Восхождение падшего легиона. Сердце бури

Она отложила колбу и взяла осколок хрусталя. Под увеличительным стеклом он был еще более прекрасен и ужасен. Прожилки внутри него не были случайными. Они образовывали сложнейшую, фрактальную схему, напоминающую нейронные связи или… кровеносную систему. Она была живой. Нет, не живой. Но активной. Она провела по нему стальной иглой. Игла на мгновение прилипла к поверхности, а затем отскочила с легкой искрой. Кристалл накапливал и передавал энергию. Энергию Тумана.

И тут ее осенило. Она схватила обрывки пергамента. Формулы были не просто сложными. Они были абсурдными с точки зрения классической алхимии. Они описывали процессы, которые должны были приводить к взрыву, к распаду, к хаосу. Но здесь, в контексте этих рун сдерживания, этой кристаллической структуры… они обретали смысл. Они описывали не создание, не преобразование. Они описывали насильственное удержание. Тюремную камеру для хаоса.

Она откинулась на спинку стула, и по ее спине пробежал холодок. Весь ее восторг первооткрывателя мгновенно испарился, уступив место леденящему душу ужасу. Консорциум не понимал Туман. Они не искали способ его уничтожить или обуздать. Они нашли способ его эксплуатировать. Они взяли дикую, всепоглощающую стихию, поставили ее в клетку и заставили крутить колесо, как ручную обезьянку. Они не контролировали бурю. Они лишь построили очень прочный зонтик, под которым можно было стоять, пока ветер вырывает с корнем деревья и сносит дома.

И этот «зонтик» они продавали. Они продавали иллюзию контроля. Но любая иллюзия рано или поздно рушится. И когда рухнет эта… последствия будут ужасны. Туман не был инертной субстанцией. Он реагировал. Лира видела это по клинку Каэлана. Он жаждал, он тянулся к чему-то. А алхимики тыкали в него палками, тыкали в самый его источник, и рано или поздно он ответит.

Она посмотрела на ящики с лекарствами. Такие чистые, такие совершенные. Продукт той самой системы, что была обречена на коллапс. Они лечили симптомы, в то время как сама болезнь копила силы для смертельного удара.

Ей нужно было поговорить с Каэланом. Сейчас же. Она вскочила и выбежала из лазарета, едва не столкнувшись с одним из своих помощников.

– Где Полководец? – спросила она, задыхаясь.

– На западе, с Варгом, – ответил тот, с удивлением глядя на ее перекошенное от ужаса лицо. – Говорят, опять спорят.

Лира бросилась через лагерь, расталкивая людей. Она пролетела через нейтральную полосу, игнорируя враждебные взгляды ветеранов. Она нашла их у самого частокола, на границе сектора Варга. Они стояли друг напротив друга, и по их позам было ясно, что разговор снова зашел в тупик.

– Каэлан! – крикнула она, подбегая. – Я была не права! Варг был прав!

Оба мужчины повернулись к ней, удивленные ее тоном.

– Что случилось? – спросил Каэлан, его усталое лицо выразило беспокойство.

– Они не контролируют его! – Лира почти рыдала, ее слова вырывались пулеметной очередью. – Они его сдерживают! Заключают в бутылки! Их технологии… это не понимание, это тюрьма! Очень сложная, очень эффективная, но тюрьма! И любая тюрьма когда-нибудь дает сбой! Они играют с силой, которую не в состоянии по-настоящему осознать! Они не союзники! Они… катализатор! Они ускорят конец!

Она протянула ему осколок кристалла и исписанные формулами клочки пергамента.

– Смотри! Они не гасят огонь! Они заливают его ускорителем, думая, что это вода! Мы не можем иметь с ними ничего общего!

Каэлан взял у нее из рук осколок. Он был теплым и пульсировал в такт боли в его висках. Он посмотрел на Варга. Тот не сказал «я же говорил». Его лицо было мрачным и серьезным.

– Значит, торг был не просто аморальным, – тихо сказал Каэлан. – Он был смертельно опасным.

– Да, – выдохнула Лира, слезы наконец потекли по ее щекам. – Мы не купили спасение. Мы купили билет на тонущий корабль. И теперь мы на его борту.

