Необычайно обычные люди

Знаю, что не виновата, а как быть?

Он вскочил с дивана и направился к ноутбуку.

Сейчас я ей покажу! Алиса, скачать звуки, подавляющие собачью волю!

Алиса что-то выдала, Дмитрий скачал данные и скопировал их на флеш-карту.

Ну, сейчас я тебе задам, ушастик!

Он направил колонки на соседскую стену, и из динамиков понеслись ужасные звуки. Скрип дверей, вой сирен, стрекотание кузнечиков.

Лена заткнула уши, а Дмитрий прибавил громкость. Собака на несколько минут замолчала, но потом стала выть ещё сильнее прежнего.

Дорогой, да выключи ты это! Она раньше хоть с перерывами скулила, а теперь вообще не умолкает.

Но Дмитрий уже вошёл в раж. Видно, у этой собаки избыток силы воли, подумал он, сделав ещё громче. Но спаниель даже и не собирался успокаиваться и подавлять волю.

Тут раздался звонок в дверь. Дмитрий открыл. На пороге, в трусах и майке, стоял пожилой сосед дядя Лёша.

Димон, ну ты что с ума то сходишь? Утро раннее.

Я с ума схожу? А спаниель этот не сходит?

Ну, ведь ты же не собака! Что с него взять? Пёс не виноват, что хозяева такие.

Извини, дядя Лёша, сейчас выключу.

Дима выключил колонки и уселся на диван. Собака надрывалась с прежней силой.

Дорогая, я её поймаю, вывезу в лес и отдам на съедение волкам. Должен же быть выход, Лена!

Миленький, нам только остаётся молиться о её скоропостижной смерти. Другого выхода я не вижу.

Не смерти, а кончине. Но, родная, как можно у Бога просить чьей-то смерти? Пусть даже это животное.

Отчаявшись, Дмитрий встал на колени и начал молиться.

Дорогой Господь. Ты видишь эту ужасную собаку. Точнее, она совсем не ужасная, но ужасно воет. Дай нам выход из этой ситуации. Помоги понять, что нам делать. Успокой её, ты же можешь это сделать, мы все в руках твоих, и даже эта собака, собака эдакая. Благодарю тебя, Господи, за твоё терпение к нам грешным и дай нам тоже чуточку. Хотя, может терпения уже не надо, помоги угомонить собачку. Аминь.

И тут Лена встала с дивана и направилась в коридор. Там она встала на четвереньки у дверей  и стала подвывать:

Ууууу, гав-гав, ууууу, тяв-тяв.

Лен, ты что сдурела? Я точно прибью эту собаку вместе с соседями!

А жена продолжала:

Уууу, гав, ууу, гав.

За стенкой затихло. Потом раздался слабый собачий скулёж:

Ууу, гав-гав.

Лена ещё пару раз тявкнула, в ответ раздалось ещё тише:

Ууу, гав, – и спаниель замолк.

Непредсказуемы дела твои, Господи, – удивился Дима, подняв руки к потолку. А я уже подумал, что у тебя, родная, крыша поехала.

Почти, дорогой, но мы всё-таки нашли общий язык с этой сучкой.

Это кобель, миленькая, – прошептал в ответ Дима,  обняв и поцеловав за ушком Лену.

Похоронная команда

Городок

Однажды, волей случая, меня занесло в один российский городок, в котором мне пришлось прожить некоторое время. Обычный, старинный, русский городишка, каких у нас много по стране. Тихий городок с жителями, проводящими спокойный, не суетливый образ жизни, в отличие от больших мегаполисов. Город, в котором на каждую тысячу шагов в любую сторону стоял храм. Не церковь, как  принято говорить в народе. Церковь – это собрание верующих людей во имя Божье. Храм – это здание. Ну, и, конечно, советская власть не прошла мимо  этого населённого пункта. И храм, имеющий свой приход, остался только один. А остальные стояли в руинах. Это был город, на центральной улице которого стояли деревянные двухэтажные дома, начала прошлого, а может и конца позапрошлого века. Дома стояли, как пизанские башни, накренившиеся к земле, как травинки на ветру, но, не желающие падать, словно пустили глубокие корни в землю.

К моему удивлению, там ещё проживали люди. Город, с наступлением темноты в котором, фонарные столбы загорались только на небольшой центральной площади. Из-за экономии электричества. Ну чем ещё было заниматься в кромешной тьме местным жителям? Да, да, там было очень много молодёжи, которая не особо рвалась покорять большие города, и, как те дома, держалась за какие-то неведомые корни.

Город, с населением в семь тысяч, где все знали друг друга и кто-то, кому-то да являлся родственником. Город, где ходили в гости друг к другу и не у всех двери закрывались даже на ночь.

С работой там было туго, как в большинстве таких маленьких городов нашей страны. Все предприятия, оставшиеся с советских времён, были приватизированы за гроши в своё время, успешно разворованы и обанкрочены в связи с не рентабельностью. Остались одни лесопилки, благо, леса ещё пока хватало. Была ещё зона (колония общего режима), на которой и несло свои трудовые будни полгорода. А вторая половина перебивалась, как могла и чем могла, не забывая поглядывать в бутылочное горлышко.

Мне удалось по блату пристроиться в похоронное бюро. Бизнес прибыльный, ведь данная услуга будет востребована всегда, пока живут и умирают люди. Без похоронного бюро не обойтись,  при любой власти и строе. Даже когда не будет лесопилок, фабрик, заводов, газет, пароходов. Тюрьмы и похоронные бюро будут всегда. С первого же рабочего дня, у меня остались незабываемые впечатления от данной работы.

Неваляшка

Генерального директора, а по совместительству водителя, бухгалтера, кассира, продавца, изготовителя венков и художника, звали Степаныч. Он познакомил меня с бригадой:

Алексей, – указал Степаныч на невысокого, коренастого, молодого  парня, – Лёха у нас бригадир.

Бугор подал мне руку и широко улыбнулся, показав беззубый рот, в котором ещё было несколько пеньков.

А эти два бездельника – Игорь и Дима, – показал Степаныч на двоих пареньков, пытающихся примерить на себя гроб в стоячем положении.

Игорь был крепкий, накаченный паренёк, среднего роста и по ширине плеч не умещался в струганое изделие. А Дима, наоборот, был длинный,тощий, как рельса и не влезал по высоте.

Эй вы, нестандартные, брысь оттуда, там ещё приличному человеку лежать, – крикнул Алексей.

А мне казалось, что тело без души – это уже не человек, –  сказал я.

Пожалуй, ты прав, – ответил  бригадир, – но я бы порекомендовал тебе не умничать.

Так, парни, садимся в машину, надо съездить, забрать человеческое тело из дома и отвести в морг, – прервал нашу беседу начальник.

Мы запрыгнули в газельку и поехали. Через пять минут добрались до места. Вышли у ветхой, маленькой избушки, уходящей под землю чуть ли не по самые окна. Двери отсутствовали, а внутри было всё завалено всяким хламом с пустыми бутылками. Сковородки и кастрюли валялись вперемешку с нижним бельём и дровами. Зайдя в единственную комнату, я увидел бабушку, приличных габаритов лет семидесяти,  сидящую на диване за столом. Руки были согнуты в локтях, которыми она облокотилась об стол. А голова была опущена в ладони. Так она и сидела, в мечтательной позе. Только глаза были закрыты. На столе стояла чуть початая бутылка портвейна, и лежал обглоданный, вяленый лещ, над которым роились мухи.

Ну, забираете, грузите, –  сказал Степаныч, – родственников нет, соседи утром нашли. Неизвестно, сколько уже сидит, но пока ещё сильного запаха нет.

Мы постелили одеяло на диван и уложили на него бабушку. Как только взялись за края подстилки, бабулька ни с того, ни с сего, довольно-таки шустро приняла прежнюю позицию. Игорёк отскочил в сторону,  запнулся и свалился, подмяв  своей тушей маленького и хлюпкого директора. Да и я тоже несколько был шокирован.

