Дневник каннибала. История японского людоеда, который вместо срока получил славу

Я вернул ей книжку. Она немного наклонила голову, мельком взглянула, слегка улыбнулась и убрала ее в сумку. Поддавшись импульсу, я достал из своей сумки листок бумаги и протянул его ей. Снова наклонив голову, она медленно начала писать. Когда она вернула мне листок, я увидел, что в одном из углов, округлым почерком, был написан ее адрес. Тогда я впервые узнал ее имя – Рене Хартевелт.

Под адресом было приписано:

Понедельник, вторник, среда с 8:00 до 13:00.

– Это что? – спросил я.

– Это дни и часы, когда можно звонить, – ответила она.

Что бы это значило? С кем она говорит в остальное время? Я представил, как она уютно раскинулась в своей комнате, часами болтает по телефону… Может, эти часы были отведены для всех прочих, кого она особо не жалует? С таким расписанием наши отношения вряд ли могли бы развиться. Но все равно я был рад, что она дала мне свой адрес. Это было как шаг навстречу.

– Давайте все сходим в кино или в театр, – сказала она, бросив взгляд на нас троих и слегка махнув пальцем.

После этого разговор перешел к фильмам, которые шли в кинотеатрах, и к «Вестсайдской истории».

– Я видел, – сказал я.

– Я тоже! Дважды! – воскликнула она со смехом.

Впервые речь зашла о чем-то, что мне по-настоящему интересно, и разговор стал более живым.

– А «Звуки музыки», этого же режиссера, ты смотрел?

– Да, смотрел.

– Я видел его десять раз! И так часто ставил пластинку, что она почти стерлась, – сказал я.

– Десять раз?! – в изумлении вскрикнула корейка.

А Рене просто улыбнулась – и почти ничего не ответила.

Один из студентов, сидевших с нами, поднялся, чтобы уйти, вскоре за ним последовал другой.

«Почему они уходят?» – подумал я. «Все же только начинается… Еще рано, погода хорошая… Что может быть настолько важным, что им нужно идти домой?..»

Вскоре после этого встали и ушли француз с корейкой. Я тоже подумал, что пора бы уйти, но почему-то не смог просто встать и пойти.

– Кто-нибудь хочет перекусить? – спросила девушка рядом с Рене, глядя на других парней.

– Я пойду, – ответила Рене сразу, будто уже заранее все решила.

– Я принесу тебе немного французского сыра, – засмеялся один из ребят.

Я чувствовал себя лишним, посмотрел в окно и подумал, что, возможно, стоило уйти раньше. Как всегда, я сидел ближе всех к выходу и мог бы легко выйти, если бы захотел…

Наконец, когда начало темнеть, все поднялись.

– Пойдем поужинаем, – сказали они. Я думал, в какой момент будет уместно попрощаться, и добавил свою часть счета к разбросанным на столе монетам. Один из студентов собрал их в ладонь и пошел к стойке оплачивать. Остальные последовали за ним.

Одна только Рене осталась за столом.

– Ты не идешь с нами? – спросила она.

Хотя именно этого я и ждал, я замешкался.

– Но… меня же не пригласили, – сказал я.

Ее лицо вдруг помрачнело, и она, не ответив, пошла вслед за остальными.

На ней были модные, свободные панталоны. Ее выступающие бедра натянули ткань, и посередине тянулась тонкая складка. Она вскоре отошла от остальных и подошла к стенду с открытками. Достала одну с видом Парижа и долго ее разглядывала.

Я пошел в ее сторону. Но прежде, чем я приблизился, она уже вернулась к остальным. Я вышел из кафе и почему-то решил подождать. Когда остальные вышли, я сделал вид, будто собираюсь спуститься в метро.

– Пошли с нами поесть, – сказал кто-то из группы.

Она что, попросила их это сказать? Я заметил вспышку света перед собой.

Стемнело, и городские огни зажигались, растворяясь в густой синеве неба. Нас было пятеро: трое парней и две девушки. Один из французов, улыбаясь, сказал:

– Мы направляемся в квартал Декарта. Говорили пойти в ресторан там.

