История шаманской болезни

Но в детском саду ты еще девственно чистый лист, лежащий на раскладушке, и тебе просто предлагают показать свою игрушку, в обмен на посмотреть чужую. Согласишься ты или нет?

Конечно, сейчас будучи взрослым человеком, ты даже подумать о таком побоишься, потому как сразу будешь обвинена в педофилии, распространении детской порнографии, растлении малолетних и Бог еще знает в чем, что придумал взрослый социальный муравейник, чтобы провоцировать фантазии взрослых особей своими тоталитарными запретами. Запрет он всегда провоцирует, вспомните Адама и Еву. Если бы от Древа познания разрешено было вкушать, мы до сих пор бродили голые по Эдему.

Так и здесь. Ведь ни одному нормальному человеку в голову не придет возбуждаться от вида обнаженных детей, это возможно только в культурах, где естественную наготу прячут от других. Чем жестче запреты и плотнее шторы, тем больше любопытных глаз, неистовей фантазии и извращенней желания.

Прошлая жизнь

(история, рассказанная Колдуном)

Так получилось, что родился я с вкусовыми предпочтениями своей прошлой жизни. Вот что обычно любят дети? Сладости всякие, ну в моем детстве – конфеты, шоколад, булочки с повидлом, сейчас тоже шоколад, конфеты, чизкейки всякие, пришедшие на смену булочкам с повидлом. Я же сладкое никогда не любил.

Все мое детство надо мной издевались взрослые. Бывало, приведут меня маленького к родственникам или друзьям, а те возьмут и выставят передо мной вазу с шоколадными конфетами и таким вот издевательским голосом говорят: «Ешь, мы их специально для тебя достали». Вы ж, наверное, знаете, что шоколадные конфеты в советское время можно было только достать. Как и все остальное. И они всерьез считали, что предложив мне с трудом добытые конфеты, делают мне хорошо.

А я вот так не считал, потому сидел обычно в гостях за столом и страдал. Потому как вкус шоколада на дух не переносил. И конфеты, какие бы они не были, не любил. А из всевозможных булочек я всегда выбирал ватрушку с творогом, причем выедал в середине творог, а тесто по краям не ел. Поэтому мои ватрушки обычно напоминали фотографию Черной дыры, которую недавно сделали астрономы.

Вот сидел я за столом и размышлял, что я вырасту, и сам буду определять, что мне есть, сидя за столом. Потому как из всех яств советской эпохи предпочитал я шашлык и красное сухое вино. Не то чтобы меня в детстве поили вином, нет, я его любил еще до того, как попробовал. Т. е. откуда-то взялась ведь эта любовь, если родилась она до того момента, когда вина в моей жизни еще не было? И жаренное на углях мясо я любил до того, как его попробовал. Вот как можно любить то, чего не пробовал?

Хотя можно. Вот, например, советские люди любили американский образ жизни, хотя его не пробовали, а все их знакомство с этим образом было основано на гэдээровских фильмах про ковбоев и индейцев с Гойко Митичем в главной роли. И ведь все равно любили. Я как-то посмотрел фильм «Сибирское воспитание» режиссера Габриэле Сальватореса. Это когда итальянский режиссер снимает фильм о криминальной России 80–90-х по сценарию русского эмигранта, переведенный сначала на английский, потом на итальянский, а потом обратно на русский, и все снято в Вильнюсе, отчего у всех второстепенных персонажей фильма сильный прибалтийский акцент. Но фильм получился очень душевный, да еще вора в законе играет сам Джон Малкович. Так вот, американские фильмы про индейцев, снятые в ГДР, были ничем не хуже. И через них советские люди и полюбили американский образ жизни.

А может быть, еще и потому, что советские люди в прошлой жизни были этими самыми индейцами и ковбоями, которых в наказание отправили в Россию 80-х и 90-х, где они должны были пройти суровое сибирское воспитание и исправить карму своих прошлых американских воплощений. Но ничего не получилось, потому как в 80-е и 90-е у нас начался такой «дикий-дикий» Восток, что никакому Западу и не снилось. Сибирское воспитание оказалось круче всех этих игр в ковбоев и индейцев.

