Мой любимый писатель

Я кивнул, понимая его. В этом признании было что‑то пронзительно искреннее – страх перед отражением, которое может оказаться непривычным, чужим, слишком правдивым.

Ближе к четырём часам дня тишину разорвал мягкий рокот двигателя. Мы оба невольно обернулись к окну. У крыльца плавно остановился роскошный автомобиль. Элегантный водитель в безупречной форме галантно распахнул дверь, слегка приподняв руку в жесте, достойном светского приёма.

«Слишком пафосно», – мелькнуло у меня.

Но всё изменилось в тот миг, когда Бетси переступила порог. Вся напускная торжественность мгновенно растаяла. С громким, радостным возгласом она ринулась к Мике, забыв обо всех правилах приличия:

– Дорогой, я так скучала! – её голос звенел, как хрустальный колокольчик, переполненный эмоциями. – Знал бы ты, как мы неслись по этим дорогам, обгоняя время, лишь бы сократить каждую минуту разлуки и оказаться рядом с тобой!

Мика, всегда такой сдержанный, рассудительный, на этот раз действовал молниеносно. Он широко распахнул объятия, подхватил Бетси, и они закружились по комнате – смеясь, чуть ли не подпрыгивая, словно двое детей, встретившихся после долгой разлуки. Их смех – звонкий, беззаботный, почти детский – наполнил пространство, сметая все условности, все маски, все осторожные полутона нашего предыдущего разговора.

Я замер, наблюдая за ними. В этот момент я увидел Мику другим – не вдумчивого книголюба, который только что делился со мной своими страхами перед неизведанными страницами, а человека, способного на безудержную радость, на искреннюю, беззаветную привязанность.

Их взаимная теплота, эта неподдельная близость создавали особую атмосферу – словно воздух вокруг стал гуще, насыщеннее, а время, наконец, остановилось. Оно подарило нам всем миг настоящего счастья – чистого, безоблачного, такого редкого и такого драгоценного.

Сначала меня словно и вовсе не замечали – будто забыли о моём присутствии в этой комнате. Со стороны картина выглядела почти комично: Мика и Бетси слились в столь тесных объятиях, что, казалось, разъединить их было бы задачей не из лёгких – словно пытались отодрать намертво приклеенные друг к другу фрагменты мозаики.

Я стоял в стороне, чувствуя себя невидимым. «Вот так и бывает, – мелькнуло в голове. – Ты думаешь, что становишься частью чего‑то важного, а на деле – всего лишь статист в чужой драме». Их смех звенел так искренне, так безоглядно, что мне стало неловко – словно я подглядываю за чем‑то сокровенным, не предназначенным для чужих глаз.

Постепенно буря эмоций утихла. Мика, будто очнувшись от сладостного омута встречи, мягко отстранился от Бетси. Его пальцы на мгновение задержались на её плечах – лёгкое, почти невесомое прикосновение, словно он хотел убедиться, что она по‑прежнему здесь, рядом. Затем он бережно развернул подругу ко мне.

– Это Джин, он секретарь, – произнёс он с тёплой, чуть смущённой улыбкой.

Я напрягся. «Секретарь. Всего лишь секретарь. Конечно. Почему я ожидал чего‑то большего?» Внутри шевельнулось странное чувство – не обида, а скорее горьковатое осознание: я для него действительно пока только сотрудник, человек из рабочего контекста. Но почему тогда он пригласил меня сюда? Почему говорил о книгах с такой открытостью, будто мы давние приятели?

Бетси слегка приподняла бровь, и её взгляд, острый как лезвие, скользнул по мне – медленно, оценивающе.

– Хмм… – протянула она, растягивая звук, как будто пробовала его на вкус. – И каким же образом он оказался здесь, в твоём уютном гнёздышке?

Её слова ударили словно ледяной хлыст. По спине пробежал неприятный озноб, а ладони мгновенно стали влажными. «Да, действительно – каким? – мысленно парировал я. – Что я здесь делаю? Мы едва знакомы. Я не должен был принимать это приглашение. Теперь она видит во мне чужака – и правильно делает».

Смущение накрыло меня с головой. Я невольно опустил взгляд, а нога сама собой начала чертить невидимые узоры на паркетном полу. «Круги, спирали… Как будто я пытаюсь нарисовать карту выхода из этой ситуации. Но её нет. Нет правильного ответа, нет безупречного объяснения». Мне хотелось провалиться сквозь землю или хотя бы найти какой‑нибудь укромный уголок, где можно спрятаться от этого пронизывающего взгляда – взгляда женщины, которая явно привыкла держать ситуацию под контролем и не терпела неопределённости.

– Эй, ты слишком строга к моему гостю, – мягко, но твёрдо остановил её Мика.

Я внутренне вздрогнул. «Гостю. Он назвал меня гостем. Значит, я всё‑таки не просто сотрудник? Или это просто вежливость?» В его голосе звучала та особенная интонация, которую используют, чтобы погасить назревающий конфликт, – спокойная, ровная, но с едва заметной сталью под поверхностью.

– Это я его пригласил. Понимаешь, когда между людьми есть взаимопонимание, работа идёт гораздо легче.

Он подмигнул мне, а затем подошёл ближе и дружески хлопнул по плечу. Этот простой жест словно передал безмолвное послание: «Не волнуйся, всё в порядке. Ты здесь не случайно». Тепло его ладони на мгновение согрело, помогая немного прийти в себя. «Он защищает меня. Почему? Что он во мне увидел?» Вопросы роились в голове, но я не мог найти на них ответов.

Бетси не спешила отступать. Её глаза, цвета тёмного янтаря, продолжали изучать меня – внимательно, цепко, словно пытаясь прочесть все скрытые мысли и намерения. Я чувствовал это пристальное внимание каждой клеточкой тела: оно скользило по моему лицу, задерживалось на руках, отмечало малейшее движение.

«Она не доверяет мне. И правильно делает. Я сам себе не до конца доверяю в этой ситуации». Я был чужаком в их мире – мире, где каждый предмет, каждая книга на полке, каждый потёртый уголок дивана хранил историю их общих воспоминаний. Историй, в которых мне не было места.

Но в то же время я ощущал и другое – не только недоверие, но и любопытство. Бетси не просто отвергала меня; она пыталась понять, кто я такой и почему Мика, человек закрытый и осторожный, привёл меня сюда. И в этом любопытстве, как ни странно, сквозила надежда – надежда, что я окажусь достойным этого доверия, что смогу вписаться в их мир, хотя бы на краешек, хотя бы на время.

«Смогу ли? – думал я, стараясь выровнять дыхание. – Стоит ли пытаться?» Я взглянул на Мику – его лицо было спокойным, доброжелательным. На Бетси – её взгляд всё ещё был настороженным, но в нём мелькнуло что‑то вроде интереса.

И вдруг я понял: это испытание. Неявное, без правил, но от этого не менее важное. Мне предстояло доказать, что я не просто случайный человек, забредший в их жизнь, а тот, кто может стать частью этого пространства – хотя бы на уровне уважения, если не дружбы.

Я выпрямился, сделал глубокий вдох и наконец поднял глаза, встретившись взглядом с Бетси.

– Рад познакомиться, – произнёс я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Мика много рассказывал о вас.

Это была полуправда. Но в тот момент мне казалось, что это единственный способ сохранить достоинство – и, возможно, сделать первый шаг к тому, чтобы перестать быть здесь чужим.

– Я поняла, – произнесла Бетси, и в её голосе прозвучала непривычная для столь напряжённого момента мягкость.

Она сделала шаг ко мне – плавно, но уверенно, словно переступала невидимую границу между враждебностью и терпимостью. Её взгляд, ещё минуту назад пронзительный и недоверчивый, слегка потеплел, будто в тёмном янтаре зажглись первые искры огня.

– Раз ты доверяешь ему, Мика, – продолжила она, переводя взгляд на друга, – то и мне нет смысла копаться во всём этом.

Я невольно выдохнул – тихо, почти неслышно, но с таким облегчением, будто с плеч свалился тяжёлый рюкзак. «Наконец‑то, – пронеслось в голове. – Она отступает. Всё не так страшно, как казалось».

Но едва я успел расслабиться, как Бетси резко вытянула руку и ткнула пальцем мне прямо в грудь. Движение было чётким, почти военным – будто она вбивала гвоздь в доску, не оставляя места для сомнений.

– Но если ты будешь досаждать Мике, – её голос вдруг стал низким, почти шёпотом, от которого по спине пробежали мурашки, – я тебе яйца откручу. Поверь, это у меня получается лучше всего.

На мгновение в комнате повисла оглушительная тишина. Я замер, не зная, как реагировать: то ли принять угрозу всерьёз, то ли рассмеяться над её прямолинейностью. В голове мелькнуло: «Она шутит? Или нет? Чёрт, она ведь действительно может…»

Мика, до этого момента улыбавшийся уголком рта, вдруг резко округлил глаза. Он вскинул руки к лицу, прикрывая его ладонями, и из‑за этой импровизированной «маски» до меня донеслись странные звуки – то ли всхлипы, то ли сдавленные стоны.

Сначала я растерялся: неужели он расстроен? Может, ему стыдно за слова подруги? Но стоило мне перевести взгляд на Бетси, как всё стало ясно.

Её губы дрожали от сдерживаемого смеха, а в глазах плясали озорные искорки – как у ребёнка, который только что провернул удачную шалость. Мика не плакал – он смеялся. Смех прорывался сквозь ладони, превращаясь в эти странные, приглушённые звуки, от которых плечи его подрагивали.

Напряжение, сковывавшее меня, словно лопнуло, как перетянутая струна. Я выдохнул – долго, медленно, чувствуя, как расслабляются мышцы. И тут же сам не удержался от смеха.

Я смеялся не над угрозой – хотя она была более чем красноречивой. Я смеялся потому, что впервые за долгое время встретил человека, который не прятался за вежливыми полунамёками и дипломатичными фразами. Бетси сказала то, что думала, без обиняков и экивоков. В её словах была та редкая, почти детская искренность, которая одновременно пугает и восхищает.

Мика наконец отнял ладони от лица. Его глаза блестели от слёз смеха, а на щеках проступили румяные пятна – как у мальчишки, который только что хохотал до упаду.

– Бетси, ты… ты просто неподражаема, – выдохнул он, пытаясь восстановить дыхание. – Джин, прости, она всегда такая. Прямолинейная до безобразия.

Бетси лишь фыркнула, но в её взгляде уже не было прежней настороженности. Теперь в нём читалось что‑то вроде одобрения – словно она только что провела меня через негласный тест и осталась довольна результатом.

Она слегка наклонила голову, изучая меня с новым интересом – уже не как потенциального нарушителя спокойствия, а как человека, который выдержал её проверку и не дрогнул.

– Ну что ж, – произнесла она, и в её тоне теперь звучала лёгкая, почти дружеская насмешка, – раз уж мы всё выяснили, может, чайку? У меня с собой фирменный имбирный пряник – такой, что даже ворчливый старик вроде Мики не устоит.

Мика закатил глаза, но улыбка всё равно тронула его губы.

– Опять ты со своими пряниками… – пробормотал он, но было ясно: он рад, что напряжение рассеялось, а вечер наконец может перейти в мирное русло.

Я кивнул, чувствуя, как внутри разливается непривычное тепло. «Возможно, – подумал я, – это начало чего‑то нового. Чего‑то настоящего».

Мы плавно переместились в крошечную гостиную – комнату, где каждый предмет мебели, казалось, хранил свою историю. Потёртое кресло у окна помнило, вероятно, не один вечер за чтением; старинный торшер с кружевным абажуром отбрасывал мягкий, тёплый свет, словно оберегая пространство от внешнего мира; а диван, обитый выцветшим бархатом, выглядел так, будто был свидетелем сотен разговоров – тихих, громких, смешных и печальных.

Бетси, не теряя ни секунды, с грацией кошки скользнула к дивану и расположилась на нём во весь рост – раскинула руки и ноги так свободно и непринуждённо, словно это была её личная территория, её трон в этом маленьком королевстве. Её движения были лёгкими, почти танцевальными – в них читалась та безоговорочная уверенность, которая рождается из многолетней привычки быть здесь, быть своей.

Мика, с едва заметной улыбкой – той самой, что появлялась у него, когда он смотрел на что‑то бесконечно дорогое, – приподнял её ноги и устроился рядом. Небрежным, но в то же время удивительно заботливым движением он положил её ступни себе на колени. В этом простом жесте читалась такая привычная, устоявшаяся близость, что у меня невольно сжалось сердце. «Как давно они так? – мелькнуло в голове. – Сколько лет этой тишине, этой лёгкости, этому безмолвному пониманию?»

Для меня места на диване не осталось – я опустился в кресло напротив, чувствуя себя немного отстранённым наблюдателем этой уютной сцены. Со стороны они выглядели как супружеская пара, прожившая вместе не один десяток лет: Мика – воплощение спокойствия и уравновешенности, с его размеренными движениями и мягким взглядом; Бетси – живой ураган, несущий с собой вихрь эмоций и энергии, с её резкими жестами и звонким смехом. И в этом контрасте они идеально дополняли друг друга, словно две половинки единого целого – одна заземляет, другая воспламеняет, и вместе они создают гармонию.

Мика начал мягко массировать её ступни, а Бетси, закрыв глаза от удовольствия, принялась рассказывать очередную историю из своей жизни. Её голос звучал то громко и эмоционально – когда она описывала какие‑то забавные происшествия, – то вдруг становился тише, почти шёпотом, когда она переходила к каким‑то личным, сокровенным деталям. Она жестикулировала, улыбалась, иногда прерывалась, чтобы бросить на Мику взгляд, полный тепла и доверия.

Признаться честно, я почти не вслушивался в её слова. Мой взгляд то и дело возвращался к рукам Мики – к тому, как уверенно и бережно они двигались, разминая усталые ступни; к тому, как свет из окна играл на его пальцах, подчёркивая тонкие линии вен и едва заметные шрамы – следы жизни, о которой я ничего не знал. Потом я поднимал глаза выше – к его лицу. В его глазах читалось такое глубокое умиротворение, такая безмятежная радость, что мне захотелось застыть в этом мгновении навсегда. «Как это возможно? – думал я. – Как можно быть настолько спокойным, настолько дома – даже среди шума, даже среди суеты?»

Я не знал, сколько лет они дружат и насколько Бетси особенна для него. Но в тот момент я отчётливо осознал: я тоже хочу стать для него особенным. Не просто коллегой, не просто знакомым, которого можно пригласить на чай, – кем‑то по‑настоящему важным. Кем‑то, кого будут ждать, кому будут доверять, кого будут вот так вот молча понимать. Это желание вспыхнуло во мне с неожиданной силой, острое, почти болезненное, и я понял: оно для меня действительно важно. Важнее, чем повышение, важнее, чем очередной отчёт, важнее, чем всё, что раньше казалось значимым.

В моей жизни никогда не было по‑настоящему близких людей. Я и сам никогда не был для кого‑то особенным – эта мысль кольнула острой иглой, пробудив давно забытое чувство одиночества, которое я так старательно прятал за делами, за графиком, за маской самодостаточности. Мне вдруг захотелось исчезнуть, спрятаться в каком‑нибудь тёмном углу и дать волю слезам, которые копились где‑то глубоко внутри – слезам обиды, тоски по тому, чего у меня никогда не было.

Всё моё существование было расписано по минутам: сначала учёба – с раннего утра до позднего вечера, потом работа – без выходных, без передышки. Ни секунды на то, чтобы остановиться, оглянуться, завести дружеские отношения. Родители с детства внушали мне, что свобода – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Каждый свободный час должен быть заполнен чем‑то «полезным»: дополнительными курсами, подготовкой к экзаменам, стажировками. А попытки завести друзей встречали лишь раздражение.

– Друзья – это помеха, – повторяли они снова и снова, их голоса звучали твёрдо, безжалостно, как приговор. – С ними ты никогда не сможешь сосредоточиться на действительно важных вещах. Ты потеряешь время, отвлечёшься, станешь слабым.

Их слова, словно гравировка, навсегда остались в моей памяти – выжжены на подкорке, как правило, не подлежащее обсуждению. И теперь, наблюдая за тем, как Мика и Бетси общаются, как они понимают друг друга без слов, как легко им вместе, я остро ощутил, чего лишён. В их мире было место для тепла, для искренности, для той самой «помехи», которую мои родители так упорно отвергали. А в моём – лишь бесконечный список дел и обязанностей, лишь график, в котором не было ячейки для счастья.

Я сжал пальцы на подлокотниках кресла, пытаясь унять дрожь. «Но может… может, ещё не поздно?» – прошептал внутренний голос. И впервые за много лет я позволил себе поверить, что это возможно.

– А у секретаря Джина есть имя? – Бетси резко повернула голову в мою сторону. Её взгляд, острый и цепкий, впился в моё лицо, словно пыталась прочесть ответ по мимике, по дрогнувшему уголку рта, по едва заметному расширению зрачков. В этом движении было что‑то хищное – как у кошки, которая уже приготовилась к прыжку, но всё ещё выжидает, смакуя момент.

Я замер, не зная, как реагировать. Воздух в комнате будто сгустился – тёплый, пропитанный ароматом свежесваренного кофе и едва уловимым шлейфом её духов: что‑то цитрусовое, с горчинкой, как корка грейпфрута.