Ощущая приятное облегчение, я замедлил шаг, чтобы идти рядом с Рене.

– Все, что я знаю о Голландии – это сыр, тюльпаны… а, еще мельницы! – рассмеялся я.

Она улыбнулась:

– А все, что я знаю о Японии – это кимоно.

Она произнесла это слово так мягко и по-японски, что я даже опешил.

С нами шла и та девушка, что сидела рядом с Рене в кафе. Она была простая и открытая, с ней было как-то легче говорить. Она оказалась из южной Франции и знала немало о японском кино. Мы заговорили о фильмах и театре.

Все это время я остро чувствовал, как Рене идет позади, слушая наш разговор, и постоянно думал, что она думает, видя, как я так легко болтаю с другой.

Среди узких, наклонных улочек шумного Латинского квартала находился небольшой греческий ресторан с террасой, заставленной столиками и стульями, выходящей на боковую улицу. Хотя уже стемнело, было все еще жарко, и каждый столик был занят.

Мы зарезервировали столик в углу и, чтобы скоротать время, вернулись на главную улицу. Проходя мимо бара с потускневшей золотой надписью «Le Bateau ivre», я улыбнулся и указал на него Рене. Но она только непонимающе посмотрела на меня.

Как странно, – подумал я, – что она не знает Рембо.

Но когда я спросил, сколько она учит французский, она ответила:

– Шесть месяцев.

Я был ошеломлен.

– Всего шесть месяцев?!

Было поразительно, что за такое короткое время она смогла так хорошо говорить, читать и писать. Наверное, подумал я, это потому, что у них общий европейский язык. Разумеется, я не стал говорить, что сам учу французский уже больше десяти лет. С каким-то отчаянием я просто посмотрел на ее бледное, точеное лицо. Я снова остро ощутил свою азиатскую сущность, свою принадлежность к Дальнему Востоку.

Мы зашли в кафе и сели в уголке рядом с небольшим музыкальным автоматом. Я сидел напротив француженки, рядом с ней – французские парни. Рене взяла стул от соседнего столика и села с краю. Посмотрев на меню напитков, я решил, что на этот раз закажу что-нибудь покрепче.

Я выбрал тот же напиток, что и остальные, и пошел в туалет. Вернувшись, увидел, что француз занял мое место. Я сел рядом с Рене, но он, проявив вежливость, которую я воспринял не совсем охотно, уступил мне место.

Потом Рене встала и пошла в туалет. Прошло время, а она все не возвращалась. Я начал гадать, что она там делает. На самом деле, мне было трудно представить ее в туалете. Наконец она вернулась, и на столе уже стояли напитки. Мы чокнулись.

– Что это? – спросил я, и, под взглядами остальных, залпом осушил бокал. Сразу же почувствовал сильное жжение во рту. Я шумно выдохнул, широко распахнув глаза.

– Круто! – воскликнула француженка напротив, смеясь. Казалось, она хотела подбодрить меня как иностранца, но мне от этого стало только неловко – я чувствовал себя еще более чужим.

Вдруг я заметил отражение нашей пятерки в стеклянной двери кафе. Почти окруженный белокожими, в сером пиджаке сидел маленький азиат. Я машинально отвел взгляд. На часах было уже 10:30.

– Ну что, пойдем? – сказал я после того, как мы послушали несколько поп-песен в автомате. Я встал и потянулся за мелочью в карман.

– Все нормально, не надо, – сказали все в один голос, махнув руками.

Когда мы направлялись к ресторану, я рассказал Рене о своей поездке в Грецию в прошлом году.

– Я тоже как-то ездила с родителями. Но не на острова. В город…

– Афины? – спросил я, но мы уже подошли к ресторану, и она не ответила. Вместо этого она направилась к столику, на который указывал один из французов.

Рене села напротив француженки, рядом с ней – один из парней, как и раньше. Казалось, они были парой. Место рядом с Рене оставалось свободным.

– Хочешь сесть сюда? – спросил я у другого француза, махнув рукой.

– Ты садись, – сказал он. И я сел.

Руки Рене, обнаженные и белые, привлекли мой взгляд. Наконец-то я почувствовал, что нахожусь рядом с ней. Однако почти сразу она подняла руку ко лбу:

– У меня болит голова, – сказала она.

– Воды, выпей воды, – сказал я, внезапно встревоженный, что ей может стать хуже. – Можно немного воды, пожалуйста? – обратился я к официанту.

– Аспирин, аспирин, – кто-то сказал полушутя.

Принесли воду.

– Все в порядке, – ответила она на мой вопрос. На вид это не казалось чем-то серьезным. Однако, когда наливали вино, ее бокал остался полупустым.

– Я не могу много есть, – сказала она, когда принесли меню.

– Я тоже, – отозвалась француженка.

Парни молча изучали меню, словно вечер складывался неудачно. Мне показалось, они были недовольны француженкой и ее решением не есть. Ведь ужин – самая приятная часть дня.

Мы все заказали блюда из одинакового меню за 30 франков, удивительно разнообразного.

– У тебя французский очень хорошо продвинулся, – сказал Рене парень, сидевший в углу. Он был дружелюбнее второго и слегка полноват. Все трое познакомились около семи месяцев назад, и я пытался представить себе, какой была Рене тогда, когда только приехала в Париж. Говорила ли она плохо? Или у нее был сильный голландский акцент? Или, может быть, сейчас она просто стала привлекательнее в их глазах?

Рене подняла голову и посмотрела на нас, но ничего не сказала. Разговор вскоре перешел на учебу, знакомых, увлечения и даже на инаугурацию президента Миттерана.

– Хочешь пойти с нами на инаугурацию? – спросил полноватый парень.

– Нет, – сухо ответила Рене. Она говорила мало, и я гадал, болит ли у нее все еще голова.

Разговор о греческой еде навел кого-то на мысль в следующий раз сходить в японский ресторан. Еще одна возможность встретиться, подумал я. Когда подали закуски, француженка, сидевшая напротив, предложила немного Рене. Та взяла вилкой кусочек с тарелки и положила себе в рот.

Так как я заказал то же, что и Рене, француженка предложила попробовать и мне. В это же время полноватый парень, заказавший то же самое, тоже пододвинул мне свою тарелку. Я замешкался, но все же потянулся к тарелке француженки.

Я взял немного с того места, где остался след от вилки Рене… У блюда был чесночный вкус, типичный для греческих закусок.

В качестве основного блюда у нас с Рене также оказалось одно и то же мясо. (Вероятно, я специально заказал такое же, стараясь подражать ей.) Мы видели, как мясо на шампурах жарили с жаром за большим окном прямо перед Рене. Она и француженка, склонясь головами, смотрели на происходящее. Может, им наскучила беседа, а может, их действительно заворожило это зрелище. В любом случае, какое-то время их спины были обращены к нам.

Сквозь белые руки Рене, которые в полумраке казались слегка парящими, я видел коричневые куски мяса, блестевшие в красном пламени. Даже когда мясо подали на тарелках, принесли к нашему столу и оно оказалось в наших желудках, на небе все еще оставался отблеск света, а на улице продолжал идти народ. Кто-то с улыбкой прокомментировал вечер:

– Какая чудесная ночь. Обычно в это время холоднее.

– Да, это редкость.

Их разговор донесся до нашего стола. И в этот момент я почувствовал освежающий и очень приятный ветерок – до сих пор помню, как он коснулся моей щеки…

Мы только что доели десерт и ждали кофе, когда Рене внезапно сказала:

– Мне нужно домой…

– Но я думал, мы все собираемся в диско… – сказал кто-то.

– Завтра рано вставать. Мне нужно присматривать за детьми… – ответила она. Она стала искать в сумке деньги, но нашла только стофранковую купюру. Я тут же заглянул в свой бумажник – у меня были купюры по 50 франков, я передал ей одну, получив ее сотню в ответ. Пусть это были просто деньги, но мне доставило удовольствие получить от нее что-то. Я на мгновение задержал пальцы на купюре, будто ища в ней тепло ее руки.

Она поднялась. Пока она еще стояла передо мной, я сказал:

– Я тоже пойду. Я не очень хорошо знаю, где станция метро…

Даже мне самому мой тон показался поспешным. Она достала карту и начала объяснять дорогу. Естественно, все у меня сразу вылетело из головы. Я тоже собрался платить, но у меня тоже ничего не было мельче пятидесяти. В надежде, что мы еще встретимся в кафе, я оставил всю купюру на столе. Никто ничего не сказал. Улыбки с предыдущего вечера, когда они настаивали заплатить за меня, вдруг исчезли, и я почувствовал, как между нами выросла дистанция.

Рене резко протянула руку и схватила чашку кофе, стоявшую перед полноватым парнем. Одним глотком она выпила все.

– Мне пора, – сказала она, улыбнувшись. Француз слегка удивился, но затем тоже улыбнулся. Я почувствовал легкую зависть.

– Ну, прощай, – сказал кто-то.

Я немного опешил и выпалил:

– Но ведь не «прощай», правда? Мы же собирались пойти вместе в японский ресторан?

– Ах да, верно, – откликнулся кто-то, и мне пришлось взять организацию на себя. Рене не дала свой адрес никому, кроме меня, и я остро осознавал, что я единственный, кто его знает. Конечно, я не имел дурных намерений. Просто после того, как мы провели вместе этот вечер, мне казалось само собой разумеющимся, что мы уже обменялись адресами. Вот почему я так удивился, когда после всего Рене могла просто подняться и, сказав сухое «прощай», уйти. И это после семи месяцев в одном классе – в этом было что-то пугающее.

Пока она еще разговаривала с кем-то из компании, я быстро попрощался и ушел. Почему-то я не хотел, чтобы остальные видели, как я ухожу вместе с ней…

Когда я вышел на темную улицу, она догнала меня. Один на один с ней, я вдруг задался вопросом, какая она женщина и почему идет рядом со мной. В каком-то смысле она снова стала совершенно незнакомой, и у меня появилось странное желание хотя бы представиться. В компании мы общались свободно, но теперь, наедине, между нами возникло какое-то отчуждение. Я чувствовал, будто мы впервые смотрим друг на друга. Между нами, скорее всего взаимно, возникло ощущение осторожного прощупывания.

– Ночью на этих улицах может быть опасно, если идти одной, – сказал я, чтобы разрядить неловкое молчание, повисшее между нами. Она бросила на меня взгляд и улыбнулась отстраненно. Я снова начал говорить о французском языке – видимо, все еще не мог поверить, что она смогла так хорошо овладеть им всего за шесть месяцев. Она объяснила, что проводила много времени с английской подругой и в основном говорила по-английски, из-за чего ее французский почти не прогрессировал. Но потом все изменилось.

Рене начала рассказывать о своей квартире, как она расположена рядом с Латинским кварталом и выходит окнами на сад Люксембург, который впереди все еще представлялся лишь темным силуэтом.

– Это действительно идеально! – воскликнула она. Я никогда не забуду, как она произнесла слово «идеально». Я подумал, что ей действительно нравится жить в Париже, и внезапно вспомнил свои первые дни здесь, когда все казалось чужим и трудным.

– Это твой первый раз в Париже?

– Нет. Я уже была здесь с семьей.

– А, ну тогда хорошо, что ты уже знала город.

Для меня поездка в Париж была первым опытом заграницы, первой причиной завести загранпаспорт. То есть, это была моя первая поездка за рубеж. Для Рене «заграница» – это всего лишь несколько часов на поезде или машине. Мое понимание этого слова было совершенно другим.

– Я, наверное, поеду в Голландию этим летом.

– Амсрад? – переспросила она. – Амсрад?

В тот момент я впервые услышал об этом голландском городке, где жила ее семья.

