Лунный трон. Путь сквозь тени

Рия Марион

Лунный трон. Путь сквозь тени

ПРОЛОГ

Над глубоко-чёрным, почти бархатным небом медленно проплывают разорванные тучи, будто рваные лохмы исполинского зверя, ушедшего в небесную даль. Они не плывут – они ползут, цепляясь за горизонт, наполняя воздух тягучим, тревожным напряжением. Временами сквозь их клочья проглядывает большая луна – холодная, бледная, как лезвие старинного кинжала, и на мгновение озаряет землю серебристо-голубым светом, будто накладывает на мир печать забвения. Всё замирает: деревья застывают в судорожных позах, трава прижимается к земле, а тени становятся резкими, как вырезанные ножом.

Но тишина длится недолго. Ветер вдруг срывается с места – не просто дует, а ревёт, как раненый зверь, срывая с крыш черепицу, ломая ветви и швыряя в воздух сухие листья и пыль. Он гуляет по пустынным улицам, свистит в дымоходах, стучит в ставни, будто требует впустить. И в этот миг кажется, будто сам Бог ветра Стрибог сошёл с древних сказаний – могучий, неумолимый, с плащом из грозовых туч и скипетром из молний – решил показать своё могущество.

В небе вспыхивают молнии – не просто вспышки, а ослепительные зигзаги бело-голубого огня, разрывающие тьму, как когти неведомого зверя. Они бьют в землю, в деревья, в крыши, оставляя после себя запах озона и жжёного металла. А следом грохочет гром – не просто раскат, а лавина звука, которая катится по небу, ударяется о горы и возвращается эхом, от которого земля дрожит, а стёкла в окнах звенят. От каждого удара сердце сжимается, а волосы на затылке встают дыбом, будто сам воздух вокруг наэлектризован страхом и величием.

Я срываюсь с места, чувствуя, что меня куда-то тянет, но мои ноги будто сами знали, куда идти. Они не слушались – а вели меня вперёд, не замечая, что я спотыкаюсь о торчащие корни деревьев. Зелёная трава, которая днём переливалась красивыми оттенками на солнце, то и дело путалась под ногами, будто пыталась меня остановить. Мне удавалось только успевать подставлять руки, чтобы не разбить лицо о лежащие рядом булыжники и пни.

Где-то вдалеке, за лесом, молния освещает силуэт старого дуба – одинокого стража пустоши, и на миг он становится чёрным исполином, раскинувшим руки к небу в немом вызове. Дождь ещё не начался, но уже чувствуется его дыхание – влажный, тяжёлый воздух, наэлектризованный, как перед боем. Всё вокруг напряжено, затаено, будто мир затаил дыхание, ожидая, когда гроза сорвётся с цепи и обрушит на землю всю свою ярость.

Я стою босая, колени содраны в кровь. На мне платье свободного покроя, изрядно потрёпанное. На нём нет богатой вышивки или каких‑то там лампас, но мне жалко его: когда‑то мать сидела ночами и шила его для меня. Мои светлые волосы слиплись в твёрдые сгустки от грязи, уже успев обсохнуть.

Тело будто не моё – каждое движение отдаётся тупой, ноющей болью. Ладони в ссадинах, пальцы дрожат, словно от сильного холода, хотя воздух вокруг неподвижен и душноват. Я пытаюсь сделать шаг, но ноги подкашиваются; приходится ухватиться за шершавый ствол ближайшего дерева, чтобы не упасть. Кора царапает кожу, но я даже не морщусь – боль уже стала привычной, почти незаметной.

В груди тесно, будто кто‑то сдавил её железными обручами. Дышать тяжело: вдох – и лёгкие будто наполняются не воздухом, а густой, вязкой тьмой. Я стараюсь не смотреть на свои колени, но взгляд невольно возвращается к рваным ранам, к тёмным подтёкам, к клочьям ткани, прилипшим к коже. Мысли путаются, скачут, как испуганные птицы: «Как это случилось? Почему я здесь?»

Глаза щиплет от слёз, но я не позволяю им пролиться. Не сейчас. Не здесь. Где‑то в глубине души ещё тлеет слабый огонёк – он шепчет: «Ты должна успокоиться! Ты должна понять!». Но страх цепляется за тело, будто липкими, вязкими руками пытается меня утянуть вниз.

Я поднимаю свой взгляд, всматриваюсь в сумрак около дуба. Там, в тени, что‑то шевелится – или это просто игра воображения? Сердце бьётся чаще, в ушах нарастает гул, перекрывающий все звуки. Я прижимаю ладони к груди, будто пытаясь удержать его внутри, не дать вырваться наружу в истеричном крике.

Платье, такое родное, такое памятное, теперь кажется тяжёлым, словно пропитано не только грязью, но и страхом, отчаянием, болью. Я провожу рукой по изношенной ткани, и на мгновение мне чудится будто рука матери легла мне на плечо. Но реальность тут же обрушивается вновь: ни мамы, ни дома, ни безопасности. Только я, лес и этот липкий, всепоглощающий ужас.

И всё таки я нахожу в себе смелости и делаю шаг, затем снова, ещё и ещё. Мне не кажется, там в тени что то шевелится. Я грузно выдыхаю и сжимаю руки в кулаки и снова нахожу в себе храбрости продолжить шаги. Понимаю, что если буду стоять на одном месте, то это всё не закончится. Возможно, в этой тени моё спасение, или же моя погибель. Я почти преодолеваю расстояние между мной и неведомой целью, но останавливаюсь в недоумении, когда мой взор успевает заметить картину, которую я не ожидала увидеть. Я ожидала увидеть разъяренного зверя, который вот-вот на меня накинулся, или затаившегося наёмника, который держит меня на прицеле, но нет.

Передо мной, напротив огромной тары, боком стоит женщина в ярко‑красном платье. Оно свободного покроя, но подпоясано на талии. Манжеты на рукавах обшиты золотой вышивкой, такой искусной, что кажется, будто она настоящая. На голове – нечто вроде кокошника, но из неведомого материала: он переливается и играет разноцветными отблесками. Я невольно задерживаю на нём взгляд, но тут женщина двигается, и я перевожу внимание на неё.

Она поворачивает голову – на её лице застыл жуткий гнев.

– Что тебе нужно?! – её голос дрогнул от гнева. Она резко шагает вперёд.

– Вспоминай свои корни, ты здесь не нужна… – Она словно растворяется в воздухе и вновь возникает рядом. Два шага – и вот она уже стоит передо ней, хотя между ними было метров пять.

Она, делает паузу, на её глазах появляется недоумение. Её ноздри то и дело, расширялись, то возвращались:

– От тебя пахнет соколом!

Она толкает меня в грудь – и я внезапно подскакиваю в кровати, прижав ладони к деревянной стене. С облегчением вздыхаю: я дома. На лице испарина, дыхание никак не удаётся успокоить. Сон?!

Постепенно мне удаётся перевести дыхание. Я оглядываюсь в глухой темноте и замечаю: луна в окошке всё так же ярка, ветер по‑прежнему бушует. Ставни скрипят, качаясь туда‑сюда, будто вот‑вот сорвутся. Но взгляд вновь притягивается к луне…

Что‑то касается девушку – она вздрагивает всем телом, прижимаясь к изголовью.

– Гаяна! – испуганный голос сестры раздаётся за спиной, и она хватает её за плечи.

Гаяна раскрывает зажмуренные глаза, вздохнув с облегчением. Зара ошарашенно смотрит на свою недавно кричащую в глухой темноте сестру, в её глазах плещется страх, который Гаяна не смела испытывать. Она не смеет показывать его, потому что для себя станет жалкой. Откуда в ней столько жёсткости? Или это результат многолетних тренировок и наставлений отцом?

– Я не хотела тебя напугать, извини. – Гаяна сглотнула подкатившейся ком в горле из-за недавнего сна. – Кошмары. – лишь ещё одно слово ей удалось выдавить, но вышло как то со скрипом, совсем не так как собиралась сказать.

Зара оглядела её с ног до головы, и убедившись что она в порядке, принялась убирать прилипшие пряди со взмокшего от пота лба старшей сестры:

– Я не могла по другому реагировать. – произнесла с лёгкой досадой девушка. – Мне всё равно нужно было убедиться, что ты в порядке.

И всё таки глаза выдавали страх, хотя Гаяна пыталась всем видом показать что это не так. В глазах же младшей сестры читалось лишь понимание, она молча начала успокаивающе поглаживать её плечи, от чего они слегка понурились.

Гаяна вновь привалилась к подушке:

– Завтра, когда будет светло, я расскажу что приснилось.

Внутри зародилось спокойствие и девушка провалилась в дрему, а младшая сестра так и продолжала её гладить, пока она не заснула, погрузившись в крепкий сон.

ГЛАВА 1

Был первый день лета, и в этот день у нас в Доброграде выдалась чудесная погода. Небо – безоблачное, пронзительно‑голубое, словно вымытое после долгой зимы. Солнце светило мягко, по‑июньски щедро, не обжигая, а лаская кожу тёплыми лучами. Воздух дрожал от зноя, но в тени вековых лип, росших вдоль забора, царила благодатная прохлада.

Зара, как всегда, была на кухне с матерью. В доме пахло свежим хлебом и травяным чаем – мать заварила смесь из мяты, зверобоя и листьев смородины, которую собирала ещё на прошлой неделе. На столе, прикрытый льняной салфеткой, дожидался своего часа пирог с малиной: ягоды собрали вчера на опушке леса, и они ещё хранили в себе утреннюю росу. Зара то и дело поглядывала в окно – её манили клумбы, где уже распустились первые ирисы и бутоны розовых пионов.

После обеда она окучивала клумбы с цветами, которые так сильно любила. Каждое растение было для неё словно живое существо: она знала, где какой цветок предпочитает тень, где требует больше влаги, а где и вовсе не терпит соседства. Зара всегда бережно к ним относилась – поливала из деревянной лейки, рыхлила землю пальцами, осторожно, чтобы не повредить корни, и порой шептала что‑то, будто разговаривала с ними. Если уходила туда, то возвращалась только к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. Рук она не жалела, впрочем, как и ногтей – земля прилипала к коже, а под ногти забивались мелкие комочки, но это её ничуть не смущало. Зато была счастлива: наблюдая, как цветы тянутся к свету, она чувствовала, будто сама становится частью этого тихого, вечного круговорота жизни.

Отец, глядя на дочь, восхищался тем, как она женственностью походила на мать. В такие моменты он невольно замирал в дверях, боясь нарушить эту картину: Зара, стоя на коленях среди цветов, с распущенными волосами, падающими на плечи, казалась ему воплощением той самой природной гармонии, которую он так ценил.

Хрупкая, от неё веяло нежностью. Тёмно‑русые волосы, длинные – до ягодиц, – вились лёгкой волной, иногда перехваченные тонкой лентой, но чаще распущены, чтобы ветер играл с ними, как с шёлковой пряжей. Глаза – как ясное небо в полдень, а блеск в них напоминал переливающиеся на солнце волны. Столько искренности и в один миг – невинности описывал этот блеск, что даже пчёлы, деловито перелетавшие с цветка на цветок, будто замедляли полёт, словно заворожённые её безмятежностью.

Наряды она предпочитала выбирать нежные – под стать своей внешности. Вот и сегодня на ней было нежное розовое платье постельного оттенка, словно впитавшее в себя свет раннего утра. Тонкая хлопковая ткань мягко струилась при каждом движении, а скромный вырез и рукава‑фонарики придавали облику девичью невинность.

Отец был главой семьи. Его уважали все: родные, соседи, воины, ему служившие. В детстве он виделся мне горой – незыблемой, вечной. Теперь понимаю: он не гора, а вулкан. Снаружи – покой, внутри – бьётся ритм целой рати. В его молчании слышится гул сдерживаемой силы, в взгляде – расчёт полководца. Он не грозится, но внушает почтение; не кричит, но его шёпот заставляет выпрямиться. В нём – и каменная твёрдость, и огненная воля.

Имя Гаяна дал мне именно он. Когда я родилась, отец почувствовал во мне своё продолжение. Так постепенно он начал учить меня воинскому искусству – с семи лет. Поначалу мне это совсем не давалось: даже деревянный меч я никак не могла удержать. Но к десяти годам уже спокойно с ним управлялась.

Позже к нам присоединился Даян – смазливый соседский мальчишка из богатой семьи, который от каждого удара плюхался прямо на попу и измученно начинал лить слёзы. Избалованный, он ничем не хотел заниматься. В отличие от меня: я упорно старалась, чтобы заслужить похвалу.

В детстве моя внешность ничем особо не отличалась от нынешней. Такие же зелёные, как скошенная трава, глаза, такие же светло‑русые волосы ниже плеч. Такой же светло‑серый костюм из прочной кожи, который закрывал всё тело от рук до ног, тёмная мантия, яловые сапоги – в них было удобно даже при верховой езде, особенно когда я ездила с отцом на охоту. До и после тренировок меня наряжали в платья. Я любила белые, песочные или даже чёрные, но никак не могла смириться с тем цветом, что носила сестра. Я подросла, а предпочтения не изменились.

Годы шли, мы с Даяном набирались всё большего опыта. Не то чтобы он меня превзошёл, но к семнадцати годам он стал походить на статного молодца. Янтарные, словно два больших камешка, глаза сверлили нежным взглядом все поединки; они не отрывались от моих. Поначалу я на это велась и снова оказывалась на лопатках, но потом поняла, что это его конёк, и стала сосредотачиваться на движении.

Время никого не щадит. Родители старели, и к настоящему моменту отцу и матери было уже по пятьдесят. Не то чтобы возраст брал верх, а усталость. Отец уже не может двигаться так молниеносно, как раньше, но продолжает меня тренировать.Вот мне уже двадцать один, сестре – девятнадцать. Замуж сестра не торопилась, отец её в этом поддерживал, ну а мне некогда даже об этом подумать. Вокруг Зары всегда вилось много юнцов и мужчин – все разной возрастной категории: от семнадцатилетних юношей до мужчин, у которых лицо уже изрезали морщины. Даже Даян непривычно долго задерживал на ней свой взгляд. Жалкие попытки завести разговор, странные вопросы, от которых моя сестра опускала глаза и смущённо краснела. Все – обладатели разных поместий: от захудалого хлева до владельцев средних и больших. Но ей никого не нужно было – она хотела исключительно по любви.Вот даже сейчас вспоминаю один из наших походов на базар. Я всегда ходила с ней – скорее, чтобы сберечь её. Взглядов много, люди разные. Кто‑то восхищался её красотой, кто‑то присвистывал, кто‑то уже получил отказ или вовсе привык не обращать никакого внимания. Какие‑то девушки прыскали в её сторону ядовитые слова – скорее от зависти, чем от зла. Бывало, даже торговцы самые свежие, самые отборные овощи для неё подбирали. Никто из нас даже бровью не вёл, и все привыкли к этому.Поэтому, когда сейчас она выдала, что собирается замуж, от неожиданности что‑то сдавило в груди, будто что‑то внутри оторвали. Или, может, это укол ревности…