Империя людей, живые маяки 4

Он повернулся и вышел из зала, не оглядываясь. Его шаги были чёткими, быстрыми. За ним, как тень, последовал Карл Вайс, уже доставая планшет для первых распоряжений.

Альберт фон Ленц остался стоять у померкшей голограммы своего сектора. Вокруг него медленно расходились остальные члены совета, избегая встречаться с ним взглядом. Никто не предложил помощи. Никто не бросил слова поддержки. Круговая порука дала трещину, и сквозь неё хлынул ледяной ветер новой реальности.

В лифте, спускавшемся с 400-го этажа, Эдвард стоял, глядя на мелькающие за стеклом уровни башни. Лицо его было усталым, но не раскаявшимся.

– Жёстко, – тихо сказал Карл Вайс, не глядя на него. – Но необходимо.– Не жёстко, – поправил Эдвард, не отрывая взгляда от проплывающих огней. – Хирургично. Раковая клетка. Её нужно вырезать, пока метастазы не пошли по всему телу. Фон Ленц думал, что сможет протащить старые порядки под соусом эффективности. Он ошибся.

Лифт мягко остановился. Двери открылись в приватный ангар, где ждал его флаер.– Вы уверены, что Сенат… – начал было Вайс.– Сенат проглотит это, – отрезал Эдвард. – Потому что я предоставлю им не только отчёт Счётной Палаты, но и записи переговоров Альберта с его «поддержкой». Они отступят. Им дороже их новые, ещё шаткие кресла.

Он вошёл во флаер. Перед тем как дверь закрылась, он взглянул на Вайса.– Очистите отдел кадров. Весь. Начните с нуля. Критерий один: кто может работать. Всё остальное – не имеет значения.– Понял, – кивнул Вайс.

Дверь закрылась. Флаер бесшумно поднялся и выскользнул в транспортный туннель, оставляя за собой башню «Омега-Сектор», где ещё не остыло эхо только что совершённой казни.

Эдвард откинулся на сиденье, закрыл глаза. Он не испытывал удовлетворения. Только усталую тяжесть в костях. Каждый такой шаг был взрывом в минном поле. Но иного пути не было. Он дал слово – себе, тени брата в камне, всем тем, чьи гены он когда-то сам приказал стереть, – что не позволит Империи воскреснуть под другим именем.

Он был не тираном. Он был хирургом. И операция по удалению «родовой дисциплины» из тела Республики только начиналась. Фон Ленц был всего лишь первым, самым заметным полипом.

Флаер нёс его в сторону следующего совещания, следующего решения, следующего неизбежного взрыва. Эдвард открыл глаза, глядя в темноту за стеклом. Где-то там, на далёкой Жемчужине, его племянник колол дрова и чинил крыши, не подозревая, что битва за их общее будущее идёт на фронтах куда более грязных и безжалостных, чем горная тропа. И что его дядя, не моргнув глазом, только что обрушил одну из самых высоких башен в карточном домике старого мира.

Часть 11: Крах Фон Ленца

Новости с «Омега-Сектора» достигли столичного истеблишмента быстрее, чем свет от далёкой звезды. Они распространялись не по официальным каналам, а по подпольным сетям – шёпотом на коктейльных приёмах, намёками в приватных голо-чатах, нервным блеском в глазах за обедом в закрытых клубах. «Эдвард снял Альберта. Лично. На совете. С публичным унижением». Формулировка «некомпетентность» обжигала сильнее, чем обвинение в измене. Измену можно отрицать. Некомпетентность – это диагноз. Клеймо.

Сам Альберт фон Ленц первые сорок восемь часов провёл в своей родовой резиденции на орбитальной платформе «Зенит», пытаясь собрать осколки своего влияния. Звонки сыпались один за другим. Сначала – возмущённые голоса союзников, требующие немедленного ответного удара. Потом – более сдержанные, выясняющие детали. Потом – тишина. Эдвард, как выяснилось, не ограничился увольнением. Он передал материалы Счётной Палаты в независимый трибунал по этике. Анонимно, но источник был очевиден. И трибунал, наполненный недавними плебеями и идеалистами новой формации, с жадностью ухватился за дело. Начинался процесс, который мог закончиться не только потерей лица, но и конфискацией активов.

Альберт понял: фронтальное сражение проиграно. Эдвард переиграл его в лоб. Но война – это не одна битва. Нужно было отступить, перегруппироваться и нанести удар в другом месте, там, где узурпатор мог быть уязвим. Где его новая, хлипкая «этика» столкнётся с вечными ценностями: преемственностью, качеством, элитарностью знания.

Таким местом стал проект «Академия Аристотеля».

Идея была гениальной в своей простоте. На волне всеобщей либерализации и упразднения старых академических структур образовался вакуум. Новые «демократические» школы и университеты, по мнению Альберта и его круга, плодили невежд и демагогов. Нужен был флагман. Не просто учебное заведение, а цитадель. Место, где будут взращивать не просто специалистов, а будущую элиту Республики – умную, дисциплинированную, верную принципам служения (конечно, с правильным пониманием иерархии). Проект был щедро проработан: уникальная учебная программа, лучшие (читай – лояльные кланам) умы в качестве преподавателей, кампус на престижной планете-курорте Элизиум. И всё это подавалось не как возврат к прошлому, а как «инновационный образовательный хаб для одарённой молодёжи». Идеальная мина замедленного действия под фундамент эгалитарных бредней Эдварда.

На утверждение проекта в Сенатском комитете по образованию Альберт явился лично. Не как обвиняемый, а как просветитель, меценат, старейшина, думающий о будущем. Он говорил красноречиво, без намёка на обиду или злость. Он говорил о кризисе знаний, о необходимости сохранить «культурный код цивилизации», о долге перед будущими поколениями. Его поддерживали несколько ключевых фигур, всё ещё имеющих вес. Казалось, победа близка. Комитет кренился.

И тогда в зал вошёл Эдвард.

Он не должен был здесь быть. У него не было прямого отношения к комитету. Но он вошёл тихо, без сопровождения, и занял место в последнем ряду для зрителей. Он не сказал ни слова. Просто сидел, положив руки на колени, и смотрел. Его присутствие было физически ощутимо, как падение атмосферного давления перед бурей.

Доклад Альберта захлебнулся. Голос, ещё минуту назад звучавший уверенно, начал сбиваться. Члены комитета заёрзали на местах, украдкой поглядывая в конец зала.

Когда Альберт закончил, председатель, стараясь сохранить беспристрастность, спросил:– Есть вопросы к инициатору проекта?

В зале повисла тишина. Потом раздался спокойный, ровный голос Эдварда:– Разрешите?

Ему кивнули. Он не подошёл к трибуне. Остался сидеть, обращаясь ко всем и ни к кому в частности.– Уважаемый Альберт. Прекрасная презентация. Поразительная глубина проработки. Особенно мне понравился раздел о «культурном коде». Не могли бы вы уточнить, какой именно код предполагается передавать? Код служения Империи? Или, может, код управления через генетическое превосходство?

Альберт побледнел, но удержался.– Эдвард, это передёргивание. Речь о знаниях! Математике, физике, философии!– Философии, – повторил Эдвард задумчиво. – Интересно. А кто будет преподавать философию? Не бывший ли профессор Имперской Академии, известный своими трудами о «естественной иерархии разумных видов»? Или, может, его коллега, автор монографии «Этика долга как основа стабильности»? Это и есть тот самый «культурный код», который вы хотите внедрить?

Он не повышал голос. Он просто называл вещи своими именами, и каждое его слово било, как молот, по стеклянному фасаду проекта.– Посмотрите на список ваших «лучших умов», – продолжил Эдвард, вызывая на общий экран тот самый список, который Альберт старательно избегал показывать открыто. – Все они – выходцы из шести кланов. Все – приверженцы старых, дискредитированных доктрин. Где новые имена? Где те, кто вырос в трущобах Порт-Одиссея и доказал свой ум на практике, а не по праву рождения? Их нет. Потому что ваш проект, Альберт, – это не академия. Это мавзолей. Мавзолей для идей, которые должны были умереть вместе с Империей.

Альберт пытался парировать, говорить о качестве, о традициях, но его слова тонули в ледяной, неумолимой логике Эдварда. Тот разобрал проект по винтикам, показав, что за блестящим фасадом скрывается всё тот же старый механизм воспроизводства элиты, только слегка подкрашенный.

– Республике не нужна новая элита, взращённая в теплицах на старых дрожжах, – заключил Эдвард, наконец поднимаясь с места. Его голос прозвучал на весь зал, тихо, но с железной окончательностью. – Ей нужны умные люди отовсюду. Снизу, сбоку, из грязи и из золота. Ваш проект не просто неэффективен. Он – вреден. Он пытается легализовать яд под видом лекарства. И поэтому…

Он сделал паузу, глядя прямо на Альберта, и в его взгляде не было ни злобы, ни триумфа. Была лишь холодная констатация факта, как врач, объявляющий неутешительный диагноз.

– …Поэтому проект «Академия Аристотеля» отклоняется. Без права на пересмотр.

В зале воцарилась гробовая тишина. Председатель комитета, не в силах выдержать напряжение, быстро пробормотал:– Внесено на голосование… Кто за отклонение?

Руки поднялись. Сначала нерешительно. Потом – почти все. Альберт стоял у трибуны, превратившись в памятник собственному краху. Его меценатство, его связи, его многовековая родовая харизма – всё разбилось об одну-единственную фразу: «Неспособен адаптироваться к новой этике». Это был не просто отказ. Это был приговор. Не только проекту, но и ему самому. Ему, Альберту фон Ленцу, потомку строителей звёздных дорог, говорили, что он – устаревшая модель. Архаизм. Несоответствие.

Эдвард уже выходил из зала. На пороге он обернулся, бросив последний взгляд на побелевшее лицо Альберта.– Адаптируйтесь, Альберт, – сказал он почти по-отечески. – Или умрите. Другого выбора история не оставляет.

Дверь закрылась за ним.

Крах был полным и публичным. Через час все новостные агентства, лояльные новой власти, уже трубили об «разоблачении реакционного проекта» и «мудром решении Сената». Альберт фон Ленц стал символом всего, от чего новая Республика отрекалась: клановости, кумовства, попыток повернуть время вспять.

В его родовой резиденции на «Зените» царила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом систем жизнеобеспечения. Он сидел в кресле в своём кабинете, глядя на голограмму родового древа, уходящего в глубину веков. Древа, которое только что дало могучий, гнилой плод – его самого.

Он проиграл. Не в интригах, не в торговле влиянием. Он проиграл в самой основе. Ему и ему подобным не было места в мире, который строил Эдвард. Мире, где «этика» была важнее родословной, а «адаптация» – единственным шансом на выживание.

Голограмма древа мерцала в полутьме. Альберт протянул руку, коснулся изображения своего имени на самой верхней, свежей ветке. И отключил проектор.

Комната погрузилась во тьму. Остался только тусклый свет от далёких звёзд в иллюминаторе.

Адаптироваться или умереть.

В темноте, в тишине, Альберт фон Ленц впервые за всю свою долгую, устроенную жизнь почувствовал холодное дыхание настоящего выбора. И понял, что, возможно, уже сделал его – много лет назад, когда решил, что его рождение даёт ему право не меняться.

Часть 12: Сад восстановления

После отлёта Илектры, после вестей о катаклизмах в далёкой столице, которые доносились обрывками из древнего радиоприёмника, на Жемчужине воцарилась не тишина, а иной род покоя. Напряжённый, насыщенный, как воздух перед грозой. Призраки прошлого отступили, но оставили после себя не пустоту, а чёткое понимание границы.Там – буря. Здесь – земля под ногами. И эту землю нужно было обустраивать.

Идея пришла к ним почти одновременно. Не в виде плана, а как необходимость. Вася вынес утром два пустых ведра и поставил их у порога.– Нужно что-то сажать, – сказал он просто, глядя на полоску чёрной, ещё сырой от талого снега земли позади дома.Михаил, выходя с топором, остановился, посмотрел на вёдра, потом на полоску земли, потом на дальние горы, уже тронутые первой зеленью.– Не огород, – сказал он после паузы.– Нет, – согласился Вася. – Не огород.

Огород – это система. Чёткие грядки, рассчитанный севооборот, предсказуемый результат. Огородом занимались их предки – с помощью дроидов-культиваторов, нейросетей, анализирующих состав почвы и предсказывающих урожай с точностью до грамма. Это было частью великой машины по производству еды. У них же не было ни машин, ни сетей. Была только земля. И руки.

Они выбрали место не по удобству, а по… чувству. Небольшой склон, обращённый на юго-восток, защищённый от северного ветра выступом скалы. Земля здесь была каменистой, с тонким слоем гумуса. Неидеальной. Но когда Михаил воткнул в неё лопату, лезвие вошло с тихим, влажным шорохом, а не сухим стуком. Земля дышала.

Они начали с расчистки. Не бульдозером, а вручную. Выкорчёвывали старые, полусгнившие корни кустарника, которые, казалось, вросли в камень. Перебирали почву, откидывая крупные камни в одну кучу, мелкие – в другую. Молча, в ритме, который родился сам собой: лопата Михаила вонзалась, поднимала пласт; руки Васи разбивали комья, выбирали камни, сорные корни. Они не говорили о плане. План рождался из сопротивления материала.

– Здесь твёрдо, – как-то сказал Вася, показывая на участок, где лопата отскакивала, едва оставив царапину.Михаил подошёл, постучал обухом топора. Звук был глухой, но не пустой.– Не скала. Панцирь. – Он стал бить топором, не со всей силы, а точными, отмеренными ударами, как дятел. Земляная корка треснула, открыв под собой влажную, тёмную, почти чёрную глину. – Вот. Плодородный слой спрессовался. Нужно разбить панцирь, дать воздуху.