У ты, какая неспокойная, – пробубнил Лёха.

Ну ты, ссыкун,  слезай с меня, – заорал Степаныч на Игоря, – не видишь, бабка закостенела. Укладываете тело, нам ещё могилу копать одному ветерану.

Мы попробовали ещё раз, потом ещё. Но бабушка, как неваляшка, упорно не хотела отправляться в последний путь. И я, как человек, в прошлом не раз пытавшийся побороть зелёного змия, очень прекрасно понимал её. Ведь на столе стояла целая бутылка портвейна. И мне бы было тоже очень обидно отправляться в мир иной, не закончив начатое. То есть взять и оставить кому-то целых шестьсот грамм смысла жизни. Благо, я избавился от этого. И приобрёл совершенно другой смысл. Но, всё же бабульку я понимал прекрасно.

Да отдайте вы ей этот пузырь, – сказал Степаныч.

По всему было видно, что я не одинок в своих догадках. Мы положили бутылку на одеяло, и старушка спокойно улеглась рядом с ней.

Да…, чудны дела твои алкогольные. До чего жадная бабка-то видно была, – прокомментировал Дима.

Успокойся, о покойниках либо хорошо, либо никак, – ответил Алексей.

Из-за кучи хлама и низких потолков вынести её не получалось. Хорошо, что у нас был Игорь и он в одиночку вытащил сто кг веса волоком. Благополучно сдав бабушку вместе с драгоценным имуществом единственному патологоанатому в городе, который без сантиментов обездолил старушку, отхлебнув из бутылки за наше здоровье и поставил пузырь в угол, прямо с близлежащими телами, мы поехали к храму, копать могилу, на территории которого и находилось кладбище.

Закопали

Степаныч нас высадил, сказав, что Костик покажет, где копать. Как я узнал позже, Костик являлся зятем директора. И коммерческим директором, а по совместительству художником, сборщиком венков, продавцом и копщиком могил, если нужно было подменить кого-то. Директор нас встретил под хорошей мухой, еле ворочая языком. Костя указал на памятник и сказал:

Копайте здесь.

Точно здесь? – спросил Лёха.

Да, я тебе зуб даю, точно, – ответил Костян, зацепив характерно зуб пальцем.

Ну и ладушки, – согласился бугор,– тебе хорошо, зубов ещё много.

Директор, задумчиво почесав затылок, удалился шаткой походкой за горизонт.

Я что-то не понял парни, а где копать, тут же рядом нет места, кругом одни могилы? – спросил я у коллег.

Да вот, к этой бабушке и положим. Здесь принято с родственниками  лежать. На новом кладбище не хотят хоронить. Всем поближе к родне подавай. Хотя уже какая разница для них? Душа уходит, а здесь одно тело лежит, – сказал Лёха.

А что, так можно? Это же вандализм какой-то.

Да, можно, если больше пятнадцати лет уже прошло.

На памятнике было фото улыбающийся во весь рот старушки в косынке. И надпись – Булгакова Фросья Петровна, 1895-1994. Внизу было подписано: «Хорошо мне, я уже там, а вы всё мучаетесь здесь.

Прикольная бабушка, – сказал бригадир и сфотографировал памятник на телефон.

Не фига себе, 99 лет прожила, – удивился я.

Да тут почти все так долго живут. Только вот последнее время молодёжи много помирать стало. Алкоголь и наркотики. А вот поколение постарше долго живут, – поделился Игорёк.

А у нас в городе редко до 70ти доживают, и то женщины, а мужики и того раньше помирают. Дай Бог, до 65ти дожить. Ну, а о молодых и не говорю, –  ответил я.

Свернув надгробие, мы стали копать, сначала Дима, потом Игорёк, а потом начал копать я. Земля была как пух. Точнее, песок, а не земля. Я копал, а он всё обваливался, делая могилу всё шире и шире. Вскоре я откопал тазобедренный сустав, потом руку, потом череп, потом туфельки. А потом ещё череп и ещё чьи-то ботинки и ещё ногу.

Ты соседей-то прекращай выкидывать. Запихивай обратно. И так уже тут лишку накидал. Их же надо будет потом обратно прикопать, – велел мне Алексей.

Он выложил на земле три пирамидки из черепов и косточек сфотографировав их.

Да это же Верещягин! Апокалипсис сегодня, – прокомментировал Дима.

Апофеоз войны, бездарь, – ответил бугор, – реализм, мать твою за ногу.

Ну а я продолжил докапывать, попутно распихивая косточки и не сгнившие остатки одежды в стенки могилы. Точнее уже небольшого котлованчика. Пока я копал, Алексей решил развлечь меня рассказом:

Прикинь, Ромыч, вчера приезжаем к одной вдове на квартиру. Тело лежит в комнате на кровати, одной спинки нет, ноги на табуретках. Длиннющий, зараза, метра два поди. Мы его и так и сяк, в гроб не влезает, коленки выпирают. А нам надо с пятого этажа уже в гробу вынести. На улице полгорода стоит попрощаться. Ветеран какой-то, орденоносец, заслуженный деятель. Короче, без крышки не спустить, выпадет, а крышку закрыть ноги не дают. Так жёнушка что удумала. Принесла нам ножовку, вы, говорит, ноги ему отпилите и рядом положите. А я, говорит, вам расписку дам, что согласна, даже не сомневаетесь.

Ну и что, отпилили?

Да ты что. Нас бы сразу по соседству  с кладбищем переселили (стены зоны находились буквально в ста метрах от погоста).

Ну и как вопрос решили?

Да Игорёк всем телом на крышку налёг, а мы с Димоном заколотили. У подъезда открыли, он там уже поумялся, принял нужное положение. Второй раз уже закрывать проще было.

 В завершение Лёха запрыгнул в яму, откопал там нишу и зарыл оставшиеся черепа и кости. Попутно  подправил стенки, и стало похоже на могилу. Мы положили покаты (палки, на которые ставится гроб) и пошли в храм, забирать тело после отпевания.

 К телу ещё прилагалось человек 60 родственников, с которыми мы дружной процессией,  во главе с батюшкой, и отправились обратно на встречу с улыбчивой бабушкой.

Мы поставили гроб на покаты. И батюшка толкнул речь. Про то, что все мы смертны и смерть тела дана нам Богом за наши грехи. А вот душа будет жить вечно. И за свои греховные поступки надо каяться ещё при жизни, а там уже поздно будет. Но вот именно этот человек обязательно попадёт в рай и вся епархия за него будет дружно молиться,  ходатайствуя перед Господом. Ну и так далее. Денег в гроб не кидать, а лучше отдать на богоугодные дела святому отцу. А уж батюшка то знает, какие дела богоугодны. Водку на кладбище не жрать, не полагается. А только на поминках слегка пригубить. Законопослушная паства кивала головой, типа конечно, батюшка, всё так и будет. Святой отец безусловно им поверил (он же верующий) и удалился со спокойной душой, выполнив свою миссию.

Мы продёрнули верёвки под гробом и собрались уже отпускать тело усопшего в могилу. Но тут появился новый оратор. Дедок, лет под 90. Он залез на самую высокую насыпь и начал голосить, махая кепкой, как Ленин на броневике. Про то, какой нелёгкий жизненный путь пришлось пройти его другу. Про то, как ещё будучи мальчишкой, в гражданскую, Пантелеймон подавал пулемётные ленты будёновцам на тачанках. И как Семён Михалыч лично целовал Пантелея в засос, вручая ему орден. А потом была война в Испании и Пантюха лично чуть не подстрелил Франсиско Франко из снайперской винтовки. Целился в глаз, но по касательной зацепил ухо.

А я наблюдал, как насыпь потихоньку стала осыпаться обратно в могилу. Но было неудобно отвлекать человека. Наш оратор всё продолжал – потом была финская, а потом отечественная, на танке и в самолёте. Кто-то крикнул из толпы: