Бесит в тебе

Марк из очень богатой семьи, учится на год младше. Вся компания у него таких же мажоров, детей хозяев жизни. В нашем престижном универе вообще большинство таких. И все они будто не замечают тех, кто гораздо беднее. Вот и Марк раньше в упор не замечал меня.

А тут вдруг стал хвостом ходить. И мне и приятно, что уж, и помечтать так сладко иногда, что мы с ним по парку вдвоем, за руку, но…

Пустое это все, нет у нас будущего. Марку девочку надо, которая все ему позволит и без венчания. Это не я.

Вот только грубо, раз навсегда, прогнать его сил найти в себе не могу.

– Как у тебя день прошел, царевна? – спрашивает Линчук, пока неторопливо приближаемся к моему подъезду.

– Хорошо, а у тебя? – стреляю в него глазами поверх шарфа.

– Было бы лучше, если бы со мной хотя бы в тачке посидела сейчас, – опять гнет свое. Упёртый.

Молчу, пряча улыбку в шарфе, а блеск в глазах за ресницами. Подходим к подъезду. Мнемся.

– Спасибо, что помог, – тяну руки к своим сумкам.

Не отдает.

– Хоть в щеку поцелуй, – запальчиво шепчет.

Краснею.

– Это шантаж, – пытаюсь казаться строгой.

– Ну, Лиза…– Марк делает шаг, оттесняя меня к металлической двери, – Разве я что-то ужасное прошу? Мелочь же… – и таким тоном он умоляет, будто это вопрос жизни и смерти.

Мне даже смешно становится. Но и горячо одновременно, потому что ему может и “мелочь”, а для меня уже запретная грань.

– Бес с тобой, – поддаюсь порыву. Кидаю быстрый взгляд на окна квартиры бабы Домы и, встав на цыпочки, на секунду прижимаюсь губами к мужской холодной щеке.

Отступаю сразу, в шоке от собственной дерзости. Ведь не жених он мне, никто!

Марк расплывается в довольной хмельной улыбке. Уломал. У меня губы горят. Сердце сейчас из груди выпрыгнет. Хватаю у него свои пакеты и, развернувшись к нему спиной, прикладываю таблетку к домофону.

– Лиза, до завтра, – летит мне вслед, когда шмыгаю в подъезд.

– Пока!

На адреналине залетаю на второй этаж, не чувствуя веса сумок. У двери торможу, опускаю на бетонный пол баулы и прикладываю холодные ладони к горящим щекам.

Боже, не верю, что сделала это! Тятя бы меня убил…

***

Вчера было тепло и солнечно, и в прогретом воздухе уже влажно пахло весной, а сегодня на улице настоящая метель. Февраль в Москве разный и, бывает, совсем не щадит.

По самый нос кутаюсь в вязаный шарф, пока бегу к универу от автобусной остановки. И почему только я не поехала на метро?! Город утром встал намертво, и я уже на полчаса опаздываю. Колючий снег хлещет по щекам, впиваясь в кожу ледяными иглами, тротуары замело, дутые ботинки мои то и дело застревают в только что образовавшихся сугробах.

– Вух…Здрасьте, дядь Толь! – приспустив шарф, улыбаюсь охраннику, пока прикладываю бейджик к турникету.

– Доброе утро, Лизонька, ну и погодка нынче, да?

– Ага, – соглашаюсь на бегу.

Конечно, никто меня сильно ругать за опоздание не будет – нет у меня сегодня никаких срочных дел с утра на кафедре, а лекции у нас уже и вовсе кончились. Остались только консультации перед ГОСами, а потом диплом, так что по большему счету я могу и не спешить так.

Но мне самой неприятно. Правила есть правила, негоже их нарушать.

Кивнув Ане, секретарше, и коротко обсудив с ней творящийся на улице зимний апокалипсис, залетаю на любимую кафедру и сразу в свою лаборантскую, которая за последние три года работы здесь, стала мне уже практически вторым домом.

