Пэчворк или лоскутное одеяло моей памяти

Лидия Журавлева

Пэчворк или лоскутное одеяло моей памяти

Глава 1

Заплутала между снами.Сердцу что-то зябко стало.Режу память лоскуткамиИ сшиваю одеяло. Первый лоскуток – из детства,Пахнет молоком и мамой.В нём - ребята по соседству,С первой дружбой, - самой-самой. Во втором – мечты о небе, -Юность окрыляет сердце.Не понять, где быль, где небыль…Улететь бы, хлопнув дверцей! Этот лоскут обжигает,В нём любовь ткала узоры –Краше в жизни не бывает, -И остынет он не скоро. Самый тёплый, самый нежныйЛоскут, как щека ребёнка,Прикоснусь – и мир безбрежныйПодступает гранью тонкой. Я согрелась…. Вот зарницаТихим светом заиграла.Мне ж, как в детстве, сладко спитсяПод лоскутным одеялом.Не помнящие родства

Когда я начинала свою первую книгу рассказов-воспоминаний, то не предполагала, что она откроет скрытый шлюз, и ко мне будут приходить, стучаться в сердце и проситься на бумагу моменты жизни, отголоски людей и судеб. Но именно это и произошло.

Довольно быстро я поняла, что в ткани моих воспоминаний и будущих рассказов разбросаны дыры разных размеров, не дающие сейчас разглядеть более точно и подробно некоторые события и лица. О чём-то я не знала и не спросила, а, не успев когда-то, теперь уже не узнаю. Кто-то из встреченных по жизни людей остался в памяти, как драгоценные крупинки на сите времени, а кто-то промелькнул, как обломок неизвестной планеты, и затерялся в пучинах человеческого Космоса.

Мои попытки оживить время и людей порой наталкивались на глухую стену, и это невольно вызывало горькое сожаление о том, что я так плохо изучила и знаю историю своей собственной семьи. Во времена моего детства и юности родители, бабушки и дедушки, прошедшие через горнило тридцать седьмого года и Великой Отечественной войны, не склонны были делиться какими-то подробностями своей жизни. А потому мне приходилось и приходится складывать отдельные пазлы их биографий воедино с большим трудом. И я невольно со стыдом и раскаянием разделила судьбу всех «Иванов, не помнящих родства».

Именно поэтому я стараюсь, пока помню, собрать отдельные памятные моменты своей биографии и биографий близких мне людей, чтобы хотя бы эскизно нарисовать картину второй половины двадцатого и начала двадцать первого веков глазами девочки-девочки-женщины сибирячки, не претендуя ни на какие обобщения и обещая лишь относительную достоверность написанного.

Хочется верить, что и моему сыну, и моему внуку всё написанное в моих книгах позволит чувствовать свою связь с теми, кто подарил им жизнь.

Глава 2

На улице ПлехановаВсё было в жизни заново.Там жили дружба перваяИ первая любовь. Нет больше старой улицы,Громады там красуются,Но вспоминаем верно мыС тобою вновь и вновь Ручьи, весной бегущие.За ними мы, грязнущие,Неслись, безмерно счастливы,Коленки в синяках. И казаков-разбойников,И нас, вчерашних школьников,Вернуть назад не властны мы,Колдуя второпях. Но в Омске на ПлехановаВесна родится заново,И с нею новой порослиСегодня повезёт. Пусть юность безоглядная,Веселая, наряднаяВысокой жизни помыслыВ судьбе своей несёт.

Вы, конечно, помните знакомое с детства завораживающее английское стихотворение в переводе Самуила Маршака «Дом, который построил Джек», каждая строка которого в весёлом хороводе добавляет очередной «кирпичик» в образ дома, который становится всё более реальным. В эту картину вплелись и пшеница, и птица-синица, и кот, и пёс, и другие славные обитатели весёлого дома.

Когда я говорю об отчем доме, о доме, где прошло моё детство, сердце беспомощно сжимается оттого, что его уже давно нет. Он исчез, как призрак, словно его и не было никогда, волею судеб, не позволив мне даже попрощаться с ним. С каждым годом, понимая непоправимость потери, я чувствую себя птицей, стремящейся вернуться на родные гнездовья, которая не может найти их на суше и беспомощно мечется между небом и землёй.

Дом на улице Плеханова в городе Омске, в котором я родилась и выросла, был построен моими дедом и прадедом в далёкие, теперь уже плохо видимые, тридцатые годы. Прадед мой, Иван Петрович Окишев, доживший в здравом уме и памяти до 107 лет, надо вам сказать, был отличным плотником, руками которого был построен не один храм в моём родном городе. На одном из храмов и сегодня есть мемориальная таблица, на которой написано его имя. А в семье его младшей дочери бережно хранится Грамота, подписанная самим товарищем Сталиным.

Прослужил этот дом верой и правдой до 1977 года и, если бы мог говорить, то на прощанье рассказал бы столько историй, сколько с трудом вместила бы человеческая память и фантазия. Человеку свойственно ретушировать воспоминания, а дом – субстанция вроде неодушевлённая, а потому охотно играет роль немого свидетеля, иногда только позволяя себе тихонько поскрипывать под ногами несуществующих привидений. Которые, впрочем, живут в любом уважающем себя доме, не причиняя особого беспокойства его обитателям.

Я, конечно, могу вспомнить только то, что с рождения отпечаталось в моей памяти, как моментальные снимки, сделанные в разные годы.

На одном из самых внушительных снимков пятидесятых годов прошлого (!) века я вижу, отгоняя морок, до сих пор существующими три комнаты, которые в детстве казались мне такими большими, и которые, когда я выросла, незаметно для меня, словно по волшебству, уменьшились в размере. Полы в доме долгое время, пока мама не застелила их линолеумом, узор на котором я помню так явственно, были дощатыми. Они скрипели под всеми, кроме меня, наверное, и я по шагам училась различать, кто же сейчас войдёт в комнату. А ещё, когда эти полы время от времени красили, через комнату протягивали длинную-длинную доску, по которой можно было пройти в коридор. Как вы догадываетесь, медленно и аккуратно я ходить не умела и частенько оступалась на этой доске ввиду своей сверхподвижности (как всегда, говорила про меня мама, – Лилька на дыре дыру вертИт), за что и получала нахлобучку и вздохи бабушки Пелагеи, с трудом оттирающей краску на моих пятках. А краска тогда была не чета сегодняшней, кстати.

На второй фотографии я вижу нашу кухню – большую-большую, в которой долгое время главной достопримечательностью была русская печка. Она обогревала кухню и комнату, в которой жили мы с бабушкой. Те, кто знают и помнят, что такое русская печка, поймут, какие тёплые и сладкие чувства всегда были с ней связаны. Одно только занятие – забраться на печку – столько радости приносило детям, что их теперешние бдения у гаджетов скромно отдыхают в сторонке. Надо сказать, что дом наш, несмотря на все его прелести, получился почему-то холодным, одной русской печи для обогрева не хватало, поэтому вторая печка, так называемая «голландка», которую мама с бабушкой почему-то называли «контрамаркой», топилась из коридора и обогревала «столовую» (название «зал» как-то не вязалось с реальностью) и спальню родителей. Печи – это непременные дрова, их заготовка и рубка, и уголь, который помогал сохранять тепло очага в зимние холода. Соответственно, помогал основательно перемазаться и детям, и взрослым, углём, сажей или золой, –дело было святое и нехитрое.

Служила нам русская печка много лет верой и правдой, принося, правда, мимоходом, множество проблем, но прогресс никогда не стоял на месте, поэтому в России периоды электрификации, газификации и прочих полезных начинаний проходили через каждую советскую семью. Как говорил Остап Бендер, «железный конь идёт на смену крестьянской лошадке», – так и до нас докатилась волна газификации. Как сейчас вижу: новёхонькая газовая плита, баллон красного цвета, рядом с которым не рекомендовалось даже глубоко дышать, (а вдруг?!), торжественные лица мамы и бабушки в момент «пробного пуска» и ни с чем не сравнимая радость обладания таким чудесным и, главное, полезным агрегатом. По поводу «запуска» газовой плиты я была откомандирована в далёкую кулинарию (объекты, только-только начинающие входить в обиход) за тестом, и бабушка настряпала шанежек/ватрушек с брусникой, вкус которых мне не удалось до сих пор ни воспроизвести, ни снова отведать. Кстати, и бабушка, и мама волшебно стряпали и ставили такое замечательное пуховое тесто, но тут не было сил дожидаться, пока его поставишь, пока оно подойдёт, – душа требовала праздника. И срочно.

Без третьей фотографии картина дома по улице Плеханова была бы неполной. Это – фотография двора, в котором огромные кусты сирени были на уровне крыши дома. С детства и до сих пор и вид, и запах цветов сирени обладает для меня какой-то магической силой, переносящей меня на много лет назад и посылающей тревожащие сердце сигналы во снах. Предмет особой гордости бабушки – мощные кусты георгинов, которые, как солдаты на посту, стояли вдоль всех дорожек. Они требовали к себе особого внимания, но для Полечки это было только в радость. Во дворе росли кусты смородины, которые, как я помню, всё время портили какие-то вредители, от которых мы пытались избавиться, шлёпая по молодым листикам веником, смоченным в мыльном растворе. Вредители не знали того, что жизнь их под угрозой, и продолжали изо всех сил бороться с нашим урожаем. Вот так и сражались – они с нами, а мы с ними. Во дворе под кухонным окном, в тенёчке были заросли белой малины. Она не слишком баловала нас, как я сейчас после собственного сада-огорода понимаю, из-за неправильной агротехники (говоря по-научному). Но что самое интересное, что как только я уехала работать на Север, мама с бабушкой стали собирать невероятные её урожаи. Объяснение этому факту трудно было придумать.

В июне 1977 года созданная два месяца назад молодая нижневартовская семья Глушака – Журавлевой начала облёт территории России с целью знакомства с родственниками, и первым пунктом назначения стал мой родной город Омск. Самолёты в те времена избегали летать в нелётную погоду и поэтому наш рейс надолго задержали. Глубокой ночью мы добрались до моего родного дома по улице Плеханова. Мама с бабушкой радостно встретили нас, и за по-сибирски щедро накрытым столом потекли разговоры о том, о сём, переходящие в воспоминания о том, какой я интересной и смешной была маленькой, перемежаясь с робкими вопросами в адрес моего молодого супруга. Я тогда не могла и предположить, что больше моего родного дома я не увижу никогда.