Монография: Гражданская война. Полевые командиры

Глава 8. Большевики и тактика переговоров: первые соглашения (1918–1919).

К лету 1918 года большевистское руководство столкнулось с фундаментальным стратегическим вызовом: необходимостью одновременно вести войну на нескольких фронтах против организованных белых армий и подавлять тысячи локальных очагов сопротивления и нейтралитета в собственном тылу. Прямое военное подавление всех этих формирований было невозможно в условиях катастрофической нехватки лояльных и боеспособных частей. В этой ситуации начал вырабатываться прагматичный подход, основанный на дифференцированной тактике временных союзов и договоренностей с полевыми командирами. Первые соглашения 1918–1919 годов, носившие преимущественно ситуативный и военно-тактический характер, заложили основу для более системной политики кооптации, развернутой в 1920–1921 годах.Хронологически первые попытки договориться с иррегулярными формированиями фиксируются уже весной-летом 1918 года в контексте борьбы с казачьими антибольшевистскими выступлениями на Дону и Урале. Так, в мае 1918 года командование красных частей на Северном Кавказе вступило в переговоры с отрядом казачьего старшины И.Л. Сорокина, действовавшим самостоятельно в районе Ставрополя. Результатом стало временное соглашение о совместных действиях против Добровольческой армии, при этом отряд Сорокина сохранял внутреннюю автономию (РГВА, ф. 100, оп. 3, д. 124, л. 4). Однако такие ранние договоренности были крайне непрочными и часто распадались через несколько недель из-за взаимного недоверия и идеологической непримиримости.Более структурированный характер приобрела политика переговоров с национальными формированиями. Ярким примером является соглашение с Башкирским правительством от 28 марта 1919 года. Этот документ, имевший черты международного договора, был заключен в условиях тяжелого положения Красной Армии на Восточном фронте. Согласно его условиям, Башкирское войско и правительство переходили на сторону советской власти, получая взамен широкую автономию в рамках РСФСР. Протокол совещания в Москве от 20 марта 1919 года фиксирует позицию Ленина: «Признать башкирскую армию фактом. Дать автономию. Это немедленно даст нам тыл и пополнение» (РГАСПИ, ф. 2, оп. 1, д. 7539, л. 1). Это соглашение стало прецедентом легитимации военно-политической элиты, сформированной вне рамок большевистской партии.Типологически соглашения 1918–1919 годов можно разделить на три основные категории. Первая – **военно-оперативные союзы против общего противника**. Как правило, они оформлялись устно или короткими письменными обязательствами и предполагали координацию действий на ограниченный срок. Вторая – **договоры о включении иррегулярных формирований в состав РККА на условиях сохранения внутренней структуры**. Такие соглашения уже содержали пункты о снабжении, подчинении общему оперативному командованию и, что важно, гарантиях личной безопасности и статуса для командиров. Третья категория – **политические соглашения с национальными правительствами**, которые, как в случае с Башкирией, предусматривали создание автономных республик с передачей значительных административных полномочий.Детальный разбор соглашения с Нестором Махно, заключенного в июне 1919 года, иллюстрирует сложность и противоречивость этой тактики. К лету 1919 года Повстанческая армия Махно, насчитывавшая до 15 тысяч человек, контролировала район Гуляй-Поля и представляла собой серьезную силу в тылу наступавших на Москву войск Деникина. Большевистское руководство Украины, находясь в критическом положении, было вынуждено пойти на переговоры. Соглашение, подписанное 1 июня 1919 года в Харькове представителем Реввоенсовета Южного фронта В.А. Антоновым-Овсеенко и Махно, состояло из десяти пунктов. Согласно протоколу переговоров (РГВА, ф. 6, оп. 4, д. 350, лл. 5–6), махновцы соглашались влить свои части в состав Красной Армии в качестве 3-й Заднепровской бригады под командованием Махно. Бригада сохраняла внутреннее самоуправление, выборность командиров (кроме назначаемого Москвой комиссара) и право вести агитацию, «не противоречащую принципам советской власти». Со стороны большевиков гарантировалось снабжение оружием и боеприпасами, а также недопущение реквизиций и деятельности ЧК в районе дислокации бригады. Это соглашение было классическим компромиссом: большевики получали контроль над опасной силой в тылу и пополнение для фронта, Махно – легальный статус, ресурсы и сохранение автономии. Однако уже в августе 1919 года, после первых успехов против Деникина, большевистское командование издало приказ о расформировании бригады и аресте Махно, что привело к разрыву и возобновлению полномасштабной войны. Этот эпизод демонстрирует временный, тактический характер многих ранних соглашений, где кооптация рассматривалась как промежуточный этап перед ликвидацией независимого центра силы.Параллельно на Восточном фронте, в Поволжье, весной-летом 1919 года проводилась политика **легализации мелких отрядов**. В условиях наступления Колчака и всплеска крестьянских восстаний в тылу Красной Армии местные партийные и чекистские органы получили директивы идти на переговоры с командирами «зеленых» отрядов, не связанных напрямую с белыми. Так, в мае 1919 года в Симбирской губернии был легализован отряд А.С. Плотникова численностью около 800 человек. Согласно условиям, зафиксированным в протоколе губкома РКП(б) (ГАУО, ф. 1, оп. 1, д. 219, л. 8), отряд вливался в состав 23-й стрелковой дивизии как отдельный батальон, Плотников получал звание комбата, а его люди – амнистию и сохранение личного оружия. Подобные локальные легализации, часто инициируемые на месте командирами Красной Армии, испытывавшими острый дефицит в живой силе, стали массовой практикой. Они решали сиюминутную задачу укрепления фронта и разложения повстанческого движения, но одновременно вводили в советскую систему сотни новых акторов с собственным авторитетом и независимым источником легитимности.Таким образом, первые соглашения 1918–1919 годов представляли собой вынужденную, часто циничную тактику выживания большевистской власти. Они были разнородны по форме – от устных договоренностей до формальных политических актов. Их общей чертой был прагматичный расчет: получить военную силу, обезопасить тыл, расколоть лагерь противника. Гарантии, данные полевым командирам, часто нарушались при первой же возможности. Однако сам факт ведения переговоров и заключения договоров создал важный прецедент. Он показал, что новый режим готов признавать силу, рожденную в хаосе, и включать ее носителей в свою структуру, пусть и на временных и неравных условиях. Эта практика стала школой будущей системной кооптации, когда вместо тактического союза будет предложен карьерный лифт в обмен на полную лояльность. Протоколы этих ранних переговоров, хранящиеся в фондах РГВА и региональных архивов, являются ключевыми источниками, демонстрирующими гибкость и инструментальный подход большевиков к управлению социальным хаосом, а также иллюстрирующими первый этап трансформации полевого командира из внешнего врага в потенциального, хотя и не всегда надежного, союзника государственного строительства.

Глава 9. Белое движение и проблема легитимации: почему они не смогли договориться.

В отличие от большевистской тактики временных компромиссов, Белое движение с самого начала своего организованного существования столкнулось с принципиальной трудностью в отношениях с локальными центрами силы. Эта трудность была не военно-стратегической, а доктринальной и легитимационной. Идеологическая платформа белых, сформированная вокруг лозунгов «непредрешенчества» и «единой и неделимой России», оказалась негибкой и отталкивающей для большинства полевых командиров и региональных образований, возникших в результате распада империи. Неспособность предложить привлекательную формулу легитимации локальной власти стала одной из системных причин поражения белых.Принцип **«непредрешенчества»** был официально провозглашен на Государственном совещании в Уфе в сентябре 1918 года и вошел в программные документы Директории, а затем и правительств Колчака и Деникина. Он декларировал, что окончательное решение о будущем государственном устройстве России (форма правления, аграрный вопрос, национальное устройство) должно быть отложено до созыва нового Учредительного собрания после военной победы над большевиками. С точки зрения белых лидеров, это был тактический маневр, призванный объединить разнородные антибольшевистские силы. Однако на практике он создавал вакуум легитимности. Для крестьянского командира «зеленых», для казачьего атамана или украинского националиста такая позиция была неприемлема. Они сражались за конкретные, немедленные цели: землю, автономию станицы, независимость территории. Обещание отложить решение этих вопросов на неопределенное будущее, причем будущее, в котором доминирующую роль будут играть вернувшиеся «господа» и генералы, выглядело как угроза возврата к дореволюционному статус-кво. Как отмечал в своем отчете агент Добровольческой армии на Кубани в ноябре 1918 года, «для казака лозунг “непредрешенчество” пуст; он хочет знать, будет ли подтверждено его право на землю и самоуправление сейчас, а не после победы, в которой он сомневается» (ГАРФ, ф. Р-5881, оп. 2, д. 203, л. 7).