А еще вот, что я подумал. А что, если я любил вино и шашлык до того, как я родился, то, значит, и Большого Взрыва не было. Ведь не могло из ничего получиться всё. Если до Большого Взрыва не было ничего, то откуда взялось то, что взорвалось? Квантовые флуктуации Стивена Хокинга – это как моя любовь к вину и шашлыку, не имеющие внятного научного объяснения. Поэтому мне ближе теория Андрея Линда, согласно которой мироздание бесконечно и заполнено очень плотной энергией, но в ней, как в хорошем сыре, появляются и застывают пузырьки, и один из пузырьков и есть наша видимая Вселенная. А Черные дыры – это каналы связи, через которые пузырьки обмениваются между собой материей, пространством и временем. Вот, например, в центре нашей Галактики Млечный путь, расположена огромная Черная Дыра. И там возле этой Черной дыры вся движуха, звезды крутятся с бешеной скоростью и падают в горизонт событий. А здесь, на нашей голубой планете, расположенной на окраине Галактики, все тихо, как в селе Покойном. А ведь нашей Солнечной системе тоже хочется движухи, ей в этой глубокой провинции скучно, как созревшей девке в своем селе, ей хочется в город, и не просто в город, в самый центр, где все крутится с бешеной скоростью и падает и падает в горизонт событий.

И вот, приехала эта девка в город, сняла квартиру в Перспективном, потому как вся движуха там, и стала крутиться и падать, пока полностью ее не поглотит Черная дыра. «А дальше что?» – спросите вы. А дальше ее, разобранную по атомам и заново собранную, выплюнет из Черной дыры в другую Вселенную, которая лишь пузырек в сыре мироздания. И никто толком не сможет объяснить, где, когда и, самое главное, зачем ее выплюнет в другую Вселенную. И сама Вселенная этого не знает, ведь как может знать пузырек в сыре, зачем он в нем. И сыр тоже не знает, зачем в нем пузырьки. Но чем больше в сыре пузырьков, тем ценнее и дороже сыр.

Вот и мы тут тужимся и силимся, пытаясь объяснить, в чем смысл нашего бытия, но не можем. И даже не можем объяснить, почему вино и шашлык я любил до того, как их попробовал. И еще сыр с множеством пузырьков-вселенных.

Инициация

Все свое детство Колдун болел. Наверное, в то время не было болезней, ну, за исключением передающихся половым путем, которыми Колдун бы не переболел. Все его яркие детские воспоминания сводились к полубредовым трипам, когда раскаленное от температуры тело не может дать сознанию покоя ни в реальности, ни во сне, и ты, подобно поплавку на поверхности старого пруда, болтаешься посередине между мирами, и что-то, может быть, рыба, а может, и зацепившаяся за крючок водоросль, иногда погружает тебя в тяжелую и мутную пучину мимолетного забытья. И это бесконечное горячее питье с малиной, обжигающее все внутренности, и процедура паренья ног в горчичном порошке, после которой твои ступни превращаются белых желеобразных обитателей морских глубин.

Если же Колдун не болел, то он обязательно чем-то протыкал себе руки и ноги, падал с гаражей и лестниц, обжигался, вечно был искусан пчелами, осами и комарами. Как ему удалось выжить, большая загадка. Это сейчас дети сидят целый день у экрана своего гаджета и вообще не знают, какого поразительного эффекта можно добиться, если бросить в костер баллон от дихлофоса или патроны от строительного пистолета. А мои одноглазые современники, моя дорогая, знают.

От всех этих молодецких забав остались на теле Колдуна многочисленные шрамы, из которых самыми странными были полукруглые на спине вдоль позвоночника. Однажды, Колдун показал эти шрамы специалистке по контактам с внеземными цивилизациями, и та точно установила, что именно такие шрамы оставляет оборудование пришельцев, когда они в своих лабораториях на космических тарелках разбирают на части, а потом опять собирают заново похищенных ими землян. Отчего потом последние начинают себя странно вести, говорить всякое разное, писать странные стихи и не менее странные картины, вступают в странные политические партии, якшаются со странными людьми в странных местах, и мечтают покинуть планету, отправившись в Галактику Андромеды. Об этом еще по телевизору все время говорят между заботой о пенсионерах и торжественным открытием очередного центра временной изоляции граждан, готовых выйти на несанкционированные митинги.

Прямо перед тем, когда Колдун собрался идти в первый класс, какой-то мясник из детской больницы удалил ему гланды, отчего первые несколько месяцев в школе никто не слышал колдовского голоса. В школе щуплый и болезненный Колдун сильно контрастировал с пышущими здоровьем детьми гор, однако постоянные игры на улице, нередко прерываемые книжным уединением дома, медленно, но верно закаляли колдовской иммунитет.