– Да, его зовут Ян, – мягко ответил Мика, переводя взгляд на меня. Его улыбка – тёплая и едва заметная, словно луч солнца, пробившийся сквозь облака, – на мгновение осветила комнату. В ней не было ни тени насмешки, лишь спокойное, доброжелательное участие.

Бетси фыркнула – коротко, резко, как будто выдохнула сквозь нос смешок. Она скрестила ноги, демонстративно поёрзала на диване, устраиваясь поудобнее, и раздражённо пнула Мику ногой – легко, играючи, но с явным вызовом.

– А у Яна что, языка нет? – её голос звенел иронией, но в глазах плясали озорные искорки – те самые, что выдают человека, который прекрасно знает: он перегибает палку, но делает это нарочно, ради забавы. – Почему ты отвечаешь за него, когда спрашивают его, а не тебя? Ну‑ка, Ян, – она повернулась ко мне, вскинув бровь, – скажите что‑нибудь. Хоть «добрый день». Докажите, что вы не манекен, которого Мика притащил для антуража.

Я почувствовал, как кровь прилила к щекам. В горле пересохло. Хотелось ответить колкостью, чтобы сбить её напор, но вместо этого я лишь неловко улыбнулся и пробормотал:

– Добрый день…

Мика, не растерявшись, театрально согнулся, прижав руку к боку, и издал протяжный стон – преувеличенно‑страдальческий, будто действительно получил болезненный удар.

– Ай‑ай‑ай! – простонал он, закатывая глаза. – Бетси, ты безжалостна! Моё бедное сердце не выдержит таких нападок!

Я невольно напрягся: со стороны Мика выглядел настолько хрупким, таким утончённым и беззащитным, что казалось, будто он вот‑вот рассыплется на части от малейшего прикосновения. Но в тот же миг он резко выпрямился – пружинисто, энергично – и с игривым рыком набросился на Бетси.

– Ах так?! – воскликнул он, хватая её за бока. – Тогда получай!

Началась весёлая возня. Мика щекотал её, а она, заливаясь звонким, заливистым смехом, пыталась отбиться – то и дело хватала его за руки, дёргала за волосы, пихала коленом, но всё это без злобы, с тем особым азартом, который бывает только между людьми, бесконечно доверяющими друг другу.

Их смех наполнил комнату – звонкий, беззаботный, почти детский – превратив её в маленький островок веселья, где не было места тревогам, правилам или условностям. Диван подрагивал от их возни, подушки разлетались в стороны, а на полу уже валялась чашка с недопитым чаем – её содержимое растеклось тёмным пятном по ковру, но никому до этого не было дела.

Я наблюдал за этой сценой, чувствуя, как между мной и ними вырастает невидимая стена. Снова это знакомое ощущение – будто я стою за стеклом, наблюдая за жизнью, в которой мне нет места. Я видел их близость, их лёгкость, их способность без слов понимать друг друга, и от этого внутри разрасталась тихая, но острая тоска – тоска по тому, чего у меня никогда не было и, как мне казалось, никогда не будет.

Но вдруг Мика резко вскочил с дивана. Его движение было стремительным и неожиданным – как у человека, которого осенила внезапная идея. Он ринулся ко мне, его глаза светились азартом, а на губах играла озорная улыбка – та самая, от которой у Бетси всегда загорались щёки.

– А теперь твоя очередь! – воскликнул он, набрасываясь на меня с поднятыми пальцами. – Никаких отговорок! Ты тоже должен посмеяться!

Не успел я опомниться, как он нагнулся и начал щекотать меня.

Я всегда ненавидел внезапные прикосновения. Тело отреагировало раньше, чем я успел подумать: мышцы непроизвольно напряглись, спина выгнулась, а из груди вырвался резкий вскрик – короткий, испуганный, совсем не похожий на смех.

Всё мгновенно замерло.

Смех оборвался. Движения остановились. Даже, казалось, само время остановилось, застыв в этой неловкой паузе. Мика отпрянул так резко, будто его ударило током. В его глазах мелькнул искренний испуг – такой неподдельный, что мне тут же стало стыдно за свою реакцию.

В комнате повисла тишина – тяжёлая, вязкая, как мокрый плед. Я слышал только своё учащённое дыхание и тихое тиканье старинных часов на стене. Где‑то за окном проехала машина, и её фары на мгновение осветили потолок жёлтым бликом.

– А… Извините, просто это было так неожиданно… – мой голос прозвучал тише, чем я ожидал, словно боясь нарушить воцарившуюся тишину. Я почувствовал, как щёки заливает румянец – не от гнева, а от смущения, от осознания, что я испортил момент, который для них был таким естественным и радостным.

– Это ты извини, Ян, – Мика присел напротив меня на корточки. Его лицо было полно искреннего раскаяния – без тени раздражения или обиды, только чистое, неподдельное сожаление. Он протянул руку – медленно, осторожно, давая мне время отступить, если я этого захочу. И в этом простом движении читалось столько теплоты и желания исправить ситуацию, что моё напряжение начало понемногу отпускать. – У меня и в мыслях не было тебя пугать… Я просто… хотел, чтобы ты тоже почувствовал это. Эту лёгкость. Этот смех. Чтобы ты понял: здесь тебе нечего бояться. Ты – часть этого.

Его слова повисли в воздухе – тихие, искренние, почти уязвимые. И в этот момент я понял: он действительно хотел поделиться с мной тем, что было для него так ценно – дружбой, доверием, безоглядным весельем. Он не видел во мне чужака. Он видел человека, которого хотел впустить в свой мир.

И от этого понимания внутри что‑то дрогнуло – словно трещина пробежала по ледяной корке, которую я столько лет выстраивал вокруг себя.

Бетси, до сих пор молча наблюдавшая за нами, вдруг вздохнула и потянулась, как сытая кошка.

– Ну что ж, – произнесла она, и в её голосе впервые за вечер прозвучало что‑то вроде одобрения, – по крайней мере, теперь мы знаем: Ян – живой человек. С нервами, реакциями и всем прочим. Это уже прогресс.

Она подмигнула мне – коротко, но без прежней колючести. И в этом жесте было что‑то… дружелюбное. Что‑то, от чего в груди стало теплее.

Мика улыбнулся – широко, искренне, и я наконец смог выдохнуть.

– Да, – сказал он, вставая и протягивая мне руку. – Добро пожаловать в клуб.

Я взял его ладонь – тёплую, чуть шершавую от чернил на пальцах – и почувствовал, как впервые за долгое время напряжение покидает тело.

Может быть, я действительно здесь… не чужой.

Глава 5

После того как Бэтси, утомлённая долгой дорогой, наконец‑то отдохнула, мы принялись собираться на импровизированный пикник. Весна окончательно утвердилась, но у воды по‑прежнему царил пронизывающий холод – солнечные лучи, хоть и сияли ярко, никак не могли согреть промозглый воздух. Мне искренне хотелось остаться в уютной комнате и продолжать слушать Мику, который с неподдельным воодушевлением рассказывал о своих любимых книгах. Однако традиция есть традиция – нарушать её не следовало. По крайней мере, мне не хотелось становиться тем, кто посягнёт на устоявшийся порядок.

Мика действовал с поразительной оперативностью: быстро и аккуратно складывал еду в корзину, проверяя, всё ли на месте. Бэтси же, словно бабочка перед зеркалом, порхала возле него, тщательно выбирая наряд. Я же пребывал в странном оцепенении – сидел в стороне и молча наблюдал за суетой вокруг. Не то чтобы я не желал помочь, но негласное «не мешай» витало в воздухе. Обиды не было – лишь неловкость от собственного бессилия, от того, что я просто сижу, ничем не участвуя в подготовке.

– Мика, – окликнула Бэтси, бросив лукавый взгляд в зеркало. Через него отлично просматривался Мика, который, в свою очередь, не отрывал глаз от её манипуляций с помадой. Губы Бэтси и без того пылали алым, но она всё равно аккуратно подправляла их контур. – Что ты сегодня на себя наденешь? Снова что‑нибудь экстраординарное или предпочтёшь классику?

Мика слегка улыбнулся, его бровь изогнулась в лёгком удивлении:

– Погода, увы, не позволяет надеть то, что хотелось бы. Свитер и брюки – вот мой сегодняшний выбор. А ты… ты правда собираешься идти в этом? – он окинул её фигуру внимательным взглядом, в котором читалось неподдельное недоумение.

Я тоже посмотрел на Бэтси. На ней были тонкие капроновые колготки, короткое платье, едва прикрывающее бёдра, и лёгкая джинсовая куртка. Одежда, мягко говоря, не слишком подходила для пикника у воды. За сегодня я понял одно: спорить с ней было бессмысленно. Если она решила выглядеть именно так – значит, так тому и быть.