Мое продрогшее и одновременно вспотевшее под пуховиком от бега тело тут же обволакивает душным теплом батарей, включенных на полную, а в нос ударяет специфический запах огромного количества долго хранящихся документов.

Ну все, вот и пришла!

Сейчас чай попью, согреюсь и надо отчеты Елисея первым делом обработать, он вчера очень просил.

– Фух, – шумно выдыхаю, разматывая шарф и снимая заснеженную шапку.

– А ты чего так опаздываешь? – внезапно басит кто-то за книжным стеллажом.

От неожиданности ойкаю и подпрыгиваю на месте. Не должно здесь быть никого в это время! Сердечко колотится как у припадочной от испуга. Заглядываю за шкаф.

Чижов… Что?!

Ах, да, а я и забыла про него!

Вот еще напасть на мою голову…Пал Палыч удружил!

Не представляю, что с Чижовым делать и зачем он нужен вообще? Он же… Как бы так помягче… Бестолочь. Еще и не скрывает.

Молча окинув мрачным взглядом Ивана, развалившегося на хлипком компьютерном стуле так, что, того и гляди, спинка под весом этого детины отлетит, поджимаю недовольно губы и возвращаюсь к двери, чтобы продолжить раздеваться. Движения мгновенно становятся скованными и неуклюжими. Чужое присутствие давит.

Слышу, как за стеллажом скрипит компьютерный стул, а затем раздаются тяжелые шаги. Сердце почему-то так и стучит, не желая успокаиваться. Расстегиваю пуховик, достаю из шкафа вешалку…

Иван появляется из-за стеллажа и опирается на него плечом. Сложив руки на груди, демонстративно разглядывает меня как рыбку в аквариуме. Мое лицо горит то ли от тепла после холода, то ли от его наглого, почти хамского взгляда. Отворачиваюсь и достаю балетки. Присаживаюсь на стул у двери, чтобы переобуться.

– Здорово, Шуйская, – насмешливо.

– И тебе привет, Чижов, – вздыхаю, смиряясь с тем, что никуда мне от него не деться, раз Бессонов сказал, – И за что тебя Павел Павлович ко мне сослал? – надеваю балетки.

– Курсовую не сдал.

– Могла бы и не спрашивать, – бурчу себе под нос, вставая со стула.

Перебрасываю косу за спину. Она вся мокрая от снега, неприятно. И я по привычке поднимаю ее наверх и оборачиваю вокруг головы. Немного смущаюсь, замечая, что Ваня на меня в упор так и смотрит.

И, когда креплю косу короной, что-то мелькает в его взгляде. Бесовское. Всего на миг, но меня передергивает. Отвожу взгляд и иду мимо него к своему столу. Чувствую, как он за мной, след в след.

– О, кстати, может поможешь мне с курсовой? Мне надо сдать до следующей пятницы, – прилетает мне в спину.

– Что в твоем понимании "поможешь", Чижов? – выгибаю бровь, садясь за свой стол. Включаю компьютер.

Иван плюхается на стул, приставленный к моему столу. Недовольно кошусь на него. Надо бы этот несчастный стул вообще переставить! А то слишком близко Чижов вдруг оказывается. Даже его тепло чувствую и тонкий запах то ли мужского шампуня, то ли лосьона после бритья. Щеки так и горят после улицы, и я все больше подозреваю, что дело все-таки не в морозе, а в моем навязанном "помощнике".

– Ну ты напишешь, а я заплачу, – подмигивает мне Ваня, расплываясь в нахальной улыбке.

– А на работу я потом тоже за тебя ходить буду? – фыркаю в ответ.

– Брось умничать, Шуйская, я серьезно говорю, – закатывает глаза.

– Если серьезно, то попробуй уж сам, мне потом принеси, и я, так и быть, посмотрю и поправлю, – предлагаю компромиссный вариант.

– Понятно, не поможешь, – ворчит Иван обиженно.

Прячу улыбку, смотря в монитор.

– Включай свой компьютер, я тебе на рабочую почту сейчас все перешлю, – меняю тему.

Иван скорбно вздыхает и наконец отсаживается, давая и мне возможность ровнее дышать.

Нервно мне рядом с ним – не могу.

Слишком уж он… мужчина. Наглый, пошлый, громкий.

Глаза как угли горячие, черные, сверлят до самого нутра и мысли нехорошие в голове ворошат. И я точно знаю, что мне не кажется. Сколько я историй про него краем уха слышала от одногруппниц.

Ветреный он, всех девчонок уже, кто подоступней, на курсе перетоптал. А с другими я ни разу и не видела его, и не слышала, чтобы у него девушка постоянная была.

Мне такого, даже просто знакомого, не надо. Да я и сама ему мало интересна. Ему с меня, кроме как списать пару раз за сессию, и брать нечего.

Ваня расположившись за соседним столом, включает компьютер. Отправляю по почте все нужные материалы и, подхватив папку с документами по защите Веселовой, иду к нему.

Становлюсь чуть за широкой спиной Ивана, опираясь одной рукой на его стол. Мурашки непроизвольно ползут по предплечьям. Опять близость эта ненужная, будоражащая, но надо ж ему показать!

– Вот здесь открывай, – сглотнув, тыкаю пальцем в монитор, – Ага… Теперь в таблицы…

Делает, как говорю, то и дело скашивая на меня свой грешный взгляд.

Ванька на цыгана похож. Копна чёрных кудрей на макушке, коротко стриженные виски и затылок, густые брови, нос прямой, губы яркие, полные. Ухмыляется криво, и ямочки прорезают впалые, серые от щетины щеки.

Пахнет терпко, горячо. А уж пошлит иногда так, что лучше бы рот и вовсе не открывал…Как ляпнет, бывает, что-то на лекции, так вся аудитория до слез ржет. Шут бесовской.

Отец бы и на километр такого не подпустил ко мне, а тут вот приходится от него в паре сантиметров стоять.

– Ага, да, здесь…Вот, видишь? Этот столбик – это мы ищем здесь, – раскрываю бумаги, пальцы подрагивают.

Чувствую, как Иван смотрит на мои руки, а затем переводит взгляд на алеющее лицо.

– Лиза, а ты чего так занервничала? Запала на меня? Или в принципе впервые ближе чем на метр к парню подошла? – низким бархатным голосом поддевает.

– Ты, Чижов, сейчас стремительно теряешь возможность притащить мне свою курсовую… – бормочу раздраженно.

Смеется, гад.

Так заразительно, что я тоже невольно улыбаюсь. И это будто немного разряжает обстановку. Дальше уже спокойней говорю.

– Теперь сюда перейди, ага… Вот здесь эти данные надо вбить, – достаю ему из папки еще листы.

Кивает. Понял. Да тут и ничего сложного, муторно только и долго. Но и обезьяна справится, а Чижов все-таки каким-то чудом до диплома дошел, не совсем уж значит безнадежный…

– И вот еще тут заметки надо…– показываю пальцем на экран.

Ваня сосредоточенно щурится, наклоняясь, и резко вскидывает голову, чуть не заехав мне кудрявой макушкой по подбородку, когда слышит, как открывается дверь в лаборантскую.

Тоже отскакиваю от него подальше, будто нас сейчас за непотребством застанут. Ну кто еще там?

– Лиз, ты тут? – раздается мужской голос, а через пару секунд в зоне видимости появляется Марк Линчук с белой розой и коробкой с конфетами.

6. Лиза

Я замираю, вытягиваясь струной, смотря как Марк расплывается в очаровательной улыбке.

– Привет, царев… – и тут он замечает Ивана. Светлые брови Линчука резко взмывают вверх, а милая улыбка, застыв, начинает больше напоминать незадачливый оскал, —…на… Кхм…

– Линь, здоров, ты что тут забыл? – удивлённо восклицает Чижов, поднимаясь с места и протягивая Марку руку.

Тот с заминкой жмет.