Да, и еще, каждый день Колдун шел в школу через поле, поросшее сорняками выше его роста. И хотя поле с сорняками и занимало один квартал в самом центре южного городка, прямо за зданием Мединститута, каждое такое путешествие будило в душе Колдуна то первобытное чувство, которое испытывал первый прямоходящий примат, спустившийся с дерева семь миллионов лет назад и вынужденный пробираться по саване в поисках своего вочеловечивания  школу жизни.

Хлеб наш насущный дай нам на сей день

(стих, рассказанный Колдуном по случаю)

Добывая хлеб насущный в муках,

Губы шепчут еле слышно: «сука»,

Злобой голубую синь терзая,

Где жестокий Бог лишил нас рая.

Каждый день одно и то же,

Те же опостылевшие рожи,

И набор одних и тех же дел,

От которых одуреть успел.

Где же Диониса пролитая кровь?

На губах твоих, моя любовь,

И хмельной нестройный хор

Танцев диких под Луной.

Добывая хлеб насущный в муках,

Губы шепчут еле слышно: «сука»,

Унося слова ветрами в небо,

Где жестокий Бог лишил нас хлеба.

Дядя

Все окружающие считали дядю Колдуна непутевым и сильно пьющим. Детей у них с женой не было, жили они в хибаре, состоящей из двух смежных комнат, недалеко от кладбища. Так, наверное, и было в глазах окружающих, однако дядя Колдуна был художником-маринистом. Его картины, написанные маслом, по уровню мастерства ничем не отличались от шедевров Айвазовского. И я бы даже сказал, что превосходили последнего своей экспрессией и трагизмом. Дядя Колдуна рисовал чудовищные штормы и гибнущие корабли.

А еще он был героем – ликвидатором аварии на Чернобыльской АЭС, куда поехал добровольцем. И в том, что мы с тобой, моя дорогая читательница, сейчас живы и здоровы, есть и его, пусть небольшая, но заслуга. Вернулся он из Чернобыля с большой дозой облучения, и, как говорили врачи, должен был от силы прожить лет пять. Но дядя Колдуна прожил почти двадцать пять. И не только потому, что обладал неимоверной силой жизни художника-мариниста, но еще и потому, что нашел уникальный способ выводить из организма радиоактивную чернобыльскую заразу. С апреля по октябрь он каждое утро купался в море в любую погоду и каждый день выпивал за обедом и ужином по стакану красного сухого вина, а после рисовал чудовищные штормы и гибнущие корабли. Жил дядя на пенсию, которая была положена ему как чернобыльцу. Не знаю, продавал ли он свои картины или дарил их друзьям и знакомым, как это делаю я, хоть я и не художник-маринист.

А еще к нему любила захаживать бабка Колдуна, чтобы пропустить стаканчик-другой сухого.

Об одном только сейчас сожалеет Колдун, что нет у него ни одной дядиной картины, где чудовищные шторма рвали в клочья паруса его надежд.

Сад

(история, рассказанная Колдуном)

В июле, когда редкая зелень прибрежного южного города меняла цвет, подобно хамелеону, под действием безжалостного солнца и вечных ветров, мимикрируя под серое подобие советских многоэтажных панелек, родители отправляли меня к родственникам. По сути, в деревню, хоть эта деревня и носила гордое имя города. И большую часть времени у родственников я проводил в саду, втиснутому между летней кухней и домом. Сад был небольшой, но мне, ребенку, выросшему в квартире, он казался огромным живым миром, где черешня соседствовала с грушей, а малина с крыжовником. Где можно было есть вишню с дерева, а смородину – с куста. Там, где жил я, все это фруктово-ягодное многообразие было доступно только избранным, имевшим свои собственные участки, мы же, дети панельных ульев, довольствовались либо покупным с рынка, либо объедали редкие ничейные фруктовые деревья задолго до вызревания урожая.

Потом уже, будучи студентом, я испытывал крайнее удивление, попав в ничейный фруктовый рай Ставрополя, где можно было просто, идя по улице, встретить спелую вишню, до которой никому нет дела и которая, перезрев, падала на асфальт, отдавая всю себя подошвам вечно спешащих двуногих.