Они стояли втроем, и груда ящиков с едой и лекарствами в центре лагеря внезапно показалась не спасением, а самой страшной иронией. Личина прогресса, под которой скрывалось лицо неминуемой гибели. И они только что впустили это лицо в свой дом.

Ночь после возвращения делегации Каэлана была самой тихой и самой тревожной за все время существования лагеря. Тишина стояла не мирная, а густая, зловещая, как затишье перед бурей. Из сектора Варга не доносилось привычного лязга оружия и хриплых шуток. Его люди молча сидели у костров, чистя амуницию и бросая угрюмые взгляды в сторону руин, где под охраной ополченцев лежали ящики с припасами от Консорциума. Эти ящики были молчаливым укором, физическим воплощением раскола.

В секторе Каэлана царила странная, вымученная атмосфера. Люди были накормлены – впервые за многие дни желудки не сосало от голода. Раненые получили настоящие лекарства, и стоны в лазарете стали тише. Но благодарности не было. Было тяжелое, виноватое молчание. Все понимали, какой ценой куплено это временное облегчение. И все с ужасом ждали, что будет дальше.

Именно в этой атмосфере всеобщего напряжения и созрело семя, которое бросит всю их хрупкую конструкцию в пропасть. Семя это звалось Гарн.

Гарн был не беженцем. Он был одним из лидеров местного ополчения, присоединившегося к Легиону несколько недель назад. Бывший староста сожженной деревни, человек грубый, практичный и не обремененный излишней моралью. Он видел, как умирают его люди от голода и ран, и видел, как помощь пришла не от доблестных подвигов Легиона, а от сомнительной сделки с непонятными силами. И его практичный ум сделал свой расчет.

Глубокой ночью, когда лагерь погрузился в тревожный сон, Гарн тайком пробрался в сектор Варга. Его провели к командиру. Варг сидел на обрубке дерева у костра, точа свой топор бруском. Он не удивился визиту.

– Гарн, – произнес Варг, не поднимая глаз. – Пришел предать Каэлана?

Гарн фыркнул, усаживаясь на корточки по другую сторону костра. Его лицо, обветренное и жесткое, было освещено снизу прыгающими тенями, что делало его похожим на горного тролля.

– Предать? Нет, Варг. Я пришел говорить о выживании. Твоего Легиона. И моего народа.

– Твой народ сейчас жрет хлеб, купленный его душой, – мрачно бросил Варг, проводя большим пальцем по лезвию, проверяя остроту.

– И это лучше, чем жевать кожу с собственных сапог! – отрезал Гарн. – Слушай, я не ученый, как эта девчонка Лира. Я не мистик, как Каэлан. Я – земледелец. Я знаю простые вещи. Чтобы растение росло, нужны солнце и вода. Чтобы народ выжил, нужны еда и безопасность. Каэлан не может дать ни того, ни другого. Его путь – это путь мученика. Он готов умереть за идею. А я не готов позволить умереть за его идею всем, кто пошел за ним.

Варг наконец поднял на него взгляд. В его глазах не было одобрения, но был интерес.

– Говори дальше.

– Эти алхимики… да, они странные. Да, они опасные. Но они сильные. У них есть ресурсы. Они предлагают сделку. Каэлан боится ее принять, потому что боится потерять контроль. Боится стать их марионеткой. А я считаю, что лучше быть живой марионеткой, чем свободным трупом.

– И что ты предлагаешь? Перейти на их сторону? Стать их… кем? Наемником? – в голосе Варга прозвучало презрение.

– Я предлагаю здравый смысл! – Гарн ударил себя в грудь толстым пальцем. – Консорциум хочет изучать Туман. Пусть изучают! Они хотят иметь доступ к Каэлану и его клинку. А что мы хотим? Мы хотим выжить! Мы можем стать… буфером. Посредниками. Мы обеспечиваем им безопасность, доступ к тому, что они хотят, а они обеспечивают нас всем необходимым. Мы сохраняем автономию, но под их защитой. Это не предательство, Варг! Это реализм!

Варг медленно покачал головой. Он видел логику в словах Гарна. Грязную, циничную, но неоспоримую логику. Это был расчет, лишенный чести, но полный прагматизма.

