво, сделать выводы в отношении будущего.

«Газета Лит-ра, Москва, 2024, от 19 сентября 2024»

Волны бьются

– Конечно, я очень переживаю. – Фиолетта сидела на своем обычном месте на балконе и смотрела на море, которое не то, что плескалось, а даже совсем и не двигалось, настолько гладь была спокойна и тепла. В воздухе не просто не чувствовалась осень, в воздухе парил какой-то невероятный зной, от воспоминаний, историй, и того красно-желтого света, который поднимался над морем.

– О чем? – люминесцирующий экран весь напрягся, и показал огромные буквы, написанные розово-серым цветом, наискосок.

Фиолетта запнулась, не могла и слова сказать. А что можно было говорить? Перед отлетом она все сообщения удалила, фотографии стерла, рассердилась на всех и на вся, и потом от этого самого вообще взяла да и разрыдалась, а потом все плакала, плакала, весь перелет, один-второй-третий, пока, наконец, не села на паром, который привез ее на искомый остров, с запахами кедра, моря, соли, фруктовых деревьев и первобытных сообществ.

Плакала она почему-то по красивому юноше, плакала по его юношеской чистоте, странной невинности, от которой давно отвыкла, как ей казалось. Плакала, расстраивалась, что обидела его, ужасалась, что он мог о ней подумать. Потом вдруг поняла, что совершенно, вот, точно знает, что он ее совсем не любит, ни капельки. От этого она расстроилась еще больше, и все плакала, плакала, не могла остановиться.

В Турции все было прекрасно, таможню она прошла быстро. Турки, как обычно, продавали все, что только могли, повсюду были видны лавки, и пряные вкуснятины. Она залихватски стала выбирать кофе, а потом пошла в магазин духов, и натурально вылила на себя штук десять различных флаконов, опрокинув их, один за одним, себе на платье. Запах стоял какой-то совершенно по-восточному обворожительный. Она все прыскала эти духи на себя и прыскала, а потом перешла в мужской отдел Chanel и снова прыскала на себя уже мужские духи, как будто бы хотела вобрать в себя все запахи Вселенной.

Объявили рейс, и она шла по этому огромному турецкому аэропорту, таща за собой чемодан, и все расстраиваясь, расстраиваясь еще больше от этого юноши, который ей так понравился, и от того, что он ей совершенно точно крутил голову, не понимая, что она как-то попалась на его эти выверты, внимания, смены настроения, и такую обворожительную физиономию.

«Сдался ты мне, сдался! Ни фига не сдался!» – повторяла она про себя, понимая, что не просто злится на него, а просто негодует, что есть мочи. От напряжения, она почувствовала, что снова слезы наворачиваются на глаза. Она что изо всех сил завопила на проходящего мимо парня, заорала, как резанная, обзывая его последними словами, и вся, сотрясаясь от негодования.

Сложность была в том, что она, Фиолетта, уже была страстно влюблена, в совершенно юном и далеком возрасте, и сейчас удивлялась на то, это ее чувство, словно возвращалось. От этого ей было и смешно, и грустно, а самое важное – дико обидно все-все, что Юрочка упорно ей рассказывал, навязывал, не спрашивая, заинтересована ли она вообще таким общением.

Юрочка в основном общался с интеллектуалами, писателями, прозаиками, которых она терпеть не могла. За их неинтересную, полную интриг и нечистоплотности, жизнь, за их влюбленности, романы, придумывания, и совершенно несерьезное отношение друг к другу и к другим. Ей все время хотелось сказать Юрочке: «Ой, Юрочка! Давайте мы поедем с Вами куда-нибудь, просто поболтаем вместе! Зачем мне ваши писатели, ваши победы, ваши эти идеи, или политика? Меня это не то, что не интересует – мне это скучно, до смерти!»

Так говорила сама себе Фиоллета, пока, наконец, не вышла в Афинах, где жара была совершенно адская, и просто парило так, как ей не снилось, всю ее долгую жизнь. Там же она познакомилась со странной женщиной, с внуком, которая стояла с ней вместе в очередь на автобус, терпеливо объясняя какой-то американке, что она молода всегда, как Скарлетт ОХара, и совершенно не собирается плюхаться в компании с инвалидами, а собирается шикарно отдохнуть и провести роскошное время на море.

Позвонили с работы. Фиолетта долго прислушивалась к последним новостям, о том, что ее лучшая подруга ее хотела сдвинуть с работы, о том, что лучший друг говорил о ней какие-то небылицы, о том, что ее счет был вскрыт, а финансы переданы кому-то еще, в общем обо всем, о чем она совершенно не хотела слышать.