Тогда, в детстве (я бы даже сказал – изначальной невинности сознания), сад мне казался сказочным уголком, где жизнь в бесчисленных своих проявлениях бросает вызов холодному бездушию панельных трущоб. Если бы пионеры в СССР изучали Ветхий Завет, то на ум мне тогда приходила бы ассоциация с эдемским садом. Но мы тогда изучали совсем другие вещи, и слава Богу. Это потом, уже работая над докторской диссертаций, я понял, что эдем в представлениях кочевников-иудеев, пасших овец, это не сад, а нетронутые плугом пастбища. Собственно, так и переводится с древнеиудейского эдем – «непаханая земля». И росли там совсем не яблоки. Откуда в Междуречье и Палестине яблоки? Максимум что там росло, это смоковницы или, иначе, фиги. Да, и, кстати, если исходить из логики, получается, что поели Адам с Евой яблоки, а прикрылись почему-то фиговыми листочками. Яблоневые, что, маловаты были? Короче, эдемский сад на сад моего детства был похож так же, как глиняная табличка из Вавилона на iPhonе 13.

А потом, возмужав, я завел свой сад, и понял, что на самом деле это большой ежедневный труд. Это только кажется, что там такого, вот, растут деревья и кустарники, приезжай только вовремя и наслаждайся урожаем. А оказывается, что до тебя этим урожаем уже решили насладиться тля, гусеницы какие-то, виноградные улитки и еще тысяча и одно создание, которым абсолютно пофиг, что этот сад – твой. И поэтому мои вылазки в сад обычно превращались в бесконечный труд, тут тля жрет розы – нужно опрыскать; тут виноградная улитка сожрала весь крыжовник, оставив после себя только голые ветки; тут какая-то красная зараза расплодилась на яблоневых листьях, свернув их в трубочку, и теперь ими, даже если захочешь, не прикрыть мужской и женской срамоты; тут на листьях груши появился грибок, напоминающий собой нечто из фильма ужасов; тут началась засуха, и уже третью неделю нет дождя, и все начало увядать, и так до бесконечности. И ты, приезжая с работы отдохнуть в сад, бегаешь и опрыскиваешь деревья от гадов летучих и ползучих, от болезней и грибов, поливаешь его по три часа кряду и понимаешь, что райское наслаждение есть только от селфи в Инстаграме. А сад – это каждодневный уход и труд. Это только древний кочевник-иудей, налетами захватывая оазисы Ханаана, ощущал в них наслаждение после голой и бесплотной пустыни, пока не превращали эти оазисы опять в пустыню. И на них опять возвращались земледельцы, чтобы возрождать свои сады.

Конструктор

Свое предчувствие конца привычного мира юный Колдун выразил, сделав из советского железного конструктора, в котором будущие строители коммунизма собирали свои стальные машины, скелет динозавра. Вот только обратно из скелета динозавра уже не возможно было сделать по инструкции стальные машины. Детали были согнуты в дугу, чтобы походить на скелет некогда живого существа. Жаль, что в перипетиях рыночных реформ скелет динозавра был утрачен неизвестно когда и где, потому как ему самое место в Доме-музее ставропольских казаков-постмодернистов.

Незримые конструкторы детских и взрослых конструкторов программируют будущее, загоняя его в жесткие рамки определенным набором деталей и крепежа. Возьмем, к примеру, Лего. Из его деталей можно сделать ограниченное количество поделок, и если ты хочешь сделать что-то еще, покупай новый набор.

Однажды на выставке я видел, как из разных наборов Лего художник собрал концлагерь. А мог бы собрать Ельцин-центр. Но на то он и художник, чтобы выходить за рамки дозволенного, все остальные ведь собирают Лего по инструкции.

А кто пишет инструкции? Правильно, незримые конструкторы. Вот в конце 80-х незримые конструкторы нашли молодых и бойких реформаторов, обучили их за океаном работе с набором деталей, таких как «свободная торговля», «рыночная экономика», «приватизация», и отправили собирать «новую Россию» из деталей советского конструктора. А в это время другие, молодые и бойкие, перевозили через границу в китайских пуховиках деньги незримых конструкторов и на них скупали самые ценные детали советского конструктора. И пока бывшие советские инженеры и ученые возили в огромных сумках польский ширпотреб и торговали им на рынках, незримые конструкторы прибрали к своим рукам нефть, газ, заводы и пароходы.

Этим незримым конструкторам тогда казалось, что они сложили для себя слово «вечность» из четырех русских букв. И нам, винтикам их конструктора, тогда тоже казалось, что эта «Ж» «О» «П» «А» навсегда.

Одного только не знали незримые конструкторы, что настоящему художнику законы не писаны. И он может выйти за границы дозволенного, сделав из деталей советского железного конструктора скелет динозавра. Вот только обратно из скелета динозавра уже невозможно сделать по инструкции стальные машины.

Подкова

Эпоха, позже названная «лихими 90-ми», подобно садовой улитке, вползала в южный городок медленно, но верно, все 80-е, оставляя после себя бадылки на полях «вековой дружбы строителей коммунизма» да гумус алчности в человеческих душах. Это было время, когда все то, чему тебя учили в школе и дома, шло в полное противоречие с тем, что творилось на улице, в школе и даже дома. Два мира, идеальный мир «строителей светлого будущего» и реальный мир горбачевской перестройки, разбегались в противоположные стороны, пока между ними не рухнула земля, которая, как оказалось позже, держалась исключительно на циркулярах и решениях партсъездов. Советский эксперимент по созданию «нового человека» полностью провалился. И начало конца этого эксперимента Колдун наблюдал воочию в школе.

Ты, моя дорогая читательница, сейчас попробуешь мне возразить и повторишь вслед за нынешней пропагандой, что «советское образование было лучшим в мире». Лучше, чем что? Чем нынешний дистанционный симулякр? Однозначно. Да, советское образование было фундаментальным и энциклопедичным – это тоже однозначно. Но у него было два больших изъяна. Слабое развитие критического мышления – именно поэтому жители «самой образованной страны» весь конец 80-х заряжали у экранов телевизоров банки с водой, крема, мази и Бог еще знает что под руководством чумаков и кашпировских, а первую половину 90-х несли свои кровно-заработанные в «МММ» и «Хопёр-Инвест», чтобы навечно закапать их, подобно золотым монетам Буратины на «Полях Чудес Страны Дураков», в надежде, что лис Гайдар и кот Чубайс выполнят свои обещания лучшей жизни для народа. Поэтому не надо мне рассказывать про «самое лучшее образование в мире».

И второе – это учителя. Вспомните своих школьных учителей. Большинство из них пошло в профессию не по призванию и не от хорошей жизни. У большинства из них не сложилась личная жизнь. Разве могли эти люди, которые попали случайно в профессию, с неустроенной личной жизнью, создавать «новых людей», когда сами они таковыми не являлись и даже не стремились такими стать.

Нет, конечно, были и те учителя, которые жили своей профессией, и именно благодаря ним мы и влюбились в их предметы и, вполне возможно, связали свою дальнейшую жизнь с историей, физикой, химией, астрономией и Бог еще знает чем. А были и те, и их было большинство, кто не любил ни свой предмет, ни своих учеников, превращая посещение школы в пытку.

У Питера Брейгеля, нидерландского живописца, есть картина, на которой изображена процессия из пяти слепых и немых мужчин, которых ведет такой же. Она называется «Слепой ведет незрячего» и восходит к словам Иисуса: «Они слепые вожди слепых; а если слепой ведет слепого, то они оба упадут в яму». Так вот, все 80-е нас и вели «слепые вожди» из ЦК КПСС, «слепые вожди» из обкомов и горкомов, «слепые вожди» из вузов и школ. И, когда мы все-таки упали в яму, кто оказался в этом виноват? Но мы-то, слепые и немые дураки, до сих пор продолжаем вести себя такими же слепыми и немыми дураками, все падая и падая в яму.

В начале 80-х стало очень модным носить вязаные шапки «петушки», достать их, как и все остальное в СССР, было задачей очень непростой. Колдун долго просил родителей найти ему такую шапку, пока однажды его бабушка, выстояв огромную очередь в Москве, не привезла ему ее. Радости Колдуна тогда не было предела, ведь он стал частью стаи. И вот, когда в южный наш городок пришли холода, Колдун надел модную шапочку, которая, кстати, ему совсем не шла, она вообще, по-моему, никому не шла, люди в ней выглядят полнейшим недоразумением, хотя, возможно, они им изначально и являются, а шапка «петушок» лишь обнажает видение этого нехитрого феномена.

Так вот, когда Колдун, возвращаясь вечером после уроков домой, проходил по темной улице – а улицы 80-х практически не освещались, – сзади чья-то хваткая рука сдернула с его головы модную шапочку, и перед собой он только и увидел спину убегающего подростка лет 14–15. Колдун попытался погнаться за ним, но можете себе представить, какого это бежать с ранцем за спиной и спортивной формой в холщовом мешочке в руке. Естественно, злодея он не поймал. И даже если бы поймал, то не факт, что смог бы отобрать свою шапку.

Короче, пришел Колдун домой весь в слезах. Ведь он мечтал быть как все, а анонимный злодей на темной улице советской действительности лишил Колдуна этой возможности. С тех самых пор Колдун и решил быть не как все, а стать самим собой.

И вот вчера, когда мы с девочкой моей гуляли в заснеженном ставропольском лесу, в котором, наконец-то, со времен начала ковидной пандемии стало не так людно, как на карнавале в Рио-де-Жанейро, и можно насладиться тишиной, я вспомнил эту историю про шапочку, и только я произнес фразу: «С тех самых пор, Колдун и решил быть не как все, стать самим собой», я увидел в овраге висящую на небольшом дереве, покрытую ржавчиной, старинную лошадиную подкову. Говорят, что найти подкову – это к счастью. А найти подкову, висящую на дереве в зимнем заснеженном лесу, это, наверное, к очень редко встречаемому счастью. Вот ты, моя дорогая читательница, много раз видела в зимнем лесу висящую на дереве лошадиную подкову?

Вот и я увидел такое в первый раз в своей жизни. Счастье мое, просыпайся, пора уже и позавтракать в это чудесно-туманное воскресное утро.

Вокруг света

(история, рассказанная бывшим комсомольцем)

Самого постановления Партии я не видел, но когда во все районные ЦК пришла команда первым и вторым секретарям, а также комсомольским лидерам в обязательном порядке сдать сперму, отказаться я не мог. Где-то там, в коридорах брежневского Политбюро, ощущавшего скорый конец знакомого нам мира, забрезжил лучик надежды, и было решено собрать лучший партийный биоматериал, чтобы в случае катаклизма быстро восстановить популяцию строителей коммунизма.

В назначенное время явился я в спецполиклинику, где медсестра отвела меня в отдельный кабинет, выдав мне предварительно баночку из-под майонеза. В кабинете на столе перед диваном, на который я осторожно присел, лежали журналы «Крестьянка» и «Работница». Взял я в руки журнал «Крестьянка» и задумался. А кто, в сущности, меня больше заводит: работница или крестьянка?

***

Вот тебя, моя дорогая читательница, будь ты молодым комсомольцем, кто из них был тебе больше по душе: крестьянка или работница? И чем, собственно, отличается крестьянка от работницы? И разве крестьянка не работница? А работница разве не из крестьян?

Вот, давеча спрашивал у студентов, зачем они смотрят, как кто-то в ТикТоке режет мыло. Все отвечают, что их это успокаивает. А еще студенты нынешние смотрят, как кто-то в ТикТоке ест. Наверное, мыло, которое предварительно нарежет. И тоже говорят, смотрят потому, что их это успокаивает.

Один индийский гуру из Воронежа учил меня, что достаточно всего пяти вопросов, чтобы осознать всю иллюзорность бытия. И вот внимание, второй вопрос: «Где это вы так нервничаете, что вам нужно успокаиваться, смотря, как кто-то в ТикТоке режет мыло и ест?».

И что же мне отвечают нынешние студенты. Мы, говорят, нервничаем на парах… Это они на парах нервничают! Им самим не смешно? Вот я на парах действительно нервничал, но далеко не на всех и крайне редко. Потому как было из-за чего нервничать. Ведь каждый из нас, студентов-историков тогда еще пединститута, прекрасно знал, что четвертая часть будет отчислена после второго курса, потому что не сдаст экзамен по Средним векам. Потому как всегда так было и так будет. И этот чертов экзамен дался мне такой болью и кровью, что по сравнению со мной злоключения Томмазы Кампанеллы, который попался мне в билете, просто полевые цветочки. А еще уголовное право у нас на пятом курсе вел человек, который лично вынес одиннадцать смертных приговоров взяточникам и несунам. Кто-то пытался вынести с мясокомбината палку колбасы, и был задержан, осужден и расстрелян по приговору нашего сурового преподавателя. Вы думаете, он пощадил бы хоть одного из нас, если бы мы не подготовились хоть к одному семинару?