Леопард

— Ладно, я прошу прощения за то, что не заступился за тебя. Только не думай, что я теперь должен защищать тебя перед каждым встречным. Если ты будешь выходить в город, то грязных языков тебе так или иначе не миновать.

Альб посмотрел на него сначала исподлобья, потом медленно вытер пот со лба и перевязал хвост. Все это он делал медленно, будто специально тянул время. Гравис стоял и постепенно краснел — снова от гнева. Но молчал и медленно следил за тем, как он собирал вещи, чтобы скрыться в замке.

У дверей он обернулся и лукаво обнажил губы в улыбке:

— Так когда приступим к твоему злополучному Викурсию?

Гравис похлопал глазами, переваривая сказанное.

— Ты специально заставил меня ждать! — он кинулся к нему. — Рак ты усатый!

Весь вечер они просидели за книгами. Точнее, Альб просидел за книгами, выписывая самую важную информацию кратко и сжато, ведь предложение длиннее пяти слов Гравис читать не хотел. К вечеру у обоих кружилась голова от обилия ученых сведений, поэтому они отложили работу до завтрашнего дня и повалились на пушистый ковер.

Покои Грависа не изменились, только леопардовая шкура была убрана далеко в сундук, чтобы глаза не мозолила лишний раз. Так они и лежали, смотря на отплясывающие на потолке языки пламени в камине и разговаривая одновременно обо всем и ни о чем. Забылись их обиды и злоба, остались лишь откровения и смех.

— Ты получаешь очень много женского внимания, — Альб сказал это и тут же залился краской.

— Оно и понятно, я же такой красавец, — тот демонстративно покрутился, показывая рельеф натренированных в мореплавании мышц.

— А ты было ли у тебя то самое

Гравис на минуту задумался. Он вспомнил Вьюр на Плавнике и свой позорный побег. Поступил-то он правильно, но выставил себя не в самом лучшем свете — показал себя мальчишкой, а не мужчиной. Интересно, Ром Норхат до сих пор хочет ее под кого-нибудь подложить? Девчонка она неплохая, будет грустно, если судьба у нее не сложится.

— А пойдем-ка со мной, вместо того чтобы глупые вопросы задавать, — Гравис бросил ему плащ, чтобы тот не таскался в заметной шубе, и сам накинул на себя менее броский наряд.

— Это к-куда еще?

— Меньше вопросов!

Правильно ли он поступал, раз вел самого королевского отпрыска в бордель, не посоветовавшись с отцом? Тот бы ему точно запретил делать нечто такое, что могло бы навлечь на них огромные последствия. Бастарды у рудийцев были делом привычным, но когда незаконный ребенок рождался у королевских отпрысков дела обстояли много хуже.

— Тебе подберем самую опытную женщину, которая обласкает тебя так, что ты ходить не сможешь, — Гравис почти тянул его силком, а тот, обмякнув от страха, даже не сопротивлялся.

Гравис даже подумать не мог, что за такое короткое время они потащатся в бордель вдвоем. Какая-то злая шутка бога, не иначе!

По самой короткой дороге через безлюдные улицы они зашли в вытесанный из камня домик. Во веренице окон горели разноцветные цвета — свечи под крашенным стеклом. Каждый цвет обозначал определенную девицу. Внутри благоухали заморские духи и благовония. Было жарко и душно от разогретого камина и пара из приоткрытых дверей в бани. Проходящие мимо хохотушки сразу же узнали Грависа, взяли у них верхнюю одежду и усадили на мягкие пуфы у столиков с фруктами.

Публичный дом «У Касатки» был известен не только в Рудии. В Акнивис изредка плавали девитайские торговые корабли и когги — единственные из всей остальной Адантии, — и судна месафинта Терра, правителя Викурсия. Они привозили разный товар, включая фрукты, которых в Рудии не было, шелка, разукрашенную посуду. Это было единственное место, в котором каждый мог почувствовать себя не на окраине мира среди льдов и холода, а где-то на юге, среди ярких птиц и сочных плодов с пальм.

А еще это было единственное место, в котором Гравис чувствовал себя в своей тарелке. Его здесь не только знали, но и укрывали от лишнего внимания.

— И ч-что дальше? — прошептал Альб, весь съежившись от страха неизвестности. Он смотрел только на свои ноги и не смел поднимать голову, чтобы не встретиться взглядами с полуголыми женщинами.

— Подождем.

— Кого?

— Увидишь.

И они ждали. Гравис словами забавлялся со знакомыми девчонками, спрашивал у них последние новости и слухи. Больше всего говорили про принца Салуса: почему его отправили именно сюда, как он выглядит, похож ли на отца женские голоса щебетали как в птичнике — все невпопад, громко и радостно. На Альба даже внимания не обращали, а ведь если присмотреться, то можно было заметить все признаки интересующего их принца. Гравис скрывал ухмылку и отвечал односложно. Им скоро наскучило выуживать из него мелкие крупинки информации и они оставили их наслаждаться трелью флейт и арф из соседнего зала, в котором принимали остальных посетителей.

— Кажется, они единственные, кто меня не ненавидит, — тихо заметил Альб, смущенно бросая взгляды за муслиновые занавески, скрывающие ушедших.

— Они просто хотят от тебя маленьких Салусиков, — хмыкнул Гравис, глотнув сладкого сока.

Альб снова вжался в пуф и больше не говорил.

Наконец пришла Касатка. Молодая женщина куталась в халат и пускала дым из какой-то длинной трубки, зажатой меж ловких пальцев. У нее была бронзовая кожа с редкими белыми пятнами — признак незаразной кожной болезни, послужившей ей прозвищем. Касатка была родом из далеких земель Викурсия, и если бы Гравис слушал, что говорил и объяснял ему Альб, он бы понял, откуда именно произрастали ее корни. Но ему было все равно. Он ценил Касатку за проницательность и деловитость. Она единственная заморская женщина, которая возымела успех в далекой суровой стране, еще и в Рудии, где враждебно относились ко всем, кто не был северянином. Приехала она не так давно, кажется, вышла замуж за какого-то здешнего торговца, а когда тот умер, присвоила деньги и построила бордель. Благодаря оставшимся связям из дома она приобретала то, чего не было у других публичных домов, и тем самым заслужила расположение многих охотников за наслаждениями.

— Давно ты у нас не был, малыш, хотя я слышала, твой корабль уже месяц чахнет в порту, — промурлыкала Касатка, присаживаясь на пуф рядом. Она лениво потягивала тонкую трубку и внимательно рассматривала их обоих. — И ты привел друга. Весьма любопытно. Вам одну на двоих или раздельно?

Гравис нисколько не смутился ее фамильярности и прямолинейности. Касатка била метко и умно. В самом деле, была бы она животным, она была бы этой громадной опасной рыбиной.

— Нет, мне как всегда, а моему другу кого-нибудь поопытней и только ласки. Он у нас еще мальчик.

Она выпустила дым и звякнула в колокольчик на белой шее. Из соседней комнаты тут же выглянула другая женская головка.

— Пригласи Форфи и Зиру в комнаты наверху. Скажи Зире, что пришел ее постоянный клиент. Платит сразу же.

Та скрылась. Гравис хмыкнул и отсчитал из кошелька причитающееся. Касатка прибрала монеты цепкими пальчиками и повела обоих к лестнице.

— Дальше сам знаешь дорогу, — и невозмутимо удалилась.

— Мне что-то это не нравится — пролепетал Альб. — Может, уйдем?

— Не ссы в портки, тебе понравится, — Гравис затолкал его в комнату, а сам закрылся в другой.

Здесь горели свечи под голубым стеклом и пахло чем-то новым — в прошлый раз был другой аромат. Он снял рубаху и плюхнулся на мягкую постель в ожидании Зиры. Женщина была что надо — не задавала лишних вопросов и вытворяла руками настоящее волшебство. Касатка свела их в его первый визит, когда он приехал домой после долгого путешествия с отцом.

В пути он сталкивался со многими искушениями. Очень многими. Вьюр была не последняя в списке тех, чьи ухаживания он отвергал, но именно ее он вспоминал чаще всего. Желая избавиться от противного чувства стыда, он пришел сюда и решил попробовать упущенный плод. Попробовал, но не до конца. Зира была умелицей, но не вызывала в нем горячий отклик. Она была просто хорошей.

Как только светловолосая красавица пришла, все мысли улетучились из головы. На стенах блестели блики от голубого стекла, словно качающиеся морские волны. И сама она, как легкая летучая рыбка, вспорхнула над ним и прильнула теплой грудью.

Они принялись раздеваться, как за стеной раздался женский крик и глухой стук двери о соседнюю дверь.

— Нет, я не стану этого делать! — крик Альба он узнает из тысячи.

Гравису пришлось оставить надежды на хорошо проведенный вечер и отправиться на поиски непутевого принца. Хотя, по правде сказать, он его прекрасно понимал. Может, походом сюда он хотел избавить и себя от тяготившего его чувства неполноценности?

Альб ждал его снаружи, дрожа то ли от холода, то ли от перенесенного испытания. Гравис встал рядом с ним, не зная как загладить столь странный случай. Он был уверен, что Касатка и две ее девушки никому не разболтают об увиденном, но крики могли всполошить других посетителей борделя.

— Я просто не мог, — в конце-концов промямлил Альберик, — для меня это низко и как-то грязно. Точнее, я не имел в виду, что та девушка была грязной, нет, от нее вкусно пахло и все в таком роде, просто мой отец часто проводил время с любовницами. А я не хочу быть на него похожим. Не хочу.

Гравис мало понял из всего того, что он вывалил. Ему никогда не понять, что значит иметь отношения на стороне представителю короны. Да и, честно говоря, не хотел понимать. Там, с Зирой он так хорошо расслабился, а теперь придется возвращаться домой по холоду. Не хотелось.

— Тогда давай заглянем в «Рыбьи кости», выпьем по кружке эля.

Альб позволил ему себя увести.

Натянув капюшоны, они сели за самый дальний стол в таверне и заказали самый лучший эль, который был у хозяина. Им принесли две пинты отборного крепкого пойла.

— Уж эль-то ты пробовал? — спросил Гравис, но как только Альб открыл было рот, чтобы ответить, он тут же перебил его: — Нет, я не хочу знать ответ. Просто пей.

Тот сконфузился и послушно сделал глоток, тут же закашлявшись от странного вкуса. Но у этого пойла было свое преимущество. Не прошло и пары минут, как непутевый принц расслабился и обмяк на столе. Гравис заказал ему соленого кальмара и пару хрустящих картофельных палочек, чтобы было чем заедать, а сам наблюдал за жизнью вокруг. Благо было шумно и людно из-за предстоящего праздника, на них никто не обращал внимания. Кто-то играл в рыбьи глаза, кто-то бросал кости и ставил свои и без того скудные сбережения, кто-то тискал здешних работниц и получал по шее. Здесь пахло пьяницами, потом и солью, столы были жирными и закопченными, потолок весь обуглился. Таверна — полная противоположность экзотики Касатки. Но Гравису здесь было так же хорошо, как там.

— А ты ик влюблялся когда-нибудь? — протянул Альб, глупо улыбаясь своим мыслям. Пузыри уже ударили ему в голову.

— Нет.

— И я тоже так думал. Наверное я ик люблю, а вот она меня нет. Я ведь ее бросил.

Гравис промолчал. Он знал, как хмельное развязывает язык и как туманится в голове. Мысли лезут кучей, хочешь с ними поделиться, а изо рта вываливается нечто. В такие моменты его собратья тупо выслушивали, а на следующее утро все все забывали, потому что пьяный бред — ссора ума и сердца, в которую никто кроме тебя не может лезть.

— Я ее бросил в самое тяжелое для нее время ик даже не написал слова утешения ик когда умерла ее мама — Альб снова глотнул, чтобы успокоить икоту. — Как же ей было тяжело! Уже четыре года прошло, а я все думаю об этом

— Уверен, у нее были люди, которые сделали это за тебя.

От его слов Альб поник еще больше, и чтобы вся таверна не утопилась в его слезах, Гравис поспешно заверил:

— Да она давно простила тебя. Даже интересно, кто вообще на тебя посмотрел. Обязательно познакомь меня с этой несчастной.

Альб запихал в рот соленые колечки и запил. Стало лучше. Ну, хотя бы без слез. Теперь он начал мямлить по-другому:

— Я скучаю по дому, даже по брату. Хоть он и бывает противным, это не его вина.

— Это участь всех старших братьев.

— А ты скучаешь по своему?

Гравис поболтал остатками эля и отставил кружку в сторону. Пить уже не хотелось. Что-то внутри зашевелилось: вопрос Альба разбередил старые раны.

— Конечно. Я часто вспоминаю, как он умирал у меня на руках.

— Это было страшно?

— Представь, что ты с братом один в лесу, наедине со стаей волков, двух из которых вам нужно убить и принести домой. Внезапно на них нападает леопард, а твой брат, желая принести трофей получше, чем волчья шкура, решает в одиночку его прибить. Тебе удается победить эту проклятую кошку, но ценой жизни. В моем случае — жизни Хоррена.

— Это ужасно, — теперь Альб смотрел на него по-другому, с долей уважения в глазах и каким-то благоговением. — И ты один дотащил его и целую тушу леопарда до дома? Не поверю.

— Могу показать оставшуюся шкуру или могилу брата, — хмыкнул тот.

— О нет, меня, кажется, сейчас вырвет

Гравис взял его под руку и вывалил наружу, на свежий воздух. Альб недолго думая опорожнил желудок. Зрелище было не из приятных. Гравис сунул ему в рот комок снега, как ему делали всегда, когда он был еще зеленым несмышленышем в попойках, и оба потащились домой.

Почти незамеченными им пройти не удалось: кухарка Сейр увидела бедняжку еле стоявшим на ногах и принесла в комнату куриного супа. Альб настолько опьянел, что не смог дойти до своих покоев и Гравису пришлось умывать его лицо и расстилать постель да еще супом поить.

Когда Альб захрапел, укутанный в шерстяные пледы, Гравис устало облокотился о стол и отхлебнул остатки супа. Он смотрел на этого несчастного, на его глубоко вздымающуюся грудь, на невинное чистое лицо, и в нем не просыпалось прежней ненависти.

Это было зарождение долгой крепкой дружбы.

Глава 10. Пепел прошлой жизни

Она стояла у могильной плиты.

Где-то глубоко внизу, под толстым слоем земли и мрамора, была навсегда погребена ее мама. Все, что от нее осталось, это лишь выгравированный на камне портрет.

Дия дотронулась до материнской щеки, она была холодная и чужая. Одно утешало — резчик передал все ее черты как подобает: острый подбородок, высокие скулы, губы, уголки которых были чуть приподняты в сдержанной улыбке. Но глаза зеленые глаза смотрели пусто. И скорбно. Это была не еемама. Еемама была радостной, полной заряжающей энергии, любящей жизнь. Только вот жизнь ее совсем не любила.

Она смахнула набегающие слезы и вскинула голову к небу, чтобы осенний ветер высушил ее боль и забрал с собой. Прошло пару месяцев, а боль не стихала, только становилась тягучей и вязкой — как патока, только горше. Семейная усыпальница стала ее вторым домом. Сначала ей было неуютно находиться среди множества могильных плит, вычищенных до блеска; каждый раз, ступая по земле, она думала, что беспокоит своих давным-давно упокоенных предков, а их было великое множество — выстроенные в несколько рядов, они устремлялись все дальше и дальше по династическому кладбищу, пока не доходили до склепа. В склепе покоились тела первых Делицеев, двери к ним величаво охраняла статуя леопарда. Барельефом был вырезан девиз на карнизе склепа: «Когти мочим в крови».

Туда Дия почти не ходила. Могила матери была у окраины, возле замковых стен, увитых плющом и вьюнком. Обычно Дия проходила через сад — их маленький лес, состоящий из многовековых деревьев. Теперь он был пустым и запущенным, клетка для Гелии уже была убрана. Через сад уже протоптанная тропинка вела мимо второй казармы, конюшен и псарен, а потом снова устремлялась в лес. И вот она была во втором конце замка. Вдали от всех.

Рано утром все кладбище окутывал невесомый туман, ночью — глубокая тьма. Могильная тишина пугала всякого. Но для Дии она стала ее верной подругой — они нашли общий язык еще по дороге домой, когда ей не с кем было поговорить, вывалить свою боль, чтобы на сердце стало легче. Была надежда на домашний покой в объятиях Берели, в компании близнецов, но по возвращении из гор дома их ждал неприятный сюрприз в виде Вилиен Карцей — ее бабушки. Это были тяжелые месяцы.

Мама редко упоминала Вилиен и свою семью. Так повелось, что после замужества она напрочь забыла дорогу до дома и не знакомила детей с отголосками своего детства. И скоро Дия поняла, почему она так сделала.

Вилиен была невыносимой. Как у такой холодной, черствой женщины могла вырасти такая прелестная, ранимая, чувствующая дочь? Она была беспощадной, хваталась за нити власти как коршун, язвила хуже всякого трактирщика и всегда перечила Никомару — пыталась заставить его думать, что она ничем не хуже его. Она не признавала никого выше себя, кроме короля, но глубоко ошибалась. Правда, своих ошибок она не видела.

Как только она появилась в жизни Делицеев, все пошло наперекосяк. Сперва начались споры о погребении: Вилиен хотела похоронить дочь в ее родных землях, а Никомар настаивал на своем семейном склепе. Шли долгие, еженощные споры, припоминались старые обиды и недомолвки. Дия помнила, как за ужином бабушка каждый раз подначивала зятя на спор, но не добивалась реакции. Она была морем, лижущим и бьющим твердую скалу, которой были безразличны соленые удары.

В один день отец поставил ее перед фактом, когда каменщик сделал могильную плиту. В тот же день Церанису похоронили. Вилиен высказывала недовольство еще долгое время, пока не смирилась. Тогда она начала вести военную кампанию, приплетая внуков.

Сегодня она устроила церемонию памяти: пригласила знать Рабелиса в Перетис, чтобы почтить умершую подарками и подношениями — обычная традиция рабелийцев выказывать свое почтение стоимостью презентов. Организацией занималась тоже она. Сел помогала рассылать письма, но через силу — ни у кого не было желания принимать гостей так скоро. Чтобы не стоять как кукла-неваляшка и не улыбаться сквозь боль, Дия решила сбежать к маме. Вилиен будет недовольна и снова накинется на нее за развязное поведение, но ей было все равно.

— Я должна сидеть там, среди надушенных подушек и засохших цветов, делать вид, что очень довольна и принимать блестящие побрякушки, как будто они мне нужны, — пожаловалась она вслух. — А отец даже слова ей не сказал!

Ответом послужили шелест листьев и завывание меж камней. Начал накрапывать дождь.

Дия укуталась в плащ и просидела на земле еще какое-то время, пока ей совсем не стало холодно и в животе не заурчало.

— Надеюсь, у тебя там теплее чем здесь, — вздохнула она и поцеловала портрет. — Пока, мама. Завтра я снова приду.

И снова в ответ тишина. Ком слез застрял где-то в горле, и на этот раз Дия взвыла — протяжно и тяжело.

— Почему именно ты?! Мама, мамочка, чем ты провинилась?.. Не помогли твои леопарды! Ненавижу их!

Древнее предание ошиблось, оно не работает! Дия понадеялась на него как на последний шанс, а что в итоге?

Она яростно вытерла слезы и зашагала к дому. На полпути ее встретил сир Льюинс с юной лошадкой. Выглядел он взволновано: получил тумаков от новой хозяйки дома.

— Герцогиня, вам нужно срочно прибыть домой. Скоро прием

— Знаю я. Будь прокляты все, кто сегодня заявился на пир.

Ошарашенный ее ругательством, Льюинс помог ей взобраться в седло. В замок они прибыли в два счета, и как раз вовремя — дождь начал барабанить все сильнее.

— Ну и где ты шлялась, мелкая проказница?

Вилиен встретила ее с уродливым негодованием на лице: обвисшие щеки, сморщенные как кожура дыни, были некрасиво подрумянены, а высокий лоб открывали зачесанные на затылок светлые волосы в виде пучка. И слишком пышное зеленое платье с расшитым кружевом на лифе и коротких пышных рукавах. Все в ней было уродливым. Она сама была уродливой.

— Впрочем, неважно, — Вилиен отмахнулась от внучки и подтолкнула ее к мраморной лестнице, — приведи себя в порядок, чтобы не позорить меня перед глазами гостей, и спускайся. Брат и сестра уже ждут тебя. Ничего от нее, ничего, одна отцовская плоть и кровь — последнее она прошептала про себя, но Дия все равно услышала.

— «И от тебя у нее ничего не было, старая крыса», — хотела было сказать она в слезах, но ее заставили поскорее подняться.

Застать Берели у себя в комнатах теперь не было испытанием — Дия подбежала к ней и спрятала мокрое лицо в мягком платье, пропахшим старостью. Нянечка была единственным якорем, зацепившимся за прошлый уклад. Смерть любимицы ударила по ней больше всех. Берели почти не передвигалась, дряхлела, больше болела и напрочь забыла о детях, которые теперь были на ее попечительстве. Увидеть ее хотя бы сидящей — уже была радость. Дия заботилась о ней как могла, но время брало свое.

— Не плачь, девочка моя, — прошелестела старуха, покачиваясь в кресле и гладя сухими руками ее вьющиеся кудри, — эта комната и так впитала в себя слишком много горя. Сегодня праздник, никто не должен видеть тебя красной и опухшей.

— Какой же это праздник, няня? Праздник должен быть веселым, а я хочу только одного — чтобы меня не трогали.

— Это праздник для стервятников, что кружат над умирающей дичью. Ты должна найти в себе силы противостоять им. Вставай, давай переоденем тебя — ты вся пропахла лесом. Снова была у нее? Да и чего я спрашиваю

Дия переступила сквозь себя и с парочкой слуг, пришедших им на помощь, обновила наряд на свежее хрустящее платье, темно-алое, как малиновое варенье, с оборками по подолу. Берели расчесала ей волосы и заплела толстую косу с шелковыми лентами.

Приемный зал был переполнен людьми, все были в разноцветных нарядах, в свете свечей блестели кольца и ожерелья, раздавался тихий приглушенный смех и разговоры о последних новостях. Дия потерялась в ворохе незнакомцев. Просторные комнаты преобразились во что-то чужое: не было прежнего материнского убранства в виде однотонных портьер, простых, но изысканно украшенных букетов в стеклянных вазах, старинных картин. Пестрили яркие краски, резкие благовония мешались с запахом еды, остывающей на длинных столах, тут и там были разбросаны ковры. Ковры, которыми мама никогда не стелила полы, потому что в них путались сафьяновые туфельки графини Герц.

— Это кошмар, — ужаснулась Дия, с болью наблюдая за тем, как ее дом постепенно превращался в чужой.

— Я пыталась отговорить ее от ковров, но все бестолку, — подошла Сел в платье цвета слоновой кости. Она прятала бледное лицо в бокале с водой. — А запах? Пахнет грушами! У графа Боннела аллергия на груши! Кто подал их на стол?..

Она поспешила к слугам, чтобы разобраться с блюдами на столе, а Дия осталась стоять столбом.

Мама знала все эти нюансы. Она помнила, у кого какие предпочтения в еде, болезни, характерные особенности. Она бы никогда не оставила графинь Дейли и Нерьяну одних, потому что они друг друга на дух не переносили! И она уж точно бы не допустила такой оплошности с грушами.

Вилиен вышагивала по залу и оценивала убранство прищуренными глазами. Слуги приносили ей на пробу заказанные блюда, и она с нескрываемым удовольствием кивала им. Она выстраивала беседы на любые темы, но больше всего интересовалась, как шли дела в Альянсе. Из уважения к Никомару многие отмалчивались или переводили тему. Дия понимала, что многим гостям неловко здесь находиться. Особенно неуклюже вел себя дядя Итен, младший брат Церанисы. Будучи полным увальнем, прожившим под опекой матери три десятка лет, он ни на что не был способен, даже на светские беседы, где ты просто должен стоять, улыбаться и кивать. При виде него Дию чуть не стошнило.

Это был полный провал.

Никомар должен был прийти и разгладить обстановку, но где же он?

Прозвенели колокольчики, из другого конца зала заиграла ласковая мелодия. Вилиен пригласила всех к столу.

Дия села между сестрой и братом по правую руку от отцовского места. Длинный стол был увенчан веточками елей и какими-то запоздалыми летними цветами, которые были настолько пышными, что закрывали вид на противоположную сторону стола. Беседующим приходилось каждый раз изворачивать шею, чтобы послушать разговор. Вилиен примостилась напротив детей и как ни в чем не бывало продолжила рассказывать о шахте, которую она намеревается открыть на своих землях, а ее сын вставлял какие-то неуместные замечания и мычал.

— Что он вообще здесь делает? — прошипела Дия на ухо брату.

Тот только пожал плечами: он не хотел смотреть в сторону бабушки. Она и его замучила замечаниями и упреками. Бедный малый весь исхудал и утратил былой задор.

Сел сидела как на иголках, то и дело следя за сервировкой стола и блюдами. Это был не ее вечер — увы, звание хозяйки дома было нагло отдано Вилиен, — но она изо всех сил старалась сгладить последствия столь грубого празднества. В конце концов ей так надоели цветы, что она приказала их убрать, чем заслужила гневный взгляд бабушки. Сел равнодушно проигнорировала его. Дия позавидовала ее выдержке.

Наконец спустился отец. Все встали со своих мест, даже музыка стала тише. Молча, ни с кем не здороваясь и не встречаясь взглядами, он сел за стол и жестом пригласил гостей к ужину.