Книга Пятая: Семейный Код Шелкончика: Восстановление Времени

Иван Старостин

Книга Пятая: Семейный Код Шелкончика: Восстановление Времени

Глава 1: Симфония хаоса в Саду Застывших Желаний

Десять лет — не срок для мира, который держится на мосте между сновидением и явью. Но для Сада Застывших Желаний это была целая эпоха Возрождения. Ледяные узоры на ветвях персиковых деревьев теперь несли не печать тоски, а ажурную вязь историй. Фонарики, развешанные между соснами и бамбуком, горели не магическим, а домашним светом — теплым, неровным, живым. Здесь пахло хвоей и сушеным личжи, жареными пельменями и имбирными пряниками, воском свечей и угольной пылью от реставрационной мастерской Шелкончика, которая давно переросла чердак и раскинулась в целый павильон у озера.

Идиллия? Нет. Это был виртуозно отлаженный, прекрасный, оглушительный хаос. Хаос под названием «семья».

Принцесса Щель Куня, чья фарфоровая белизна кожи теперь часто украшалась веснушками от смеха и солнечными зайчиками, пробивавшимися сквозь стеклянную крышу их общего дома, пыталась дирижировать этим оркестром из семи инструментов, каждый из которых был настроен на свою, совершенно уникальную тональность.

— Лун, не проецируй воспоминание о вчерашнем пироге на домашнее задание Ши! Она не может решать уравнения сквозь голограмму безе!

— Это вдохновляет! — парировала Ши, шестнадцатилетняя техномаг, не отрываясь от планшета, где физические законы Сада танцевали под ее пальцами в виде светящихся линий. — Без хаоса нет творчества.

— Хаос — это когда Цзин снова связал узел на времени в прихожей! Я опоздал на урок к духам ручьев на целых полчаса! — закричал десятилетний Бэй, влетая в комнату с растрепанными волосами и парой маленьких, похожих на хомяков, духов ветра, беспокойно пищавших у него за пазухой.

— Я чинил разрыв между «папой обещал» и «папа забыл»! — возразил двенадцатилетний Цзин, мастер узлов, с достоинством показывая тончайшую нить, свисавшую с его пальца. — Теперь папа точно помнит про обещанный поход в Городскую библиотеку снов.

Антон, он же Шелкончик, стоял у большого верстака, где рядом с волшебным лаком для фарфора мирно лежала обычная шпаклевка. Его драконья сущность, «Лун», давно перестала быть отдельной силой — она стала основой его натуры: спокойной, прочной, терпеливой. Он слушал эту какофонию с полуулыбкой, тонкой кистью возвращая блеск глазам древней деревянной куклы-хранительницы.

— Тише, чертята, — сказал он негромко, и в голосе его прозвучал мягкий, теплый раскат, — вы же сами все организовали. Идея-то чья была?

Идея была общей. К десятилетнему юбилею Воссоединения Сада и Мира Людей (датой которого семья считала тот самый первый спасенный Новый год) дети задумали создать подарок — не папе и маме, а самому Саду. «Одеяло Семейной Памяти». Материалом должны были стать их собственные силы, сплетенные воедино.

Вот только объединить семь разных видов магии оказалось сложнее, чем построить мост между мирами.

— Все на стартовые позиции! — скомандовала Ши, на минуту отложив планшет. — Проверяем синхронизацию. Мэй, Жуань — вы готовы?

Восьмилетние близнецы, Мэй и Жуань, стояли в центре самой большой комнаты, взявшись за руки. Их противоположные дары делали их то невероятно сильными, то катастрофически непредсказуемыми.

— Я готова превратить наше волнение в бриллианты! — объявила Мэй, и в ее ладошке уже начинали формироваться мелкие, искрящиеся крупинки.

— А я готова растворить этот бардак в тишине, — меланхолично пробормотала Жуань, отчего воздух вокруг слегка задрожал, как над горячим асфальтом.

— Не сейчас, — вмешался Шелкончик, подходя и кладя руку на плечо Жуани. — Сначала плетем, потом рефлексируем. Лун, давай основу.

Четырнадцатилетний Лун, тихий хранитель памяти, закрыл глаза. Из его ладоней полились мягкие, переливчатые голограммы: первый смех Хи Шуна, блеск новогодних шаров десятилетней давности, момент, когда Щель Куня впервые попробовала борщ… Память за памятью, они начали ткать невидимый холст в воздухе.

— Бэй, наполни атмосферой! — скомандовала Ши.

Бэй что-то прошептал своим маленьким духам. По комнате разлилось ощущение предвкушения праздника, запах хвои и мандаринов, едва уловимый звон колокольчиков. Это была не голограмма, а сама аура, ожившая и сгущенная.

— Цзин, свяжи все воедино! Узлами привяжи эмоции к воспоминаниям!

Цзин, сосредоточенно высунув язык, начал в воздухе завязывать невидимые узлы. В местах его работы голограммы Луна становились ярче, а атмосфера Бэя — плотнее.

— Мэй, Жуань — стабилизация! Мэй, кристаллизуй радость от процесса! Жуань, раствори лишнее напряжение!

Это был критический момент. Мэй выдохнула, и по холсту памяти рассыпалась россыпь мелких, теплых янтариков — застывшие мгновения счастья. Жуань взмахнула рукой, и несколько слишком резких, нервных энергетических всплесков просто рассеялись, как дым.

И тут в игру вступил самый младший и самый непредсказуемый элемент. Пятилетний Хи Шун, принц с серебряной нитью души, наблюдал за процессом, широко раскрыв глаза. Его дар — спонтанно плести новые связи — работал пассивно, постоянно. Он увидел, как красиво переливается «Одеяло», как янтарики Мэй ловят свет от голограмм Луна.

— Хочу блестяшки тут! — радостно воскликнул он и ткнул пальцем в пространство между двумя узлами Цзина.

Его чистое, ничем не обремененное намерение сработало как челнок. Серебристая нить, невидимая для других, метнулась и связала янтарик радости с… узлом, который Цзин завязал, вспоминая свой недавний спор с Бэем. А тот узел, в свою очередь, был привязан к голограмме Луна, где Шелкончик впервые сердился на разбитую чашку.

Эффект был мгновенным и странным.

«Одеяло» на миг вспыхнуло ослепительно. А затем, с тихим, похожим на хруст льда звуком, в самом центре сотканного полотна появилась трещина. Не в воздухе. В самой реальности.

Это была «Трещина Забвения» — старый, плохо залатанный шрам на теле Сада, оставшийся от ран, нанесенных Хроножерами. Детская магия, мощная, но неотточенная, как молоток в руках юного скульптора, ударила в самое слабое место.

Из трещины не повалил черный дым и не полезли чудовища. Из нее медленно, неумолимо, словно выдыхая, стала сочиться Серость.

Это было не вещество, а отсутствие. Отсутствие оттенков. Отсутствие запахов. Отсутствие ощущений.

Она коснулась связки имбирных пряников, висевшей на краю люстры. Пряники не рассыпались, не испортились. Они просто… перестали пахнуть. Имбирь, корица, мед — все сложные ноты аромата растворились в безвкусной, плоской нейтральности.

— Что это? — прошептала Щель Куня, подходя ближе.

Серость ползла дальше, как водоросль по стеклу. Она дотянулась до елочного шара — старого, стеклянного, с ручной росписью, который Антон когда-то отреставрировал для их первой общей елки. Блеск, отражение, глубина цвета — все исчезло. Шар превратился в матовый, тусклый, серый шарик. Безликий и мертвый.

Хи Шун, не понимая, заплакал. Но и его слезы, падая на пол, теряли свой блеск, становясь просто влажными пятнами.

Тишина воцарилась гробовая. Даже духи Бэя затаились, съежившись.

Ши первой нашла в себе силы подойти к трещине. Она вызвала интерфейс диагностики — сложные светящиеся иероглифы поплыли в воздухе, сканируя аномалию.

— Это не атака, — наконец сказала она, и в ее голосе прозвучала неподдельная, леденящая тревога. — Это… закон. Закон энтропии. Окончательной, идеальной. Он не разрушает. Он… стирает. Стирает смысл, оставляя пустую форму. Он выедает время и память не с жадностью, как Хроножеры. А с… равнодушием.

Шелкончик подошел к своему верстаку, к кукле-хранительнице. Ее только что отреставрированные глаза смотрели на него. Но в них больше не было мудрости веков. Были просто стеклянные пуговицы.

Он обернулся к своей семье — к испуганным близнецам, к озадаченному Цзину, к растерянному Бэю, к бледному Луну, к суровой Ши, к жене, в глазах которой отражалась знакомая, древняя печаль, которую он когда-то победил.

— Мы случайно разбудили что-то старое, — тихо сказал Антон. — Или оно само ждало момента, когда защита ослабнет. Когда магия станет… обыденностью.

Новый год должен был быть волшебным. Но первым, что поглотила Серость, стала сама магия — превратившись из чуда в скучный, блеклый факт. Битва начиналась не за мир, а за саму его душу. За запах имбиря. За блеск стеклянного шара. За тепло в слезинке ребенка.

Глава 2: Наследники Двух Крон

Трещина не росла. Это было хуже. Она растворялась. Ее острые, хрустальные края расплывались, как акварель на мокрой бумаге, увеличивая пятно Серости на реальности. Оно было похоже на экран с надвигающейся пикселизацией, где вместо цвета оставались лишь оттенки унылого грифеля.

Семья не застыла в ужасе. Они перешли в режим действия, отлаженный за годы совместного проживания в межмировом доме. Это был их первый серьезный вызов как команды — не детей и родителей, а семи уникальных существ, каждое из которых было мостом между мирами сам по себе.

Щель Куня первым делом подошла к плачущему Хи Шуну. Она не стала успокаивать его, а взяла на руки и поднесла к пятну Серости.

— Смотри, малыш, — сказала она мягко. — Это не страшно. Это просто… пустота. А пустоту можно наполнить. Ты же умеешь.

Хи Шун, всхлипывая, утер кулачком глаза и уставился на серый имбирный пряник. Его дар — спонтанное плетение связей — сработал на чистом любопытстве. Он потянул ручонку к пятну, и от его пальца побежала та самая серебристая нить, невидимая для других, но для матери, видевшей тонкие энергии, она светилась, как паутинка в росу. Нить коснулась Серости… и бесследно растворилась. Хи Шун надул губки, озадаченный.

— Не питается связями, — констатировал Шелкончик, наблюдая. — Интересно. А чем?

Тем временем Ши уже развернула вокруг трещины целый арсенал диагностических инструментов. Голографические схемы, графики, потоки числовых данных висели в воздухе, освещая ее сосредоточенное лицо.

— Энтропийный градиент зашкаливает, — бормотала она. — Но это не хаотическое выравнивание энергий. Это… целенаправленное стирание информационных слоев. Сначала стираются кванты эмоциональной окраски, затем — сенсорные привязки (запах, вкус, тактильность), потом — мемориальные индексы… Мама, папа, смотрите.

Она вывела в воздух два изображения: елочный шар «до» и «после». Рядом — их энергетические отпечатки. «До» напоминал сверкающий снежный клубок, сотканный из миллионов светящихся нитей-воспоминаний: рука Антона, наносящая краску, смех детей, отражение первой гирлянды. «После» был ровным, тусклым, холодным серым полем. Полной безынформационностью.

— Он не ест. Он форматирует, — сказала Ши, и в ее голосе впервые за долгое время прозвучала не подростковая надменность, а холодный, профессиональный ужас ученого, столкнувшегося с абсолютным нулем. — Превращает уникальное в шаблонное. Чудо — в скучный факт.

— Бэй, — обратился Шелкончик к десятилетке, — что говорят духи? Что они чувствуют?

Бэй, прильнув ухом к самому воздуху у границы Серости, морщил нос.

— Они… боятся. Но не так, как Хроножеров. Те были голодными, жадными. Это… Они говорят, это как «Великое Зевание». Оно не хочет, оно… скучает. И от его скуки все вокруг тоже начинает зевать и забывать, зачем светиться. Дух Очага на кухне уже начал дремать.

— Значит, бороться скукой, — резюмировала Щель Куня. Ее фарфоровые пальцы сжались. — Но как сражаться с отсутствием чувства?

В этот момент Лун, тихий хранитель памяти, сделал то, что умел лучше всех. Он подошел к стене, где висела старая фотография в рамке — их первая общая фотография, где они все были моложе, а детей было только трое. Фотография уже тронулась Серостью, краски поблекли. Лун прикоснулся к ней и закрыл глаза.

И комната наполнилась памятью.

Не голограммой, а чем-то более плотным, осязаемым. Воздух запахло тем самым днем — морозцем, хвоей и горячим шоколадом. Зазвучали обрывки смеха, скрип снега под ногами. Сама фотография на стене будто ожила, краски на мгновение вспыхнули. Лун, бледнея от усилия, вправлял украденное воспоминание обратно в носитель.

Серость отступила от рамки на сантиметр. На фото снова можно было разглядеть румянец на щеках Щель Куни.

— Работает! — воскликнул Цзин. — Она питается памятью? Значит, можно накормить ее фальшивой?

— Не питается, — поправила Ши, изучая показания приборов вокруг Луна. — Она… замещает. Лун не восстанавливает фото. Он создает мощное, чистое энергетическое поле воспоминания, которое временно вытесняет пустоту. Как горячая вода растапливает лед. Но вода остывает.

И правда, как только Лун опустил руку, отступившая Серость медленно поползла назад. Битва за один-единственный кадр памяти потребовала от него колоссальных усилий.

— Я не могу так со всем Садом, — прошептал Лун, пошатываясь. Щель Куня подхватила его, усадив в кресло.

— И не надо, — сказал Шелкончик. Его взгляд, спокойный и аналитический, скользил по детям. — Мы не будем бороться с последствиями. Мы найдем источник. Но для этого нужно понять, с чем мы имеем дело. И кто мы есть. Каждый из вас — ключ. Давайте посмотрим, как ваши дары взаимодействуют с этой… «Скукой».

Так началась импровизированная инвентаризация сил семьи перед лицом новой, непостижимой угрозы.

1. Ши (16 лет) — техномаг, архитектор реальности.

Она видела мир как код. Для нее магия была высшей формой программирования, где команды писались не на клавиатуре, а силой воли. Ее дар позволял ей видеть и, в ограниченной степени, переписывать «исходный код» реальности Сада. Когда Серость коснулась ее планшета, устройство не сломалось. Оно просто перестало быть волшебным интерфейсом, превратившись в обычный, немного устаревший гаджет. Ши в ярости швырнула его в стену, но затем, взяв себя в руки, попыталась «откомпилировать» простейшее заклинание света прямо в воздухе, минуя инструмент. У нее получилось — но свет был холодным, белым, безжизненным, как светодиодная лампа. В нем не было тепла солнца или огня. «Оно вытравливает элегантность из кода, — сказала она, сжав кулаки. — Оставляет голую, уродливую функциональность».

2. Лун (14 лет) — хранитель памяти, живой альбом.

Его дар был пассивным и активным одновременно. Он непроизвольно записывал все вокруг, превращая жизнь в бесконечный архив. Но мог и проецировать, делая воспоминания осязаемыми. Для Серости он был одновременно и лакомым куском, и угрозой. Его внутренние архивы были неиссякаемым источником «информации для стирания», но его активные проекции могли временно оттеснить пустоту. После эксперимента с фото он выглядел истощенным. «Она не стирает сами события, — понял он. — Она стирает… их вкус. Их цвет. Оставляет черно-белую схему».

3. Цзин (12 лет) — мастер узлов и связей.

Он чувствовал невидимые нити, связывающие людей, предметы, события. Ссора братьев для него выглядела как разлохмаченный, колючий узел. Радость от подарка — как сияющий бант. Он подошел к пятну Серости и попытался «нащупать» его связи с окружающим миром. Его лицо исказилось от недоумения. — Здесь… ничего нет. Никаких узлов. Никаких связей. Это не часть ткани мира. Это… дыра. Дыра, которая расползается. Я не могу завязать узел на пустоте. — Его дар, всегда направленный на созидание и починку, впервые оказался бесполезен. Это его ранило больше всего.

4. Бэй (10 лет) — повелительница малых духов.

Она общалась с невидимой экосистемой дома и Сада: духами-хранителями очага, феями настроения, живущими в букетах, стражниками порогов. Они были барометром реальности. И теперь они впадали в апатию. Дух Самовара на кухне перестал петь свою бурлящую песенку. Фея, жившая в вазе с подснежниками, свернулась калачиком и спала, не реагируя на прикосновения. Бэй пыталась их растормошить, шептала им слова ободрения, но ее власть работала на взаимности. А духи теряли волю к взаимодействию. — Они говорят, что стало «неинтересно», — с грустью перевела Бэй. — Зачем светить, если никто не замечает? Зачем петь, если песня не несет радости?

5. и 6. Мэй и Жуань (8 лет) — близнецы-противоположности.

Мэй кристаллизовала эмоции в материальные объекты. Ее испуг перед Серостью уже обернулся маленьким, холодным серым алмазом, который она сжимала в кулачке. Жуань же растворяла материю в эмоции. Она подошла к тронутому Серостью прянику и попыталась «растворить» эту пустоту, превратить ее в чувство, которое можно было бы пережить и отпустить. Но ничего не вышло. — Не получается, — сказала Жуань, и ее голос звучал так же плоско, как серая зона перед ней. — В этом нет… ничего. Нельзя растворить ничто. Оно просто есть.

Их связь, всегда нестабильная и мощная, в этот раз дала сбой. Обычно, когда одна теряла равновесие, другая инстинктивно компенсировала. Сейчас они обе чувствовали одно и то же — беспомощность. И это было страшнее любого хаоса.

7. Хи Шун (5 лет) — живой челнок, принц с серебряной нитью.

Пока старшие анализировали и пробовали, он просто наблюдал. Его дар работал без его ведома, постоянно плеча новые, причудливые связи. Он увидел, как серая зона на стене и скучная белая вспышка света от сестры Ши случайно оказались рядом. И его внутренний челнок дёрнулся. Серебристая нить метнулась, пытаясь связать «скучный свет» с «скучным пятном». На миг показалось, что пятно задрожало, будто ему стало… неловко от этой навязчивой попытки связаться. Но связь не возникла. Вместо этого сам свет Ши погас, а пятно слегка увеличилось, вобрав в себя эту попытку взаимодействия.

— Оно не хочет дружить, — констатировал Хи Шун вслух, и его детская констатация прозвучала как смертный приговор.

Щель Куня и Шелкончик смотрели на своих детей, на их побелевшие от напряжения лица, на их дары, которые всегда были источником шума, проблем и безграничного чуда. И которые теперь упирались в стену равнодушия.

— Старые методы не работают, — тихо сказала Щель Куня. — Хроножеров можно было прогнать силой воли, теплом праздника. Это… это не голод. Это пресыщение. Апатия.

Шелкончик кивнул, глядя на инструменты на своем верстаке. Кисточки, лаки, скальпели для тончайшей работы. Все для восстановления связей, для возвращения целостности.

— Мы реставрировали предметы, — задумчиво произнес он. — Потом — мир. Потом — время. Теперь нам предстоит отреставрировать… впечатление. Саму сочность бытия. — Он обвел взглядом своих наследников, этих семерых, в ком смешалась кровь дракона-реставратора и фарфоровой принцессы, русская тоска и китайская стойкость, магия и технология. — Для этого нам нужен не меч и не щит. Нам нужна… симфония. Такая же сложная, живая и уникальная, как каждый из вас. Но сыграть ее мы должны вместе.

За окном Сада, уже тронутого первыми пятнами Серости, медленно спускались сумерки. Но в доме Шелкончика и Щель Куни зажигался не свет, а решимость. Они проиграли первый раунд. Но они только начали изучать противника. И их самым мощным оружием было не то, что их разделяло, а то, что объединяло — семь разных сердец, бившихся в тревожном, но еще не скучном, ритме.

Глава 3: Вирус «Повторения» и Пожиратель Праздников

Следующие несколько дней прошли в напряженных, почти безрезультатных попытках. Серость не наступала агрессивно. Она просачивалась. Как вода сквозь треснувший сосуд, она находила микротрещины в реальности Сада — места усталой рутины, мимолетной скуки, невысказанных обид. Пятна появлялись на любимой чашке Антона (она перестала быть «теплой в руках», просто стала чашкой), на страницах старинной книги сказок (буквы были видны, но оживающие картинки между строк замерли), на углу ковра, где дети любили играть (он больше не хранил в себе отпечатки их смеха).

Щель Куня назвала это явление «Вирусом Повторения». Идея принадлежала Ши, которая, изучив паттерны распространения Серости, пришла к выводу, что это не хаотический процесс, а сложный алгоритм.

— Он ищет петли, — объясняла она семье, рисуя в воздухе светящиеся схемы. — Эмоциональные, ментальные, ритуальные. Все, что повторяется без истинного чувства. Утреннее «как спалось», сказанное не глядя. Ритуал вечернего чая, выпитого на бегу. Подарок, купленный по обязанности. Он вставляет в эти петли свою пустоту, и они зацикливаются, становясь все более плоскими, пока не превратятся в… в это.

Она ткнула пальцем в серое пятно на оконном стекле, через которое теперь был виден не сказочный закат Сада, а просто угасающий свет.

Семья пыталась бороться. Луну пришлось работать как мемориальному дворнику, постоянно подпитывая ключевые точки Сада — семейные реликвии, памятные деревья — мощными проекциями чистых воспоминаний. Это выматывало его досуха. Цзин с отчаяния пытался «завязать» пятна Серости на узлы радости, созданные искусственно, но его узлы расползались, словно их разъедала кислота. Бэй мобилизовала всех мало-мальски бодрых духов, заставляя их петь, светиться, шелестеть — создавать «шум жизни», чтобы заглушить наступающую тишину. Это помогало, но было как пытаться отогнать мороз дыханием.

Именно тогда появился Он.

Сначала это был шепот. Не в ушах, а в самой ткани мыслей. Тихий, разумный, утомленно-доброжелательный.

«Зачем так напрягаться?»

Ши услышала его первой, глубокой ночью, за своим столом, уставленным гаджетами и кристаллами-накопителями. Она три дня пыталась написать «антивирус» — программу, которая перезаписывала бы код Серости, вставляя в него случайные, красивые переменные. Код не компилировался. Вместо красивых аномалий получались уродливые глюки.

«Ты пытаешься починить то, что не сломано, — прошептал голос. — Оно просто… оптимально. Без излишеств. Посмотри на свои уравнения. Разве они не прекраснее своей чистотой? Без этих надоедливых «чувств», которые все усложняют?»

Ши вздрогнула и оглянулась. В комнате никого не было. Но на стене, где висела ее любимая карта звездного неба Сада (каждая звезда была крошечным воспоминанием), одно созвездие — то, что они с отцом придумали в шутку, «Дракон-Паяльник» — потускнело, стало схематичным.

Голос звучал не в голове, а в самой ее усталости. В желании все бросить и просто поспать.

На следующее утро Он явился Цзину. Мальчик, отчаявшись завязать узлы на пустоте, сидел в углу и злился на себя. Перед ним лежал клубок обычных, физических ниток — шелковых, золотых, шерстяных. Его дар позволял ему видеть их символическую суть.

«Все эти связи… они такие хрупкие, — вздохнул тот же усталый, разумный голос. — Вечно рвутся, вечно их нужно чинить. Сколько сил ты тратишь на то, чтобы мама и папа не забыли про твой спектакль в школе? На то, чтобы сестры не ссорились? Представь мир, где все предсказуемо. Где не нужно ни за что держаться. Где нет разочарований. Разве не покой?»

И перед внутренним взором Цзина на мгновение возник образ: идеально ровная, серая плоскость. Ни узлов, ни петель. Абсолютный покой. И в этом покое была жуткая, неотразимая привлеканость.

Потом Он пришел к Луну, когда тот, бледный как полотно, пытался «подкормить» памятью дух старого колодца в Саду. Голос прозвучал как эхо его собственной изможденности:

«Ты — склад. Архив. Ты тащишь на себе груз всех этих мгновений. Радостных, грустных, неловких. Зачем? Пусть они просто… будут фактами. Дата. Место. Участники. Без всей этой болезненной сочности. Ты устал. Можно отдохнуть».

Лун закрыл глаза, и на секунду ему показалось, что стало легче. Что тяжелый груз воспоминаний — не как сокровищ, а как тяжкого долга — действительно спал с его плеч.

Пожиратель Праздников не атаковал. Он соблазнял. Он предлагал не уничтожение, а освобождение. Освобождение от бремени дара, от сложности чувств, от хаоса живой, непредсказуемой жизни.

Его физическое воплощение появилось на третий день, в самом сердце Сада — на площади перед Древним Персиковым Деревом, чьи ветви были увешаны тысячами ленточек с желаниями. Он материализовался не из дыма или тени, а из самой Серости, сгустившейся и принявшей форму.

Это не было чудовище. Это была фигура.

Человеческого роста, с гладкими, обтекаемыми, словно отшлифованными временем чертами. Лица как такового не было — лишь намек на черты, без глаз, рта, носа. Одежда (или то, что ее имитировало) напоминала серый, идеально отглаженный фрак без единой складки. В руках — ничего. Оно просто стояло, излучая ауру глубокого, окончательного спокойствия. Это был Закон Вселенской Скуки, персонифицированный. Пожиратель Праздников.

Семья высыпала на площадь, построившись перед ним живым, неровным, пестрым заслоном.

— Уходи, — сказала Щель Куня, и в ее голосе зазвучал лед времен, когда она была заточена в фарфоре. — Ты незваный гость.

Фигура наклонила голову, словно прислушиваясь. Голос зазвучал не из нее, а со всех сторон, ровный и модулированный, как голос умного дома.

«Я не гость. Я — неизбежность. Я — тихая правда в конце всех сказок. Зачем бороться? Ваш мир — это красивая, но утомительная ошибка. Столько энергии тратится на поддержание этой… иллюзии уникальности. На мимолетные впечатления, которые все равно забудутся. Я предлагаю гармонию. Покой. Вечное, безмятежное Повторение без изъянов».