– Ты забываешь одну маленькую деталь, Гарн. Малкаор. Он никуда не делся. И он не позволит алхимикам просто так забрать его «поставщика».

– Малкаор… – Гарн усмехнулся. – Малкаор воюет с Туманом. А алхимики его используют. Кто, по-твоему, сильнее? Тот, кто борется с рекой, или тот, кто строит на ней плотину и запускает мельницу? Консорциум – это сила. Новая сила. И нужно быть на стороне силы, чтобы выжить.

Он помолчал, давая словам проникнуть в сознание Варга.

– Каэлан никогда на это не пойдет. Он будет цепляться за свои принципы, пока мы все не умрем. Но ты… ты другой, Варг. Ты воин. Ты понимаешь, что иногда для победы нужно запачкать руки. Твои люди последуют за тобой. Мои люди последуют за мной. Вместе мы – большинство в этом лагере. Мы можем… убедить Каэлана уступить. Или отстранить его. Временно. Ради общего блага.

Варг смотрел на пламя костра. Искры взлетали в черное небо, словно души, возносящиеся к своим богам. Он думал о мертвых. О Орике. О тех, кто погиб у Реквиемского моста. Обещать им месть – было одно. А вести их в объятия к тем, кто, возможно, был еще хуже, чем Малкаор… это было другое.

– Ты предлагаешь мне гражданскую войну, Гарн, – тихо сказал Варг. – Здесь, в стенах нашего последнего убежища.

– Я предлагаю тебе выбор, – так же тихо ответил Гарн. – Между медленной смертью в грязи с Каэланом и шансом на жизнь, пусть и не идеальную, с сильными союзниками. Третьего не дано. Алхимики не будут ждать вечно. Если мы не примем их предложение, они найдут других. Или просто уничтожат нас, как назойливых мух.

Он встал, отряхивая колени.

– Подумай, Варг. Но думай быстро. Мои люди уже готовы к действию. Я даю тебе до рассвета.

Гарн развернулся и ушел, растворившись в темноте. Варг остался сидеть у костра. Он смотрел на свое отражение в отполированном лезвии топора. Оно было искажено и изломано. Таким же, как и он сам. С одной стороны – долг. Долг перед памятью павших, перед братством Легиона, перед Каэланом, который, несмотря ни на что, был его командиром и, он это знал, в глубине души желал добра. С другой стороны – ответственность. Ответственность за живых. За тех, кто доверил ему свои жизни сегодня. За возможность спасти их, пусть и ценой чести.

Он был воином. Он привык к простому выбору: враг там, друг здесь. Но сейчас враги и друзья смешались в кровавый клубок. Алхимики были врагами? Или Малкаор? Или и те, и другие? А Каэлан… был ли он все еще другом? Или он стал угрозой их выживанию своим упрямым идеализмом?

Предательство по расчету. Гарн был прав. Это был расчет. Холодный, безэмоциональный расчет, который говорил, что для спасения многих можно пожертвовать немногими. Или их принципами.

Варг поднял голову и посмотрел в сторону руин, где спал Каэлан. Он не знал, что выберет. Но он знал, что с рассветом лагерь изменится навсегда. И его решение определит, станет ли это изменение их спасением или окончательной гибелью. Рассвет был всего через несколько часов. И время, отпущенное на раздумья, истекало с каждой минутой.

Решение пришло к Варгу не как озарение, а как тихий, беспощадный приговор. Он не мог пойти на сделку с Гарном. Не потому что она была аморальной – в войне мораль была роскошью, – а потому что она была глупой. Поверить алхимикам, этим торговцам смертью в золотых масках, было все равно что довериться ядовитой змее. Они не были союзниками. Они были раковой опухолью, и любое соглашение с ними лишь отсрочивало бы неизбежную смерть, давая опухоли время прорасти внутрь.

Но он также не мог позволить Каэлану и дальше вести их по пути медленного угасания, надеясь на чудо или на милость тех же алхимиков. Ему нужен был свой ход. Ясный, жесткий и недвусмысленный. Ход, который расставит все по местам и заставит и Каэлана, и алхимиков, и всех в лагере понять, что игра изменилась.