Пристально смотрят друг другу в глаза. И вроде бы и улыбаются, а взгляды напряженные. Только у Чижова вид болезненно любопытный, а вот Марк бледнеет на глазах. И от того, как ему очевидно неловко, мне тоже становится дурно.

Дурно и обидно, что похоже хочет скрыть, что ко мне он пришел. Марк и раньше на людях сторонился меня, но почему-то именно сейчас это по-настоящему задевает.

– Да так…– разорвав рукопожатие, Линчук нервно ерошит коротко стриженный затылок, стрельнув в меня виноватым взглядом, – А ты, Чиж? Я думал, ты вообще не в курсе, где у нас кафедры.

Коротко смеется. Ваня с ним.

– Ну да, но я вчера у Бессонова курсач завалил, и он мне популярно объяснил где, – фыркает.

– М-м-м, припахал значит? – понимающе кивает Линчук.

– Типа того…– рассеянно отзывается Чижов, концентрируясь на розе и коробке конфет в его руках, – Слышь, Линь, а это ты кому притащил? – и многозначительно косится в мою сторону, – Серьезно?! – с насмешкой выгибает бровь.

Марк поджимает губы в тонкую линию. В глазах мелькает что-то злое, а затем он снова беспечно улыбается.

– Ну да… Лиза, это тебе, – и, повернувшись, сует мне в руки розу и конфеты, – Спасибо, – громко, и сразу беззвучно, тайком добавляет, – Я позже зайду.

Снова отворачивается к Ване.

– Давай, Чиж, на тренировке сегодня пересечемся еще, – Марк протягивает Ивану руку.

–Ага, давай, бро, – Ванька жмёт, улыбаясь, а взгляд насмешливо- хитрый.

Неловко размыкают рукопожатие, и Линчук мгновенно исчезает из лаборантской словно его корова языком слизала.

Я стою с этими несчастными конфетами.

И решить не могу обижаться мне или нет. Вроде бы и особо не на что, а осадочек… неприятный.

Еще и Чижов переводит на меня свой горящий угольный взгляд. И вид у него такой, что он слишком много понимает. Уж точно гораздо больше, чем мне хотелось бы.

7. Лиза

Не выдержав, отворачиваюсь от Ивана. В лаборантской вибрирует тягучая тишина. Пытаюсь выглядеть невозмутимо, когда беру пустую вазу с подоконника и иду наполнять ее водой. В углу у нас есть небольшой кухонный уголок с рукомойником, микроволновкой, чайником и журнальным столиком у старого, продавленного дивана. И я занимаю себя тем, что ставлю цветок в воду, а конфеты кладу рядом с коробкой с печеньем на общую полку.

Щелкаю кнопкой чайника, включая. Чижов все это время молчит. Но лучше бы уж говорил!

Потому что его насмешливый взгляд и снисходительная улыбка сообщают мне гораздо больше, чем слова. Развернувшись ко мне в офисном кресле, от откидывается на хлипкую спинку, широко расставив длинные ноги, и так и сверлит глазами – углями в упор.

От этого назойливого внимания мои движения скованные и даются мне с трудом – будто все время приходится преодолевать возросшую в несколько раз гравитацию.

Внутри копится раздражение. Да какое ему дело вообще, что у меня с Марком?! Копится- копится…

И через минуту я, не выдержив, с вызовом встречаю Ванин взгляд.

– Что?! – бросаю резко через плечо, ополаскивая свою чашку.

– Ты же не настолько дурочка, чтобы ему верить? – выгибает насмешливо бровь Чижов.

– Не понимаю, о чем ты вообще, – раздраженно поджимаю губы.

– Что? Все-таки настолько?! – весело смеется Ваня, – Ахах, Шуйская, не тупи!

– А тебя это вообще касается? – я только еще больше завожусь. Так, что даже руки начинают подрагивать.

Что, я до того ужасна, что парню понравиться не могу? На это Чижов намекает, да? Ну может такому придурку как он сам и не могу! Но не все же такие одноклеточные!

– Не касается, но, считай, делаю тебе услугу за курсовую. Да и просто по доброте душевной, – подмигивает.

– Какую еще услугу?

– Даю хороший совет открыть глаза, включить свои праведные мозги и держаться от Линчука подальше, – хмыкает Чижов, – Потому что это как скрестить мышь и спорткар.

– И мышь здесь конечно я, – мой голос невольно обиженно вздрагивает. Щеки щиплет болезненным румянцем.

Нет, я знаю, что не похожа на большинство своих ровесниц, что другая, и обычно это никак мне не мешает, но… Чижов так прямо и пренебрежительно это говорит! И смотрит насмешливо. Будто я в его глазах и не девушка вовсе, а так… пугало огородное.

И это очень обидно слышать от красивого, пусть и пустоголового парня.

Еще и свято уверен, что и для других я такое же ничто!

Кладу чайный пакетик в пустую чашку и гипнотизирую взглядом закипающий чайник, пытаясь унять внутреннюю нервную дрожь.

Меня задело, эмоции захлестывают, а хочется выглядеть спокойной и невозмутимой. Чайник шумит, выключается. Наливаю кипяток и, сглотнув, ровным голосом интересуюсь, не смотря на Ивана.

– Ты серьезно считаешь, что я и понравиться не могу никому?

– Почему же никому? Просто не Марку, – расслабленно отбивает Ваня, – Вот если бы тебе сейчас тот сутулый чувак с хвостом облезлого металлиста конфеты притащил, я бы даже не удивился… Как его… На кафедре крутится…

– Елисей? – догадываюсь, что он об аспиранте Бессонова.

– В точку, Елисей, – щелкает пальцами Чижов, улыбнувшись.

– Очень интересно…– присаживаюсь на диванчик у журнального столика и пододвигаю к себе печенье и конфеты, – А почему не удивился бы? – щурюсь, – Потому что думаешь, что он мне подходит? Подходит, потому что страшный?!

– Ахах, не-е-ет! – веселится Чижов, раскачиваясь на стуле, в то время как у меня внутри кипит уже все.

Была б моя воля – вцепилась бы уже в глаза его горящие наглые, а потом еще и все кудри бы повыдирала! Смирение смирением, а у нас в деревне и за меньшее палками по хребту получали. И уж только потом отмаливали грех с чистой совестью.

А Иван тем временем развивает свою мысль.

– Нет, дело не в "страшная" а…потому что… бл… – и тут он впервые за этот разговор мнется, стараясь подобрать мне определение. Черные сверкающие глаза впиваются в мое лицо гарпунами словно сканируют, – Ну что ты сама не знаешь, Лиз, что фриковатая?!

Что? У меня от шока и обиды отвисает челюсть. Ну спасибо, уж подобрал слово так подобрал!

– Это не плохо, нет, – а Чижов только еще хуже делает, продолжая нести все эти оскорбительные помои, – Просто Линчук и ты.... Он не может тобой заинтересоваться. Это какая-то херня. Может, я не гений социологии, но в реальном социуме понимаю уж точно побольше тебя, Лизка. Он же показушник, помешанный на статусе и деньгах. Для него все, у кого предки не долларовые миллионеры хотя бы, вообще второй сорт. Он со мной то общается только из-за того, что мы играем в одной команде, и я как игрок покруче, чем он. А так бы… Я для него тоже потенциально его дворецкий. А такие как ты и вообще…даже сортировке не подлежат. Ты ведь не просто монашка. Ты – бедная, не статусная монашка из какой-то глухой деревни. Короче на грани фрика или городской сумасшедшей. Все бы над ним ржали, а Линчук бы никогда такого не допустил – он себя слишком любит. Не удивлюсь, если надрачивает на себя в зеркало по утрам… Кхм…Прости… – сбивается Чижов, видя, как я мгновенно ярко вспыхиваю от его последнего замечания. Слегка нахмурившись, продолжает, – Вот он сейчас сделал вид, что типа за помощь в учебе конфеты принес, как только меня спалил. Если бы ты ему реально нравилась, он бы это не скрывал, ведь так?

– Так он может и скрывает, потому что будут издеваться над ним, – не выдерживаю я, прерывая Ванькин монолог. В горле ком уже размером с кулак стоит, говорить выходит сдавленно, с надрывом, – Такие как ты в первую очередь! Что, скажешь, не стал бы его доставать, узнав про меня? Высмеивать?! Ты же это любишь!

– Да, стал бы. Стал бы! А почему нет? – запальчиво повышает голос Ваня, подаваясь в мою сторону, – Но, если бы я оказался на его месте, я бы просто набил любому "шутнику" морду, чтобы в следующий раз хорошенько подумал, что молоть, а по большому счету мне бы было вообще плевать, кто там что говорит.

– Не все такие как ты. Не всем плевать, – обхватываю горло дрожащей рукой, не зная, как от спазма избавиться. Нос щиплет подступающими слезами.

– Да, не все. Вот Линчуку не плевать, и именно поэтому ты ему точно не можешь нравиться! Я хз, чего он к тебе прицепился, но… Хотя… Не хочешь – не слушай меня, – отмахивается, – Мне на самом деле по фигу, твоя жизнь. Но когда ты в итоге влипнешь из-за Линя в какую-нибудь дерьмовую историю, я с удовольствием первым скажу "я же говорил", – пожимает плечами Ваня и, крутанувшись на стуле, отворачивается к компу, показывая, что разговор окончен.

Смотрю на его широкую спину, коротко стриженный затылок, копну тугих черных кудрей на макушке, и картинка плывет перед глазами. Вдохнуть не могу, потому что понимаю, что тихо не выйдет – всхлипну. На губах солоно. Через несколько секунд все-таки делаю судорожный вдох, и выходит шумно, как я и боялась.

Чижов моментально поворачивает голову.

– Эй, ты чего? Ты там плачешь что ли? – испуганно. Вскакивает со стула и в один шаг оказывается рядом. Плюхается рядом на диван и обнимает меня левой рукой за плечи, впечатывая в свой бок. Ручища у него горячая и тяжелая, как раскаленным ломом придавил, – Блин, Шуйская, не надо. Зачем ты меня слушаешь вообще?! Я же придурок, не знаешь что ли?! У кого хочешь спроси! – тараторит хрипло и виновато.

И мне только хуже от его неуклюжего утешения. Слезы катятся – не успеваю смахивать, каждый вдох и выдох – надрывный всхлип. Встать бы и убежать, а сил почему-то нет оттолкнуть. Тело будто не мое, ватное.

– Ну все…Лиза… Не надо.... – бормочет Чижов. Шарит глазами по лаборантской, словно ища помощи, натыкается взглядом на несчастные конфеты Линчука, – Слушай, а не поскупился, вроде ручной работы. Можно?

– Б-бери, – шмыгаю носом.

Хватает одну и отправляет в рот, озорно поглядывая на меня.

– И вообще, Елизавета, давай лучше чай пить. И налопаемся этих чертовых конфет. Какую тут кружку взять можно?

Показываю ему. Отвлекаюсь.

А через пару минут и вовсе успокаиваюсь, потому что Чижов, не замолкая, очень весело рассказывает про то, как вчера Богдану Фоменко чуть дважды не сломали нос мячом на тренировке. А конфеты оказались действительно вкусные.

Вот только привкус от них на языке горький. И еще остро хочется доказать, что Чижов не прав.

8. Ваня

В раздевалке шумно, тесно, пахнет носками и резким мужским потом, усиленным разнообразными дезиками, а ведь мы только переодеваемся на тренировку. После нее же здесь будет стоять такой смрад, что без противогаза и не зайти.

Да, у меня пунктик на всякие неудобоваримые ароматы. С детства тошнота подкатывает от любых сладких духов или чьих-то давно немытых подмышек, что, конечно является не самым удачным качеством для парня, половину своей жизни проводящего в спортзале или на тренях, но уж как есть. Каждый раз перебарываю себя.

Привычно занимаю самую дальнюю лавку и расчехляю свою спортивную сумку, чтобы достать форму.

– Чиж, здоров! … Здоров!…Здорова!…– хлопки по спине и плечам выстреливают пулеметной очередью.

Рядом со мной кидает свою сумку Эмиль, мой друг.

– Здоров, – тянет руку.

Пожимаю. Разорвав рукопожатие, Караев тоже начинает шустро переодеваться.

– Тебя после трени домой подкинуть? – спрашивает Эмиль, стаскивая джинсы.

Это его самый частый задаваемый мне вопрос.

Квартира, доставшаяся мне от лучшей подруги бабушки, так как своих родственников у Клавдии Михайловны не было, а я последние пять лет ее жизни по просьбе бабули таскал ей продукты по звонку, запускал стиралку, помогал платить коммуналку и даже иногда мыл полы, находится в одном районе с домом Эмиля.

Так что, когда моя тачка накрывается медным тазом, а в последнее время это почти каждый месяц, Караев – мое бесплатное такси после тренировок.

– Да не, спасибо, бро, я на колесах сегодня, вчера вечером из сервиса забрал, – качаю головой, надевая майку.

– А-а-а, – тянет Эмиль, – Хорошо, а то у меня планы на вечер, в пробку бы встали – огреб от Малька, – говорит про свою теперь уже невесту.

– Что за планы?

Караев ловит мой взгляд и страдальчески вздыхает, прежде чем податься поближе, чтобы тихо пробурчать.

– Малина тащит меня на балет, – скорбно поджимает губы, поглядывая на остальных пацанов, чтобы не услышали, – На "Золотого петушка"…!

Ржу. Бедолага! Караев зло толкает в меня в бок, чтобы перестал. На нас с интересом поглядывают.

– Ема, сочувствую, чувак. Хотя-я-я… – возвращаю ему тычок под ребра,– Даже спросит боюсь, что ты за это у нее потребовал.

И Эмиль тут же расплывается в похабной улыбке, играя бровями.

– И не спрашивай, все равно не скажу.

– Извращуга, – угораю.

– Отвянь, – посылает, продолжая хитро улыбаться.

– Здорово, пацаны, – подходит к нам Гордей Шолохов. Жмем по очереди его протянутую руку.

Шолох бросает вещи на соседнюю лавку и тоже начинает торопливо переодеваться. Двери раздевалки постоянно громко хлопают, выпуская парней, уже облачившихся в форму, в зал. Слышно, как там надрывается вечно всем недовольный Боря, наш тренер, и от его зычного голоса из последних сил на стенах держится штукатурка.

Очень быстро в раздевалке становится все свободней и уже есть чем дышать. Переодевшись полностью, сижу – жду Эмиля с Гордеем. И взгляд сам собой то и дело притягивается как магнитом к группе парней в другом углу длинного, узкого как кишка помещения раздевалки. Вернее к одному из них – Марку Линчуку.

Заметив, что смотрю на него, Линь криво улыбается, кивает и сразу отворачивается, продолжая что-то говорить остальным. Слов я разобрать не могу с такого расстояния, но отлично слышу взрывы их грубого смеха и вижу масленые ухмылки на лицах.

Может я конечно фантазирую, но по мне с такими поплывшими рожами только баб обсуждать можно. А жесты, которые они иногда показывают друг другу, и вовсе сомнений не оставляют. И по большому счету что в этом такого? Будто я сам так не делаю. Да и вообще не мое дело, но…

Вдруг…

Цепляет. До того сильно, что уже не могу отпустить.

Потому что перед глазами так и стоит заплаканный, чистый, наивный до неприличия взгляд Шуйской. И тонко звенящая нота протеста в нем, сообщающая, что Лиза ко мне не прислушалась.

Не захотела слушать. Наверно от обиды и из-за упрямства.

А ведь я правда как лучше хотел! Дурочка…!