Она говорила быстро, и я подумал, что она говорит «Амстердам». Я уже решил, что хочу навестить ее там. Но если она действительно сказала «Амстердам», то, как мне показалось, разговор стал нарочито общим, и шанс увидеть, где она живет, становился минимальным. Возможно, она что-то заподозрила и намеренно изменила тему.

– Ты знаешь музей Ван Гога? Я очень хочу туда, и еще в музей Рембрандта… – сказал я. Но она ничего не ответила, продолжая смотреть вперед, пока шла. Наконец мы вышли на площадь, и перед нами возник Пантеон – его огромный купол терялся в темном, теперь уже ясном, небе. С одной стороны стояли белые деревья, которые в темноте казались парящими. Также неподалеку виднелась какая-то наспех собранная сцена.

– Что это? – спросил я, сам того не осознавая.

– Это для инаугурации Миттерана… – ответила она, хотя я уже и сам догадался.

Я почувствовал прилив волнения и запрыгнул на сцену.

– Социалистический фестиваль? – рассмеялся я. Она тоже засмеялась, стоя у навеса сцены. Я обедал с этой девушкой, мы собирались вместе в кино, в японский ресторан, мы увидимся снова. Все это промелькнуло у меня в голове, и я почувствовал простую, искреннюю радость. С новым президентом общество стояло на пороге перемен, в воздухе витало возбуждение. Стоя на сцене, мне захотелось прыгнуть, но вместо этого я просто спрыгнул обратно на дорогу перед Пантеоном.

Она вдруг оказалась в лучах света, льющихся из витрин неподалеку. Ее освещенная фигура словно парила в темноте. Мы прошли мимо кафе, и один из мужчин внутри, увидев ее, присвистнул, а потом что-то крикнул. Она действительно выделялась, – подумал я.

– По ночам всякие люди бывают, – сказал я ей. Она рассмеялась и пошла дальше с каким-то безразличием. Казалось, она даже не осознает, что привлекает мужчин.

– Мой брат был в Японии, – вдруг сказала она.

– Правда? – какое-то время я молчал, а потом спросил: – И что он сказал?

Я уже не помню точно, что она ответила – что-то про красивые кимоно, про то, что он привез ей одно… Я попытался представить себе, как она выглядела бы в кимоно.

Наконец мы добрались до театра Одеон. За стеклом, теперь уже неосвещенным, белели афиши предстоящих спектаклей.

– Ты смотрела здесь какие-нибудь пьесы? – спросил я, но она толком не ответила. Внезапно остановившись, она сказала:

– Метро чуть дальше, но, по-моему, поезда уже не ходят. Я живу рядом, так что пока.

Меня удивила ее внезапная отстраненность, и я спросил:

– Здесь безопасно?

– Конечно, – ответила она, одарив меня улыбкой.

– Но ты дашь знать насчет похода в кино? – спросил я.

– Ах, – сказала она, словно только что вспомнив что-то, – мне все равно надо будет позвонить Ким (той корейской девушке), так что, что бы я ни решила, просто спроси у нее на следующей лекции, ладно? Я не приду…

Она сказала, что собирается на неделю в Нидерланды, чтобы навестить подругу.

– До скорого, – сказали мы одновременно, махнув друг другу на прощание.

Не оглядываясь, я направился к метро, оставив Одеон позади. У станции стояла длинная очередь такси. Я помахал в сторону машины посередине, и водитель, похоже, в очень хорошем настроении, крикнул:

– Прыгай!

– С Миттераном никто не хочет застрять в такси! – воскликнул он, и, словно смакуя момент, добавил: – Будут перемены!

Его воодушевление передалось и мне, усиливая мое собственное – ведь я только что расстался с Рене. Людей было так много, что трудно было поверить, что это – глубокая ночь. Я даже услышал, как мое сердце будто шепчет: «Будут перемены, будут перемены». Мы с водителем проговорили всю дорогу до моей квартиры.

Глава третья

На следующий день я начал размышлять о поиске японского ресторана, но тут мне пришла в голову мысль – а может, будет лучше поужинать у меня дома? Конечно, я хотел пригласить Рене к себе. Но еще я подумал, что это будет веселее, чем в каком-нибудь душном ресторане. Я решил приготовить сукияки. Я делал его однажды, лет десять назад, когда снимал комнату в Японии. Правда, большую часть рецепта я уже подзабыл, поэтому мне пришлось несколько раз звонить знакомому, чтобы уточнить, как именно его готовить.

На следующей неделе я рассказал об этом остальным на занятиях. Рене в тот день не было. По привычке я зашел в университетскую столовую, чтобы немного отдохнуть. Там я увидел французского парня и корейскую девушку, они стояли и о чем-то разговаривали.

Я улыбнулся и уже собирался подойти, но они были погружены в разговор и, казалось, не заметили меня. Вскоре они рассмеялись над чем-то. Они посмотрели в мою сторону, как будто заметили меня, но ничего не сказали, продолжая вести себя, как прежде.

– Вы получили звонок… от той голландской девушки? – спросил я. Они посмотрели на меня сверху вниз, но все равно продолжали смеяться.

Я уже хотел повторить вопрос, когда корейская девушка вдруг сказала:

– Что?

Ее лицо потемнело, она нахмурилась.

– Да… да, она звонила, – сказала она и хихикнула, как будто вспомнила что-то забавное. Французский парень обернулся и теперь облокотился на стену. Они снова засмеялись вместе. Пока я пытался понять, что тут такого смешного, мне вдруг стало ясно: они, похоже, смеются над тем, с какой серьезностью я воспринял предложение Рене.

– Ну и? – неловко спросил я. – Она что-то говорила?

– Ну и что? – ответила она, наконец подавив смех. – Она звонила мне в выходные. Говорила про то, о чем вы с ней говорили – она предложила тебе сходить на спектакль Ионеско…

– Спектакль? – переспросил я про себя. – Не кино? Не «Вестсайдская история»?

Но по их виду было ясно, что это их совершенно не касается, и я перестал задавать вопросы. Испытывая сильное чувство неловкости, я вернулся в аудиторию.

На занятии мы все еще изучали Антуана Галлана. Без особой причины я сел на то же место, где на прошлой неделе сидела Рене. Некоторое время я смотрел в окно, а потом достал из сумки лист бумаги и начал рисовать на нем схему с указанием дороги к моей квартире.

Я хотел отдать ее остальным. Но тут меня вдруг посетила мысль: а будет ли эта схема вообще полезной?.. Без всякой причины на меня нахлынула печаль. К тому моменту, как я закончил рисовать, в аудитории уже начали собираться студенты. Я ждал появления остальных, но ни один из троих так и не пришел. Что же случилось, – подумал я. Но лекция уже началась, и я переключил внимание на преподавателя.

Это была моя последняя лекция. Я начал рисовать лицо преподавателя, но это было совсем не то же самое, что рисовать Рене. С течением времени я начал клевать носом. Случайно я обернулся – и увидел французскую девушку, сидевшую позади. Мне тут же стало легче; я даже начал слушать лектора. Я снова достал схему и посмотрел на нее.

Когда занятие закончилось, я подождал, пока часть студентов выйдет, а потом подошел к французской девушке и поздоровался с ней, стараясь быть непринужденным. Я волновался, не обидел ли ее тем, что в тот вечер ушел так быстро. Однако она улыбнулась и поздоровалась в ответ.

– Я искал японский ресторан, но все они такие дорогие. Если ты не против, как насчет того, чтобы поужинать у меня? Я сам приготовлю, – сказал я.

– Конечно, – ответила она, явно обрадовавшись. – Вот адрес и схема, – сказал я, передавая ей листок.

– Спасибо, – сказала она. – Я хотела тебя спросить кое-что насчет японских имен…

Мне было интересно, но в тот день мне нужно было получить разрешение лектора на пропуск. Он уже ждал меня в коридоре.

– Ты все равно будешь позже в кафе, да? Я тоже там буду – расскажешь тогда, – сказал я. Она кивнула с улыбкой: