Твой последний кошмар

Я моргаю, чувствуя, как дыхание чуть сбивается.

— Я... я вышла, как ты сказал.

Тайлер медленно переводит взгляд вниз — на мою руку, вцепившуюся в ремешок сумки, будто я держусь за неё, чтобы не развернуться и не сбежать.

— Выйти — это одно, — произносит он на выдохе, растягивая слова. — Но вот подойти — это уже другое действие. — Он опускает стекло до конца. — Подойди, Элли. Я не кусаюсь.

У меня перехватывает дыхание.

— Ты... издеваешься?

— Если бы я издевался, ты бы это поняла. — Он лениво откидывается назад. — Дверь открыта. Решай сама, что дальше.

Я замираю на долю секунды, не в силах пошевелиться. Он не торопит, лишь его взгляд, тяжёлый и неотрывный, давит сильнее любых слов.

— Ты садишься? — наконец напоминает он. — Я же сказал... я не люблю, когда меня заставляют ждать.

Я делаю шаг. Потом ещё один. Каждый — будто против природы. Ручка двери на секунду кажется ледяной. Дёргаю — и тишина внутри машины накрывает меня, будто захлопнулась крышка.

Тайлер не двигается. Только взгляд смещается на долю миллиметра — отслеживая, как я закрываю дверь.

— Вот и хорошо, — произносит он тихо, почти про себя.

Я крепко сжимаю ремень сумки на коленях, заставляя себя не смотреть на него прямо. Но он, кажется, прекрасно видит каждое моё напряжение.

— Пристегнись, — говорит он ровно.

Я щёлкаю ремнём. Пальцы предательски подрагивают — лёгкая, почти незаметная дрожь.

— Замёрзла? — спрашивает он, не глядя на меня.

Вопрос звучит нейтрально, как констатация факта, но в уголке его глаза я успеваю поймать мерцание — не улыбки, а скорее осознания. Он видел.

— Немного, — выдыхаю я, пытаясь вжать ладони в колени.

Он молчит. Секунду, две. Воздух в машине кажется густым от этого молчания. Потом его рука — неторопливая, точная — тянется к панели. Небольшой, чёткий щелчок. Из дефлекторов поднимается тёплый, почти неощутимый поток. Он не дует, а скорее обволакивает кожу. Он регулирует мощность одним плавным движением, не отрывая взгляда от тёмного полотна дороги перед нами.

— Держи, Кларк, — произносит он ровно. — Сегодня согреваю так. — Он слегка опускает взгляд на свою толстовку, будто впервые замечая её. — Если только... не хочешь забрать и это тоже.

Я моргаю. Слова падают в тишину абсолютно плоско. Без интонации, без намёка. Именно поэтому они кажутся самым откровенным и опасным флиртом, который я когда-либо слышала.

— Не надо, — я спешу отвернуться к окну. — Со мной всё в порядке.

— Уверена? — он чуть поворачивает голову, и я чувствую, а не вижу его взгляд на своём затылке.

— Да, — повторяю я.

Он возвращает взгляд на дорогу и машина мягко трогается с места.

— Как скажешь. — Он делает короткую паузу. — Но учти: я предлагаю один раз. Второго не будет.

— Ты всегда такой... — я запинаюсь, подбирая слово, — спокойный?

Тайлер хмыкает тихо, почти неслышно.

— Это ты сейчас пытаешься меня похвалить или обидеть?

— Понять, — отвечаю я.

Он слегка поворачивает голову.

— Тогда ответ: нет. Не всегда.

— А со мной почему «да»? — уточняю я, скрещивая руки.

— Потому что кто-то же должен вести себя нормально. Мы же не на похоронах.

— Никто и не говорит, что мы на похоронах, — бросаю я, и в собственном голосе слышу капризную нотку, которая раздражает меня саму.

— Отлично. — Он кивает. — Значит, можем спокойно ехать дальше. Без трагедий.

Я закатываю глаза, не в силах сдержать раздражение.

— С тобой вообще можно нормально поговорить, или всегда будут эти... комментарии?

— Можно, — соглашается он, не отрывая взгляда от дороги. — Но будет скучно.

— То есть ты специально язвишь?

— Я вообще редко что-то делаю «специально». — Он переключает поворотник. — Но если хочешь, могу быть серьёзным. Прям ужасно серьёзным. Настолько, что ты сама попросишь вернуть мои комментарии.

Я смотрю на него, слегка приподняв бровь.

— Правда? — спрашиваю я. — Серьёзным... как сегодня утром?

Он на долю секунды поворачивает голову — и его взгляд скользит по моему лицу, будто проверяет, в каком именно тоне я это сказала.

— Утром? — повторяет он спокойно. — А что с утром?

— Ты... — я подбираю слово. — Вёл себя не очень спокойно.

Он улыбается уголком губ — так, будто это его совершенно не смущает.

— А, это. — Он кивает, возвращая взгляд на дорогу. — По-моему, я как раз вёл себя очень спокойно.

Я фыркаю.

— Спокойно? Ты серьёзно?

— Абсолютно,— парирует он без промедления.— Это была моя спокойная версия.

— Дай угадаю, — я закатываю глаза, чувствуя, как в голосе пробивается истеричная нотка. — А если бы ты решил вести себя неспокойно...

— Тогда, — мягко, но настойчиво перебивает он, — половине аудитории пришлось бы её покинуть. Чтобы освободить место.

Я собираюсь парировать, подобрать колкость, но в этот момент светофор впереди резко переключается с жёлтого на красный. Тайлер резко, но без паники жмёт на тормоз. Машина послушно и чётко останавливается.

— Ай... — тихо вырывается у меня, и я инстинктивно хватаюсь за ремень. Он натянулся, зажав мне плечо, но при этом где-то перекрутился, создавая неудобное давление на ключицу.

Тайлер поворачивает голову. Его взгляд задерживается на ремне всего секунду.

— Ты пристегнулась неправильно, — констатирует он. И прежде чем я успеваю что-то сказать или сделать, он уже тянется ко мне.

Его движение не резкое, но решительное. Его пальцы находят металлическую пряжку у моего плеча. Он не дёргает, а плавно ослабляет натяжение, затем поправляет диагональную лямку, укладывая её ровно через грудь. Он делает это так близко, что я чувствую тепло его руки. Мозг на мгновение отключается, захлёстываясь волной чистого, животного внимания ко всему, что его окружает: к шероховатости ткани его толстовки, к точным движениям его пальцев, к тому, как его предплечье почти касается моей груди.

— Вот так, — произносит тихо. — Иначе не защитит.

Его пальцы задерживаются на полсекунды дольше необходимого. Они почти касаются кожи у основания моей шеи. Я замираю, превращаясь в статую.

Я непроизвольно поднимаю глаза. И наши взгляды сталкиваются.

Чёрт.

Весь мир внезапно сжимается до двух точек: до темноты его глаз и до тихого звука его дыхания.

О, Боже.

Сердце совершает в груди дикий, хаотичный прыжок, а потом начинает колотиться с такой силой, что, кажется, он должен это слышать. Я сглатываю, и звук кажется оглушительным в этой внезапной тишине. Он моргает — медленно, осознанно — и только после этого отодвигается, возвращаясь на своё место.

— Теперь правильно, — заключает он, как будто просто провёл технический осмотр.

Светофор переключается на зелёный. Тайлер плавно отпускает тормоз, и машина снова начинает движение, будто ничего не произошло. Как будто не было этого вторжения в моё личное пространство.

— Спасибо, — срывается с моих губ шёпот, глупый и формальный.

Он лишь слегка наклоняет голову в мою сторону — короткий, почти невежливый кивок.

Мы сворачиваем на знакомую улицу, ведущую к моему общежитию. Он паркуется там же, где и в прошлый раз — в глубокой тени парковки, подальше от жёлтых кругов света от уличных фонарей.

Я не двигаюсь. Он тоже.

— Куртка, — напоминает он.

— Да, куртка. — Отвечаю я.

Он кивает — короткое, почти рефлекторное движение.

— Время пошло.

Я моргаю, медленно поворачивая к нему голову.

— Что?

— Я сказал, что жду.

Я закатываю глаза — больше из самозащиты, чем из раздражения.

— Мне нужно ровно пять минут, — говорю я, вкладывая в голос всю уверенность, на которую способна.

Его пальцы лениво барабанят по коже руля.

— Хорошо, — соглашается он. — Я засёк.

Я толкаю дверь и вываливаюсь на холодный тротуар. Воздух обжигает лёгкие, заставляя вздрогнуть. Дверь захлопывается с мягким, но окончательным щелчком, будто отсекая путь назад.

Я делаю пару шагов к дверям общежитие.

— Элли. — Его голос прорезает ночь сквозь приоткрытое окно.

Я оборачиваюсь.

Он всё ещё сидит в машине, поглощённый темнотой, но его глаза блестят в отблесках далёкого фонаря. Два уголька, прикованные ко мне.

Тайлер чуть наклоняет голову.

— Пять минут, — произносит он медленно. — Потому что если ты сейчас исчезнешь на десять... — пауза. Долгая. Спокойная. — Я поднимусь сам.

— Я не задержусь, — выдавливаю я.

— Отлично, — произносит он ровно. И поднимает запястье, будто действительно собирается засечь время.

Мой желудок скручивается. Я отворачиваюсь и почти бегом лечу к двери. Влетаю в общежитие, затем в комнату и сразу рывком открываю шкаф — будто куртка может испариться, пока Тайлер считает свои минуты.

Вот она. Свёрнутая, аккуратно сложенная... и пахнущая им чуть больше, чем я готова признать.

Я зажмуриваюсь.

— Это просто куртка, Элли. Просто куртка.

Я хватаю её и выскальзываю обратно в коридор, едва не сбивая с ног Кейт, которая вышла из ванной. Она что-то говорит мне вслед, но я её не слышу.

Я выбегаю на улицу и перескакиваю через три ступеньки, и смотрю вперёд.

Он уже вышел. Не сидит в машине, а стоит, прислонившись к капоту. Скрестив руки на груди. Как будто ждал там всегда. Он не шевелится, просто смотрит, как я подбегаю, запыхавшаяся и нелепая.

— Четыре минуты тридцать два, — произносит он спокойно. — Быстро.

Я протягиваю ему куртку — но в тот момент, когда его пальцы почти касаются ткани, я резко отдёргиваю руку назад.

Он замирает. Его брови едва заметно приподнимаются.

— Условие, — говорю я, не узнавая собственный голос.

Тайлер моргает один раз. Почти незаметно.

— Что? — тихо спрашивает он.

— Я отдам её, — повторяю я, глядя ему прямо в глаза, — если ты скажешь, где был вчера ночью.

Пауза. Он не двигается. Вообще. Даже дыхание будто замирает.

— Ты ставишь мне условия, Элли?

— Да, — отвечаю я.

Он медленно опускает взгляд на куртку, прижатую к моей груди, будто она внезапно превратилась в артефакт невероятной важности. Потом снова поднимает глаза на меня.

— А если я не скажу?

— Тогда... — я сглатываю комок в горле, но не отвожу взгляд, — куртку ты сегодня не получишь.

Пауза. Тяжёлая. Густая. Я ожидаю, что он рассмеётся. Или разозлится. Или станет тем самым Тайлером который был с утра. Но нет. Он только чуть наклоняет голову, рассматривая меня внимательно.

— Хорошо, — наконец говорит он и делает один неторопливый шаг вперёд. — Вчера вечером, — начинает он медленно, вглядываясь в мои глаза, будто проверяя реакцию на каждом слове, — я был на встрече.

— На встрече? — переспрашиваю я, и голос мой звучит тише, чем хотелось бы.

— На свидании.

Я неосознанно хмыкаю.

— С девушкой, что ли? — вырывается у меня раньше, чем я успеваю задуматься.

Уголок его губ дёргается.

— Да. И она была... вполне довольна вечером.

Горло сжимается так, будто я проглотила ледяной воздух. Я чувствую, как что-то мелкое и гадкое шевелится под рёбрами. Ревность. Глупая, необоснованная, унизительная ревность.

— Понятно, — говорю я так спокойно, что сама себе не верю. — Забирай. Ты её заработал— Я протягиваю куртку резким движением, словно хочу отделаться от чего-то заразного.

Тайлер смотрит на свёрнутую ткань, но не берёт. Его глаза медленно поднимаются и снова встречаются с моими. В них нет прежней ленивой отстранённости. Теперь они изучают меня с холодной, почти клинической внимательностью. Он что-то заметил. Зафиксировал. Занёс в невидимый каталог моих реакций.

— Ты расстроилась?

Я сглатываю.

— Что? Нет, — выдыхаю я, и моё опровержение звучит слишком поспешно. — Просто... не ожидала.

Он слегка наклоняет голову, и тень от козырька кепки скользит по его скуле.

— Чего именно?

Я резко поднимаю голову.

— Что у тебя есть такая жизнь.

Он медленно моргает, будто давая этому слову осесть.

— Такая?

— Да, — выдыхаю я. — Такая, где у тебя есть какие-то ужины, встречи, свидания... — я спотыкаюсь о последнее слово, ненавидя, как оно звучит, но не в силах остановиться. — Я не знаю тебя. И, видимо, даже не представляю, какой ты на самом деле.

Он смотрит на меня долго. Слишком долго. Затем его голова наклоняется на едва заметный миллиметр.

— А ты бы хотела узнать?

Вопрос повисает в воздухе, острый и обжигающий. Что-то внутри проваливается, оставляя после себя пустоту.

— Н-нет. Я... — отступаю на шаг, пытаясь вернуть себе личное пространство. — Я просто говорю, что это неожиданно. Всё.

Он смотрит. Тихо. Внимательно. Будто пытается уловить не смысл слов, а то, что я прячу между ними. Затем его взгляд скользит к куртке в моей руке.

— Вернёшь?

Я почти автоматически протягиваю её. Он берёт куртку и его пальцы чуть касаются моих — мимолётно, случайно — и это прикосновение ощущается как электрический разряд, как щелчок выключателя где-то глубоко внутри.

Он выпрямляется, безразлично набрасывая куртку на плечо.

— Спасибо, — произносит он ровно.

Я киваю и уже собираюсь развернуться, когда он добавляет:

— Кстати.

Я замираю, но ничего не отвечаю.

— Насчёт свидания, — произносит он. — Он делает паузу. Ровно такую, чтобы я успела прочувствовать всю унизительную гамму своих эмоций: раздражение, ревность, стыд. — Я пошутил.

Мир замирает.

— Что? — выдыхаю я , не веря ушам.

Он спокойно пожимает плечами, будто речь идёт о чём-то совершенно незначительном.

— Я пошутил, — повторяет он. — Никакого ужина. Никакого свидания.

— Ты сейчас серьёзно? — спрашиваю я хриплым голосом.

— Ты же хотела знать, где я был, — ровно отвечает он. — Я дал тебе вариант, который тебя устроил меньше всего. Самый неприятный. Самый ревнивый. — Уголок его губ чуть дёргается. — Зато сразу стало понятно, что тебе не всё равно.

Внутри всё обжигающе сжимается.

— Ты ненормальный, — выдыхаю я. — Это так не делается!

— Спокойно, Кларк, — произносит он тихо. — Я никому ничего не обещал. Ни ужинов, ни правды по первому требованию. — Он чуть наклоняет голову, не сводя с меня взгляда.

— Но если тебя это успокоит... вчера вечером я был один. Без девушек. Без ужинов. Без «очень довольных» кого бы то ни было.

Облегчение ударяет так резко, что от него тошнит. И тут же накатывает новая волна — ярость. Чистая, белая ярость.

— Ты... — слова спотыкаются, цепляются за дыхание. — Ты вообще нормальный?

Он чуть приподнимает бровь, будто рассматривает меня под другим углом — как новую реакцию, которую он ещё не видел.

— Уточни вопрос, — спокойно произносит он. — Про какие именно нормы речь?

— Ты... — слова рвутся наружу сами, без попытки их сгладить. — Ты издеваешься надо мной?

Тайлер слегка моргает, будто рассматривает вспышку эмоций как интересный эксперимент.

— С какой именно частью? С тем, что ты поверила? Или с тем, что тебе это вообще было не всё равно?

— Господи, перестань! — я бросаю рукой в воздух, будто хочу стряхнуть с себя весь этот раздражающий, колючий диалог. — Нельзя просто придумывать какие-то свидания, смотреть, как человек реагирует, и потом так буднично говорить «я пошутил».

Он делает шаг ко мне — ленивый, будто прогулочный. Но каждое его приближение заставляет меня отступить на полшага назад.

— Можно, — произносит он спокойно. — Если реакция честнее слов.

— Ты... — я сжимаю кулаки. — Ты абсолютно...

— Осторожно, — тихо прерывает он, — сейчас опять скажешь «ненормальный».

— Потому что ты есть — ненормальный! — вспыхиваю я, чувствуя, как в груди всё кипит.

Он смотрит на меня ещё секунду — длинную, напряжённую, густую как ночь между нами. И вдруг — короткое движение плеч, словно он отсекает эту секунду ножом.

— Ладно, — произносит он буднично, почти равнодушно. — На сегодня хватит. — Он делает шаг назад. — Спокойной ночи, Кларк.

Он разворачивается. Без пафоса. Без театральности. Просто идёт к машине — так уверенно, так спокойно, будто весь вечер не был пронизан странными, острыми, слишком личными моментами.

Я стою неподвижно, вцепившись пальцами в ремень сумки, будто он единственное, что удерживает меня от того, чтобы сделать шаг — вперёд или назад, я уже не знаю.

Дверца его машины хлопает приглушённо, почти деликатно. Фары вспыхивают, разрезая темноту, и на секунду мне кажется, что свет касается меня пальцами — холодными, внимательными, слишком похожими на его взгляд.

Машина плавно отъезжает от тротуара, растворяясь в ночи. А я всё ещё стою на том же месте, чувствуя, как ночь снова становится обычной — пустой, тихой, неоновой.

Глава 20

***

Иногда правосудие приходит не в форме закона,

а в форме тишины, которая больше не терпит.

***

Неизвестный.

Музыка гремит на всю улицу. Соседи, видимо, привыкли — окна напротив тёмные, никого не волнует, что творится в доме Николь Рэймонд в два часа ночи.

Я припарковался в квартале отсюда. Чёрная куртка, перчатки, маска в рюкзаке. Всё как обычно.

Николь. Двадцать лет. Старший курс университета, специальность «Маркетинг и пиар». Королева местных вечеринок и абсолютная тварь в человеческом обличье. Пол года назад она залила Софию Миллер краской на вечеринке. Не случайно — намеренно. Вылила целое ведро красной краски на голову девушки перед всеми, снимая на телефон. «Теперь ты настоящая Кэрри!»— орала Николь, заливаясь смехом держа ту хрупкую первокурсницу за волосы, пока остальные снимали смешное видео.

Хрупкая девочка плакала.

Николь — нет.

Видео разлетелось по всем соцсетям. Два миллиона просмотров. Николь стала мини-знаменитостью. София бросила университет и переехала к родителям в другой штат. Справедливость?

Нет.

Николь даже извиняться не собиралась. «Это была шутка, она слишком чувствительная» — вот её официальный комментарий.

Но сегодня шутки закончились. Теперь — моя очередь шутить.

Я обхожу дом с тыльной стороны. Темнота здесь плотнее — фонари не достают до заднего двора.

Идеально.

Я дёргаю ручку задней двери. Заперто. Окна. Проверяю одно за другим. Первое — заперто. Второе — тоже. Третье, кухонное — поддаётся.

Я приподнимаю раму. Она скрипит тихо, но музыка всё глушит. Перелезаю внутрь, осторожно опускаюсь на кухонный пол. Внутри жарко. Пахнет алкоголем и чем-то сладким. На столе — пустые бутылки, пластиковые стаканчики, остатки закусок.

Видимо была вечеринка.

Я достаю телефон. Нахожу её номер.

Нажимаю «Позвонить».

Жду.

Музыка внезапно стихает. Слышу её голос где-то наверху:

— Алло?

Я молчу. Дышу ровно, почти беззвучно.

— Алло? Кто это? — раздражение в голосе. — Если это очередной пранк, то идите нахрен...

— Привет, Николь.

Пауза. Слышу, как она застывает.

— Кто... кто это?

— Не узнаёшь? — Я усмехаюсь под маской, которую уже надел. — Мы ведь так близко. Я прямо сейчас думаю о тебе.

— Это не смешно. Отвали, придурок. — Она сбрасывает звонок.

Я звоню снова. Она не берёт. Ещё раз. И ещё раз.

На пятый раз она отвечает, уже злая:

— Какого чёрта тебе надо?!

—Я хочу поиграть в игру. — Я двигаюсь к лестнице.

— Что? Какую игру? Ты кто вообще?

— Вопрос не в том, кто я. — Я поднимаюсь на первую ступеньку. — Вопрос в том, где я.

— Если это ты, Майк, и ты думаешь извиниться, то можешь даже не...

— С Майком всё в порядке, — голос срывается в лёгкую хрипоту, но остаётся спокойным, будничным. — Он сейчас спит. Уже часа два. А вот я — нет.

Я слышу, как её дыхание замирает в трубке. Потом скрип половиц наверху.

Она пошла проверять двери.

— Кто ты ?

— А ты подумай. Кто мог бы звонить тебе в два часа ночи? — Я поднимаюсь ещё на несколько ступеней.

Тишина. Наверху резко щёлкнул замок. Она заперлась в своей спальне.

— Николь... — Я уже близок к ее двери.

— Д-да? — шёпот.

— Посмотри на экран. Я прислал тебе кое-что.

Мгновение тишины. Потом короткий, сдавленный выдох. Я знаю, что она видит. Скриншот её же видео. Тот самый кадр, где красная краска стекает по лицу Софии, а Николь за кадром громко смеётся и держит Софи за волосы.

— Слушай, это не смешно...

— София Миллер тоже так думала, — бросаю я холодно. — Когда ты держала её за волосы и поливала краской. Ей тоже было не смешно.

Я опускаю руку и тихонько провожу костяшками пальцев по деревянной панели двери.

Тук. Тук. Тук.

— Открой, Николь, — говорю я, и голос мой теперь звучит прямо здесь, по ту сторону дерева.

Я опускаю телефон, и кладу его на ковёр в коридоре. Её голос, полный слёз и паники, доносится из динамика: «Нет, нет, нет, пожалуйста...»

Я отступаю на шаг, смотрю на дверь. Простая деревянная преграда. Никаких особых замков. Отец бизнесмен думал о деньгах, а не о безопасности.

Первый удар ногой — рядом с замком. Древесина содрогнулась.Второй — громче, звонче. Послышался треск. На третьем — щеколда с внутренней стороны слетает, и дверь с рёвом распахивается, ударяясь о стену. Николь стоит посреди комнаты, бледная, с телефоном у уха. Наши взгляды встречаются. Я медленно поднимаю свой телефон с пола и подношу к маске.

— Сюрприз.

Её телефон падает на пол. Она пытается закричать, но горло сводит от ужаса — получается только хрип.

— Знаешь, что ты сказала про Софию? — Достаю нож. Лезвие блестит в свете лампы. — Что она слишком чувствительная.

Она пятится к стене.

— Пожалуйста... не надо...

— А мне кажется, что ты будешь чувствительнее. — Делаю шаг вперёд. — Давай проверим.

Она бросается к окну, но я быстрее. Я хватаю её за волосы — так же, как она когда-то схватила Софию, — и резко дёргаю назад. Она вскрикивает, но я прижимаю её рот ладонью.

— Тихо, тихо. — Прижимаю нож к её горлу. — Не хочешь же ты разбудить соседей. Хотя... они и так ничего не услышат, верно? Они привыкли к твоим вечеринкам.

Слёзы текут по её лицу, размазывая тушь.

— Знаешь, что самое грустное? — шепчу ей на ухо. — София до сих пор видит кошмары. Просыпается в холодном поту. А ты? Ты продолжала веселиться.

Отпускаю её рот на секунду.

— Прости! Прости меня!

— Слишком поздно, Николь. — Разворачиваю её лицом к себе. — Но я могу дать тебе шанс, которого ты не дала Софии.

— Какой... какой шанс?

Поднимаю её телефон с пола. Экран треснут, но работает. Включаю камеру.

— Запиши видео. Сразу выложи в сеть. Проси прощения. По-настоящему. И, может быть... — пауза, — я передумаю.

Она смотрит на меня, на телефон, снова на меня и берёт телефон дрожащими руками, включая запись.

— София... прости меня. То, что я сделала, это было ужасно... я не должна была... мне так жаль...

Слёзы льются потоком. Тушь размазана. Лицо искажено. Это не та идеальная Николь из инстаграм.

— Я испортила тебе жизнь... и мне стыдно... прости... прости, пожалуйста...

Она смотрит на меня. Я забираю телефон и останавливаю запись.

— Молодец. Очень трогательно.

— Ты... ты сказал...

— Я сказал... «может быть». Но знаешь что? Я передумал.

— Нет... — её глаза расширяются. Больше звука нет. Только это беззвучное движение губ: «Пожалуйста.»

Я бросаю её телефон через всю комнату. Он описывает короткую дугу в воздухе, ударяется об обои с цветочным принтом. Раздаётся негромкий, но звонкий хруст пластика и стекла. Осколки экрана разлетаются веером и падают на пол. Вспышка света на миг — и гаснет. Теперь её жалкое «прости»осталось только здесь, в этой комнате, пропитанной запахом страха.

— София тоже говорила «пожалуйста», — мой голос звучит плоско, констатируя факт. — Ты слышала её тогда? Или только свой смех?

Я не жду ответа. Моя рука в чёрной перчатке хватает её за плечо. Её тело холодное, липкое от пота, оно слабо сопротивляется. Я разворачиваю её, прижимая спиной к холодному стеклу окна. В тёмном отражении я вижу нас обоих: мою безликую маску и её лицо, искажённое до неузнаваемости.

— Смотри, — мой шёпот шипит у неё прямо в ухе, и я чувствую, как её тело содрогнулось от судороги. — Смотри, как выглядит «слишком чувствительная».

Я не колю. Я вонзаю. Лезвие входит в её бок, под самые рёбра, с глухим, тугим звуком, похожим на разрыв плотной ткани. Это не крик. Это выдох, который обрывается на полуслове и превращается в булькающий, клокочущий хрип. Её рот открывается в безмолвном крике, глаза закатываются на секунду, показывая белки. Её тело выгибается, пытаясь инстинктивно бежать от невыносимого, горячего взрыва боли внутри. Но я крепко держу её, прижимая к себе, чувствуя каждый её спазм.

— Это первая порция, — я говорю, и мои губы почти касаются её мокрых от слёз волос. — Помнишь ведро краски? Это было много. Тяжело. Липко.