На автобусе она ехала с молодым парнем из Пакистана. Парень был настолько приветлив, что она даже не поверила, с грустью ощутив, что узнавала в этой приветливости что-то сродни другой цивилизации. «Так странно, и это при том, что Пакистан был частью Индии, которую колонизировали, там погиб миллион людей в 1947 году, страна была под гнетом Великобритании, и теперь, оказывается, что этот самый парень, такой простой, во всем, что он делает, такой обходительный, воспитанный, милый, хоть и живет в беднейшей пакистанской деревне, и именно вот с этим вот молодым парнем, который так естественно и дружественно трогал ее за руку, было то самое понимание, о котором она так долго мечтала».

Встретили ее не просто дружелюбно. Как родную. Фиолетта, в этом маленьком критском городке, ощущала, как с нее спадала какая-то шелуха, спадало все то наносное, что так давно мучило ее, все становилось просто и понятно, как будто бы шум волн уносил куда-то в никуда все печали и страдания прошлого.

Она вышла на набережную, и шла – шла вдоль берега, глядя на красное солнце, наслаждаясь, как оно садится в воду, догорая зеленым огоньком, как ей мечталось когда-то во сне, где она видела синие мечети, горящие над водой, странные лики потустороннего, блики солнца на воде, и невероятных чудовищ где-то на дне моря или океана.

На Крите она познакомилась с Иваном Горным, который был особым человеком в ее жизни. Совершенно русский, но на одну четверть англичанин и француз, немного японец, Иван Горный в какой-то момент произвел на нее невероятное впечатление. Своими ухаживаниями, отношением, ревностью и тем чувством «своего и родного», которое так трогало ее в нем, так удивляло, и даже не давало покоя. Иван был непростым человеком, характерным, иногда тяжелым в общении, но все же что-то всегда подсказывало ей, что она нужна Ивану, что она может как-то помочь в его непростой жизни, которая заключалась в постоянных переездах, отъездах, работе, и нескончаемом движении, которое чувствовалось во всем его теле, и особенно в голове.

Сидя вечером и глядя на море, со своего балкона, она вспоминала каждый момент жизни, думая о том, как много и хорошо она общалась, скольких людей повидала, и как замечательна жизнь, которая последнее время была очень непроста.

«Пусть Юрочка все-таки напишет», – мелькнуло у нее в голове, словно шальная мысль, которую она все время отгоняла, тайно проникла в ее мозг, наперекор всем и вся, и поселилась там назойливой мухой.

Юрочка не звонил, а потом она снова открыла компьютер, и убедилась, что он написал ей десять сообщений, и что та тень, которая между ними пробежала, куда-то исчезла, иссякла…

Фиолетта снова вспоминала Англию. Англия казалось теперь чем-то далеким, злым, даже зловещим. Вся часть жизни, которая была связана с Англией, куда-то испарилась и исчезла, оставив лишь тени долгих лет примирения с этой странной полу-японской страной.

Юрочка снова позвонил, и долго-долго разговаривал с ней, утешал и снова задавал вопросы. Она должна была, наконец, выговориться.

– Тебя кто-то мучил, да?

– Конечно, меня мучили. Дико мучили.

– И кто?

– Да был такой дяденька. Ужасно меня мучил.

– Русский?

– Ну. Конечно, русский.

– Или нет?

– Или нет!

Юрочка сделал паузу на другом конце провода. Фиолетта перевела дыхание, вздохнула.

– Совершенно не хочу рассказывать.

– Почему?

– Потому что – не хочу…

Она не могла рассказать Юрочке все свои эпопеи, ей было страшно, что он как-то расстроится, не так поймет, пригорюнится. Еще ей было ужасно страшно, что Юрочка ее совсем не любит, и она – дура-дурой, почему-то все время хотела ему верить.

Фиолетта вспомнила, как оказалась рядом с Юрочкой и почувствовала такую его поддержку, такое понимание, такое странно сверх-понимание всего.

«Юрочка, Юрочка! Ну как я могу тебе рассказывать, сколько я в Англии приобрела, и сколько всего я там потеряла!» – продолжала про себя Фиолетта, свой странный рассказ на полутонах, который все время сбивал Юрочку с его главной темы разговора.

– Ты мне еще говорила об Иване.

– Иван это все особое, ты даже и не спрашивай про Ивана. Иван – это вообще из мира фантастики. Я тебе плакалась не об Иване.

– А о ком ты мне плакалась?

– А я не знаю! – Фиолетта снова посмотрела на чернеющее море и вдруг подумала, что ей ужасно хочется общаться, вот, с очень многими людьми, что ей хочется сливаться со Вселенной, парить над морем, и особенно хочется, посетить эту странную и веселую женщину в аэропорту с ее красивым внуком, которая почему-то поехала совсем не в том направлении, куда ехала Фиолетта.