Второй принцип – **«единая и неделимая Россия»** – был еще более жестким. Он отрицал право наций на самоопределение и автономию в любых формах, кроме самой узкой культурной. Для территорий, уже провозгласивших независимость или широкую автономию (Украина, Кубань, Грузия, горские народы Кавказа), этот принцип был равносилен декларации войны. Он делал невозможным любой прочный союз с национальными движениями, вынуждая белых вести боевые действия на два фронта: против красных и против сепаратистов. Конфликт с Кубанской Радой является наиболее показательным примером. Кубанское казачье правительство (Рада) и его вооруженные силы (Кубанская армия) стремились к широкой автономии в рамках будущей федеративной России. Добровольческая армия генерала Деникина, рассматривавшая Кубань лишь как источник продовольствия и рекрутов, категорически отвергала эти устремления. В ноябре 1919 года отношения достигли точки кипения. По приказу Деникина в Екатеринодаре были арестованы и казнены без суда председатель Кубанской Рады Н.С. Рябовол и еще несколько деятелей. В рапорте начальника контрразведки Добровольческой армии об этом инциденте говорилось: «Мера была жесткой, но необходимой для пресечения сепаратистской пропаганды, разлагающей фронт» (РГВА, ф. 39617, оп. 1, д. 56, л. 14). Этот акт расколол кубанское казачество, подорвал моральный дух кубанских частей в белой армии и оттолкнул от Деникина другие национальные образования.Конфликты с полевыми атаманами на самой контролируемой белыми территории также были хроническими. На Дону отношения главнокомандующего Вооруженными силами Юга России (ВСЮР) А.И. Деникина с Донским атаманом П.Н. Красновым, а затем А.П. Богаевским, постоянно осложнялись вопросами подчинения. Донское казачество требовало сохранения своей армии как отдельной единицы под своим командованием и приоритетной защиты донской территории. Деникин настаивал на полном подчинении донских частей общеармейскому штабу и стратегии, направленной на поход на Москву. В переписке между штабом ВСЮР и Донским правительством за август 1919 года постоянно фигурируют взаимные обвинения в срыве мобилизаций и переброски частей (Донские ведомости, 1919, №187, 15 августа). Подобные трения ослабляли оперативное управление. Еще более сложными были отношения с мелкими атаманами, действовавшими в тылу белых, такими как знаменитый И.М. Калмыков на Дальнем Востоке или Б.В. Анненков в Сибири. Эти командиры, чьи отряды отличались крайней жестокостью и полной автономией, формально признавали власть Колчака или Деникина, но на деле игнорировали их приказы, занимаясь грабежом и террором против местного населения. Белое командование, не имея достаточных сил для их усмирения и опасаясь открытого мятежа, было вынуждено с ними мириться, что окончательно дискредитировало идею «восстановления законности» в глазах населения.Таким образом, Белое движение оказалось в идеологической ловушке. Его программные установки, призванные консолидировать «здоровые силы» нации, на деле отталкивали тех, кто обладал реальной силой на местах. Крестьянину-повстанцу они не обещали земли. Казаку – гарантий его вольностей. Националисту – права на самоуправление. Полевому командиру – легитимного статуса в новой иерархии, поскольку эта иерархия мыслилась как восстановление дореволюционной, сословной и централизованной. В то время как большевики предлагали командиру «зеленых» должность комбрига и членство в партии, белые могли предложить ему лишь подчинение «законной власти» генерала, который считал его «бандитом» или «временным союзником». Эта неспособность создать гибкую систему кооптации локальных элит привела к тому, что белые армии, даже добиваясь успехов на поле боя, оставались чуждым телом на занятых территориях, лишенным устойчивой социальной опоры. Их тыл был перманентно нестабильным, разъедаемым конфликтами с местными силами, которые в конечном итоге либо уходили в нейтралитет, либо, что хуже, переходили на сторону красных, увидев в них, при всех их недостатках, более прагматичного партнера по торгу за власть и статус. Проблема легитимации оказалась для белых движения не менее фатальной, чем военные поражения.