Фиолетта обращала внимание, что вокруг было много людей, и весь город словно светился в такт ее настроению, в такт ее ощущениям и уже теперь счастливому бытию. И ей снова казалось, что она может узнать себя в каждом человеке, обратить на себя внимание, и стать его неоспоримой частью.

В Юрочке ее больше всего смущало то, что Юрочка, как она хорошо понимала, нравился женщинам, нравился сильно, и она была уверена, что знакомился он с ними много, часто и легко. Женщины рассказывали о Юрочке самые замечательные вещи, о его щедрости, легкости, прозорливости, и так далее. Единственная общая знакомая Фекла, впрочем, без обиняков как-то заявила: «Вот увидишь, как он тебя бросит. Он такой расчетливый, все продумывает, алчная личность!» Слова эти запали Фиолетте в душу страшным образом, и вот, когда она летела на самолете, и все думала, как ей Юрочка нравится, все ей никак не удавалось отделаться от голоса Феклы и ее наущений.

«Ну почему-почему – почему не пожелать мне добра?» – снова и снова думала Фиолетта, снова и снова расстраиваясь, и ощущая, что внутри при мысли о Юрочке, все становилось радужным, веселым, все внутри словно стремилось к встречи с ним, воспаряя на какие-то невероятные, неведомые высоты.

Как назло, Юрочка стал рассказывать, как он познакомился с молодой соседкой, как она замечательно ему готовила, и как они собрались вместе куда-то отправиться. И был он в ужасающе счастливом настроении от этого.

Фиолетта с грустью вспомнила о том, что Иван никогда так не делал, никогда не рассказывал ей о других женщинах, в ее присутствии, никогда не рассказывал много, в принципе, никогда не хотел занять ее место, в чем-либо, никогда не соревновался с ней. Ей было больно осознавать, насколько Юрочка был несовершенен, словно недобрал, не дообразовывался, не смог получить от жизни так много, как удалось это сделать Ивану.

Фиолетта, думая об этом, снова ставила под сомнения, свое увлечению Юрочкой, вспоминая, как необыкновенно счастлива она была с Иваном, и понимая, что такого счастья больше никогда не будет. Она с облегчением ложилась спать, слушая плеск волн, и думая о том, как завтра обязательно скажет Юрочке, чтобы он ей больше никогда не звонил.

А потом она резко меняла направление собственной мысли, и снова мысленно говорила Фекле о Юрочке. «Он никогда меня не бросит, слышишь? Он, как я, совершенно постоянный, чистый, добрый, молодой. Он не может никого обидеть, вот, как я, нянчится со всеми этими тетками!»

Фиолетта повторяла это про себя, вновь и вновь, ощущая, как слезы наворачивались у нее на глазах, помимо ее воли. – «Почему эти женщины так всегда говорят! Почему не могут поберечь!» – вновь и вновь мучила она себя мыслями.

«Не будет плохо. Все хорошо будет. Все будет у нас хорошо, понятно?» – повторяла она про себя, усилием воли, давая понять, что внутреннее ощущение силы, которое копилось, было сродни огромному исполину, который врастал во все ее тело, словно делая ее, Фиолетту, во сто крат сильнее.

«Я не просто буду счастлива, я просто буду делать так много доброго для него, что он поверит во все хорошее. Слышите? Поверит! И все у нас будет хорошо!»

Фиолетта гуляла на следующий день, вдоль моря, осознавая, что день будет еще красивее, еще спокойнее, еще лучше. Она осознавала даже, что те сомнения, которые мучили ее, куда-то улетучились, исчезли, были уничтожены. «Нужно написать что-нибудь хорошее Фекле, или позвонить ей», – подумала Фиолетта, ощущая тепло от солнца, моря и хорошее настроение.

Она совсем не смутилась, даже когда Юрочка вновь позвонил ей, снова рассказывая о небылицах прошлого и настоящего, и о том, что собирается с девушкой Феклой, которая ему даже очень приглянулась, ехать на юг. От неожиданности Фиолетте стало как-то не по себе, она ощутила такую силу человеческой подлости, низости, такую продуманную жестокость, такую отвратительную тошноту от того, что ее знакомая поступила с ней так низко, зная ее теплое отношение к Юрочке. Но даже это почему-то совсем не могло сбить ее с толку, по-настоящему расстроить, или убить. Она осознавала, что любит Юрочку легко и просто, без каких-либо притязаний, совершенно ничего не хочет от него, и просто счастлива тем, что он есть. А еще она осознала, что удивительно счастлива от того, что все это с Юрочкой так происходит, потому что она сильно и глубоко любит Ивана, и никогда не могла бы причинить ему хоть какую-то боль. Все эти мысли кружились, роились в ее голове, отдавая гулкими ударами в самое сердце.