Молчаливые сердца

Софи Таль Мен

Молчаливые сердца

© Éditions Albin Michel – Paris, 2024

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

© Н. Добробабенко, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© ООО «Издательство Аст», 2026

Издательство CORPUS ®

* * *

Я ей скажу заветные слова,

те, что произносят взглядом.

Все высказанные извинения

похожи на украденные поцелуи.

Они оставляют едва уловимую горечь,

готовую разрушить хрупкий момент

нашей встречи.

Кристоф.Заветные слова

Пролог

Мне так часто в жизни случалось опаздывать со словами, которые я хотел бы сказать.

Давид Фонкинос.Воспоминания

Случайности не бывают случайными, в этом Педро был уверен. Кажется, конечно, будто жизнь наказывает некоторых без всяких на то причин, но на самом деле она представляет собой цепочку вознаграждений или ответных наказаний. Он не обязательно приписывал эту справедливость воле Божьей, скорее объяснял ее причинно-следственной связью. Он брал на себя право толковать важные события своей жизни, придавая смысл и радостям, и горестям. Если не принимать в расчет бегство отца, когда Педро было девять лет, он всегда умел найти логичное обоснование всем превратностям своей судьбы. И разрыву с первой женой – только с первой, поскольку расставание со второй больше походило на освобождение, – и цепкой обиде сыновей. Сегодня он мог оценивать свои невзгоды с некоторого расстояния и потому готов был признать их заслуженными, но к тому, что на него свалилось в последние несколько минут, приходилось отнестись с большим скепсисом. Разве он мог представить себе подобное развитие событий? Не сходит ли он понемногу с ума? Может, это внезапный Альцгеймер? Педро лежал на носилках, его болтало из стороны в сторону в коридорах отделения скорой помощи, он утратил все ориентиры и не мог придумать ничего, совсем-совсем никакого урока, который можно было бы извлечь из этого злоключения.

А ведь апрельское утро началось, как любое другое. Привычное пробуждение активного пенсионера, готового наполнить свой день множеством дел, так или иначе связанных с его персоной. Выпить в соседнем баре кофе со сливками, читая газету, сыграть теннисную партию со своим другом Антуаном, пообедать в клубе, потом попробовать починить тостер. Нужно сделать хотя бы одно доброе дело в день, и сегодня он собирался забрать почту и подсунуть под дверь соседке по лестничной площадке, сломавшей щиколотку и не покидающей квартиру. Когда Педро сбежал по лестнице к рядам ящиков в вестибюле, он отлично себя чувствовал. Кстати, он это отметил, взглянув на себя в большом зеркале, где отразился в профиль в шортах и тенниске в облипку, подчеркивающих выпуклые мышцы пресса, рельефные грудные мышцы, упругие ягодицы. Он тогда подумал, что совершенно не выглядит на свой возраст.

– Шестьдесят восемь лет, вот и все, что нам известно… Если присмотреться повнимательнее, виден шрам от удаления аппендикса… Несколько варикозных вен на ногах… Ничего особенного.

Педро скривился, слушая докторшу из отделения скорой помощи, хладнокровно перечисляющую подробности, способные его раздосадовать. И кому она, впрочем, все это сообщает? Зачем информировать всех вокруг? Понятное дело, распластанный на каталке, даже накачанный мужчина, пусть и в спортивном костюме, выглядит не так чтобы очень. Опять куда-то поехали! Куда же его везут? В его ракурсе, из горизонтального положения, интерьер казался ему сюрреалистичным. Пляска мешков, подсоединенных к катетерам, стробоскопическое мигание неоновых ламп, скольжение белых стен. Насколько он помнил, никто и никогда не тряс его так. Педро затошнило. И если закрыть глаза, становилось еще хуже. Ему казалось, что он падает в бездонный колодец. Хотелось крикнуть: «Нельзя ли полегче, если я не слишком многого требую?» Интересно, который час? Время резко ускорилось после того, как его окликнул сосед, чтобы поговорить о последнем собрании жильцов. Как так вышло, что в тот момент Педро ничего особенного не ощутил? Ни стресса, ни недомогания, ни боли? Где бы он сейчас оказался, не встреть он тогда соседа? Не на этой чертовой каталке, это уж точно! Он вдруг резко замолчал посреди фразы, словно кто-то щелкнул выключателем, а через несколько секунд его собеседник забеспокоился:

– Педро? Тебе плохо? Педро?

Сосед наверняка заметил выражение паники на его лице. А заодно и его бессилие. Замолчавшие губы остались приоткрытыми, как у агонизирующего карпа.

И вот его мучения продолжились.

– Как вас зовут… дата вашего рождения… какой сегодня день… сожмите мою руку… следите взглядом за моим пальцем… подымите руки… ноги… чувствуете, когда я к вам прикасаюсь?..

Никто никогда не говорил с ним, как с ребенком, и в таком приказном тоне. Может, хватит его теребить? Слишком близкий контакт казался ему унизительным. Как и невозможность ответить на вопросы. Рот, как у карпа, но взгляд, не утративший выразительности. Смесь подозрительности и страха.

– Время появления признаков… гиперинтенсивный сигнал на МРТ… тромболизис…

Педро до сегодняшнего дня не замечал, как громко звучат раздающиеся рядом звуки, когда ты один и заперт в собственном молчании – они превращаются в нестройный, суетливый, назойливый, пугающий гам. И насколько более значимыми становятся слова, если ты не способен ответить. Разве не то же ощущение уязвимости он испытывал больше сорока лет назад, когда только что приехал во Францию? Когда еще слабо владел языком и стремился занять свое место в новом обществе? Но сейчас все было по-другому. Сейчас он понимал, что ему говорят, но его собственный язык сбоил. К нему наклонилось новое лицо. Брюнетка с легкой улыбкой, озабоченная его состоянием. Ее близость испугала Педро, и он инстинктивно отодвинулся. Какие еще слова ему придется услышать?

– Здравствуйте, месье Да Силва, я доктор Алесси, невролог…

Хоть эта представилась. Он кивнул, чтобы выразить ей признательность.

– Я посмотрела результаты вашей МРТ. У вас инсульт.

Он закрыл глаза. Только не это слово. Что угодно, только не это.

– Небольшое кровоизлияние, но не в самом удачном месте, – добавила она. – Это означает, что сгусток крови закупорил одну из артерий вашего мозга. Артерию, которая проходит в зоне, отвечающей за речь. Поэтому вы не можете говорить.

Еще до того, как он открыл глаза, хлынули слезы. Педро был крепким орешком, но тут не удержался. Наверняка все дело в контрасте между мягкостью ее голоса и шоком от услышанного. Он вытер глаза тыльной стороной ладони и повернул голову набок, чтобы спрятать лицо.

– Очень хорошо, что вы сразу приехали в больницу. Мы назначим вам лечение, чтобы рассосать тромб. – Она хотела его утешить.

Но почему он? И почему сейчас? Когда суета вокруг стихла, а его оставили в покое, наедине с лекарством, капающим в вены, у Педро появилось время для размышлений. Общение никогда не было его сильной стороной. Ему было трудно высказать то, что у него на сердце. Трудно объяснить свои поступки или их отсутствие. Трудно извиниться. Он был очень неловким и всегда находил, в чем себя упрекнуть. Он повторял себе, что у него еще будет время все исправить. Педро представлял себе день, когда он соберет всю свою храбрость и попытается восстановить отношения с теми, кого бросил на обочине. А теперь его лишили голоса. И вместе с ним любой надежды на примирение. Педро захотелось закричать. Позвать на помощь. Он впервые осознал размеры пустоты, которую создал вокруг себя за последние годы. Пустоты и насущной необходимости ее заполнить. И за это ему придется побороться. Побороться, чтобы его услышали. Заслужить право на каждое слово, на каждое произнесенное слово.

Часть первая

Слова ранят вас. Убивают в буквальном смысле. Или же, напротив, вас очаровывают. Все мы сделаны из слов, которые пронизывают нас.

Анни ЭрноГлава 1

Томаш обычно чувствовал себя виноватым, уезжая из Бретани. И до последней минуты делал вид, будто никуда не собирается, чтобы не огорчать Тиагу, своего брата, который в день его отъезда всегда нервничал. Сегодня Томаш постарался потихоньку сложить вещи в багажник автомобиля, перед тем как отвести брата на пляж.

– Томаш тоже будет купаться?

– Сегодня нет.

– Братик заболел?

– Нет, я здоров.

Он объявит ему о своем отъезде позже, за несколько минут до того, как попрощается с ним. Когда Тиагу родился, Томашу было восемь лет, и с тех пор он всегда беспокоился, как бы с братом что-нибудь не случилось. Перед тем как уехать, нужно было все спланировать, чтобы в его отсутствие у матери не возникло слишком много проблем. Он понимал, что его детство было не таким, как у других. Отца нет, у брата синдром Дауна, так что Томаш повзрослел быстрее ровесников – в отличие от большинства, он не знал, что такое беззаботность и легкомыслие. С тех пор все так и шло. В тридцать пять лет Томаша одолевали иные, чем у друзей, заботы. Некоторые из них растили маленьких детей, а у него на руках оставался ребенок двадцати семи лет от роду! Иногда ответственность, всегда присутствующая в повседневной жизни, тяготила Томаша. Он никогда не страдал от того, что растет рядом с Тиагу. Брат с его неизменно хорошим настроением, веселым и ласковым характером и любовью к природе приучил Томаша к терпимости. И заодно к терпению. Он подарил ему новое восприятие жизни – более чуткое и критичное, – а также некоторую силу для борьбы с невзгодами. И напротив, глядя в будущее, Томаш беспокоился. С годами здоровье матери, подорванное полиартритом, все больше слабело. Это, конечно, эгоизм, но Томаш боялся того дня, когда ему придется прекратить поездки и сделать выбор. Постоянные перемещения между Францией и Португалией были ему так же необходимы, как дыхание. Сейчас равновесие обеспечивала кочевая жизнь, полная контрастов, – бурная и яркая в Лиссабоне, спокойная и позволяющая восстановить силы в Трегеннеке.

– Выходи, Тиагу, простудишься! – крикнул он с вершины дюны, поднеся ко рту сложенные рупором ладони, чтобы брат услышал.

– Ище играть! Ище прыгать в пене!

– Ладно, еще две минуты.

Каждый день, и летом, и зимой, если погода позволяла, повторялась одна и та же сцена. Тиагу бултыхался в пене, не доходя до места, где обрушиваются волны, и громко хохотал. Смех тонул в шуме ветра, и сегодня Томаш вообще не слышал его. Если не считать нескольких кайтсерферов, взлетающих вдалеке над водой, братья как будто были одни в целом мире. В такие моменты Томаш осознавал, что здесь брат в своей стихии. Точно на своем месте. И в определенном смысле завидовал ему. Счастье Тиагу было тут, в пределах нескольких квадратных километров вокруг пляжа Ля-Торш, где он мог дразнить океан и обрабатывать песчаную почву семейной фермы. Почему же Томаш отчаянно скучал в этой глуши? В отличие от брата, его никогда не привлекала работа на земле, и он редко принимал в ней участие.

Когда у матери начались проблемы со здоровьем, ей пришлось раз за разом нанимать поденщиков, готовых работать за еду и крышу над головой. Они помогали Тиагу и занимались продажей собранного урожая. Это позволяло матери и брату знакомиться с людьми с разных концов света и не чувствовать себя в изоляции. Сейчас примыкающую к дому постройку занимала Элоди, тридцатилетняя парижанка, одержимая желанием преображения: она дала себе несколько месяцев на размышления и знакомство с новым образом жизни, не похожим на ее собственный. В последние недели Томаш наблюдал из окна гостиной, как она трудится. Это зрелище он находил гораздо более интересным, чем экран компьютера, на котором висел утомительный перевод текста о грибах. Он теперь отлично разбирался в самой разнообразной плесени и ее способности изменить мир, но и секретов касательно работы Элоди у него не осталось: он знал, как она вскапывает землю, толкает тележку и устанавливает крышу теплицы. Кстати, может, из-за наблюдения за Элоди он опаздывал с окончанием перевода? Не говоря уж о вечерах за игрой в карты и поглаживанием ее лодыжки под столом и о жарких ночах в соседнем домишке. Если он собирается сдать заказ в срок и на следующей неделе вручить первый вариант своему лиссабонскому издателю, пора ему перестать отвлекаться и поскорее уехать!

Не просохнув после купания, Тиагу накинул на плечи пончо и пошел вприпрыжку за братом по извилистой тропинке, ведущей через поля к ферме. Томаш слышал, как он разговаривает с цветами и считает лепестки маргариток:

– Понедельник, вторник, среда…

Томаш старался идти медленнее, по все равно намного обогнал брата.

– Поторопись, Тиагу, мне надо на самолет.

– Томаш когда вернется?

– С первыми томатами… Легко запомнить: подумай о Томаше, вспомни томаты.

Сравнение рассмешило младшего брата. Его вообще все веселило, особенно то, что говорил старший брат – его кумир.

– Тиагу любит pasteis de nata[1].

– Знаю-знаю, ты любишь вкусненькое… Привезу тебе несколько коробочек, обещаю.

– Тиагу любит и Элоди.

– Ха-ха-ха! Еще бы ты ее не любил. Но оставь ее в покое хоть ненадолго, если не хочешь, чтобы она сбежала.

У брата была плохая привычка влюбляться во всех женщин, появляющихся на ферме: почтальонш, туристок из соседнего кемпинга, поденщиц, покупательниц фруктов и овощей. Все они очень нравились Тиагу, и он без стеснения просил каждую приласкать его. За просьбой следовало неуклюжее объятие, больше похожее на странный медленный танец, в котором он кружил их, пока они не зашатаются. Прошлая поденщица сбежала раньше срока из-за раздражавших ее проявлений нежности, однако Элоди в конце концов привыкла и отлично справлялась с бьющей через край энергией Тиагу, нагружая парня заданиями и тем самым отвлекая его внимание. Томаш, впрочем, считал, что из них получилась хорошая пара и что никогда раньше ферма не содержалась в таком порядке. Откуда же взялось это дурное предчувствие, которое преследовало его сегодня перед отъездом? Ему почему-то казалось, что спокойствие этих мест будет вот-вот нарушено. Но ведь болезнь в последнее время отпустила Аделину, Тиагу был как будто рад приближению весны, а Элоди вроде можно доверять. Разве она не пообещала ждать его и даже продлить договор до сентября? Вместо того чтобы успокоить Томаша, это обещание произвело на него противоположный эффект: он не хотел устанавливать постоянные отношения и надеялся, что достаточно ясно высказался по этому поводу. Что такого могло случиться за три месяца? Жизнь на ферме текла в неизменном ритме, подчиняясь смене времен года, и нарушить ее могло лишь вмешательство стихии. Но вроде как цунами еще ни разу не обрушивалось на бретонское побережье.

– Позвони, если что-то случится, – попросил он мать, захлопывая дверцу автомобиля. – Хоть днем, хоть ночью, сразу звони, если что. Я могу и раньше вернуться, если понадобится.

– Не беспокойся, мы справимся…

Томаш, который предпочел ни с кем не делиться своими дурными предчувствиями, обнял мать и улыбнулся брату, усердно махавшему ему от курятника.

– Adeus mãe[2]… До свиданья, Тиагу.

Так он сообщал им, что мыслями уже далеко.

Глава 2

В последнее время Сара внезапно просыпалась по ночам с чувством труднообъяснимого страха. Первым делом молодая женщина проводила языком по деснам, проверяя зубы. К счастью, все были на месте. Почему ее преследует этот повторяющийся сон? И что бы он мог значить? Именно сейчас, в этот период ее жизни? Сначала начинали шататься передние зубы, за ними следовали клыки. Сара прижимала их ладонью, пытаясь удержать, но ничего не получалось. В свои тридцать четыре года она шепелявила, как бабушка без зубного протеза. И самый большой ужас: во сне в зеркале отражалось именно такое лицо. Как будто собственное тело предавало ее, преждевременно старея. К счастью, ей всякий раз удавалось еще до полного пробуждения вынырнуть из сна. Одновременно со звонком будильника. Этим утром до нее из соседней комнаты донесся крик:

– Выключи этот чертов будильник!

– Некоторым хочется поспать! – ворчливо поддержал второй соарендатор.

– Простите…

В дни, когда Сара работала по утрам, она проклинала пронзительный звон, который поднимал ее с постели. Снимавшие вместе с ней квартиру Макс и Джим злились еще больше. Особенно если Сара позволяла своему будильнику слишком долго звенеть или роняла его на пол, пытаясь нажать на кнопку. Именно это она сегодня сделала дважды. Но они знали, что этот проклятый предмет – источник не самых раздражающих звуков, которые последуют за звонком. Скоро застрекочет электрическая зубная щетка, загудит кофемашина и в заключение скрипнет входная дверь. За все десять лет совместного проживания двое Сариных друзей детства так и не привыкли к ее нерегулярному расписанию, подъему на рассвете, дежурствам по выходным, но вопреки всему ни за что бы не поменяли соарендатора. Сара была главным столпом их трио. И к тому же единственной женщиной, поэтому вся нагрузка в организации их быта ложилась на нее. Именно она координировала домашние дела – покупки, уборку, стирку – и справедливо их распределяла, делая это радостно и с хорошим настроением.

Иногда по утрам, как, например, сегодня, Сара все же ожидала от Макса и Джима немного сочувствия. Оба они были веб-разработчиками, создавали интернет-сайты, работали дома и распоряжались временем по собственному желанию. Им не приходилось, как ей, пересекать на рассвете Брест, завтракать за рулем машины или мчаться по коридорам больницы «Каваль Бланш», думая о коллеге с ночного дежурства, которой не терпелось сдать смену. Это наверняка был единственный момент, когда Сара жалела, что работает медсестрой. Но стоило ей ровно в шесть сорок перешагнуть дверь раздевалки, и она сразу забывала, как тяжело было вставать, и думала, что ей повезло с выбором профессии. Только не сегодня, вздрогнула она, увидев на полу замок от своего шкафчика. Он единственный во всем ряду был взломан! Такое с ней случилось впервые за весь десятилетний стаж. Она огорчилась не столько из-за пропажи – пары легких и удобных старых кроссовок, – сколько из-за самого поступка. Отвратительного и враждебного. Как и содержание записки на клочке бумаги, адресованной лично ей: «Шкафчики общие. Уноси свои вещи с собой!»

– Не понимаю… Почему именно я? Не я одна повесила замок!

– Люди свихнулись, – вздохнула оказавшаяся рядом младшая медсестра.

– Точно свихнулись, если интересуются твоими кедами! – подхватила вторая коллега, чтобы разрядить атмосферу.

– Кому могло понадобиться это старье?

– Судя во всему, винтаж снова в моде.

Несмотря на их усилия, Саре совсем не хотелось смеяться, тем более – провести следующие восемь часов в босоножках на платформе, которые она нацепила второпях, когда выбегала из дома. Есть профессии, требующие особенного самоконтроля, а заодно и умения отключаться от повседневных забот. Одна из них – профессия медсестры. И вообще любого медицинского работника. Ее двенадцати утренним пациентам ни к чему было знать, что у нее каждую ночь выпадают зубы, что она только что порвала с очередным бойфрендом и что мать прочитала ей в связи с этим нотацию, отругав за неумение выстраивать прочные отношения и думать о будущем. Больным не было никакого дела до того, что из-за кредита, взятого на покупку машины своей мечты, переоборудованного минивэна «Калифорния-Бич», она в последние дни месяца едва сводит концы с концами. Не говоря уже о кроссовках, которые у нее украли! Сара глубоко вздохнула и перед тем, как открыть дверь первой палаты, натянула на лицо обычную улыбку, вежливую и деловую.

– Доброе утро, мадам Дюран, как спалось?

Восьмидесятилетняя пациентка, почти обездвиженная ревматизмом, попыталась повернуться в постели и скорчила гримасу боли.

– Очень плохо! В этой больнице не поспишь!

Саре хотелось ответить ей, что она такая не одна, но она сдержалась и поискала более позитивный ответ:

– У меня для вас хорошая новость! Вам перенесли МРТ на более раннюю дату.

– Значит, я смогу выписаться раньше?

– Это решает врач, но возможно…

– О, хорошее начало дня! – ответила пациентка, пока Сара натягивала ей компрессионный чулок, стараясь его не порвать, и думала про себя прямо противоположное.

После истории в раздевалке ее не отпускало дурное предчувствие. Какие еще неприятности приготовил ей сегодняшний день? Профессиональную ошибку из-за усталости? Путаницу при раздаче лекарств? Смерть больного по ее вине? Всякий раз, входя в палату, медсестра удваивала концентрацию внимания и по несколько раз перепроверяла каждую свою манипуляцию: количество обезболивающего, набранное в шприц, наполнение таблетницы, аккуратность перевязки. Скрупулезный и беспорядочный контроль снижал эффективность.

– Не знаю, в чем дело, но мы сегодня еле ползем, – пожаловалась младшая медсестра, сопровождающая ее на обходе.

– Мне очень жаль, наверное, это из-за моей обуви…

– Да, точно, – из вежливости подтвердила та.

Сара смущенно улыбнулась. Она не любила врать. Но еще меньше ей нравилось обсуждать свои личные заботы.

Глава 3

Движение возобновилось, но стало более плавным. Коридор за коридором, потолок лифта, приятное ощущение набора высоты.

– Приехали: интенсивное отделение неврологии, – объявил санитар с таким энтузиазмом, как если бы они въезжали во дворец.

Педро показалось, что обстановка на этом этаже спокойнее и вокруг светлее благодаря кусочкам голубого неба, мелькающим в приоткрытых дверях. На двери его палаты стояла цифра один. Любитель соревнований, он счел ее добрым знаком: есть надежда, что из этого сражения удастся выйти победителем.

– Я Клементина, медсестра отделения, – обратилась к нему очередная женщина в белом, на этот раз блондинка. – Вы меня понимаете?

Педро кивнул и удивился, зачем она поднимает ограждения по обе стороны его кровати. Она что, считает его опасным? Или сумасшедшим?

– Вам пока запрещено вставать. Если что-то понадобится, можете позвонить, – добавила она, протянув ему маленькую коробочку с нарисованным на ней человечком.

Тревожная кнопка, раз невозможно крикнуть, вот до чего он дошел! Педро предпочел отвести взгляд, чтобы никто не догадался, как он унижен. За всю жизнь ему никогда не было так стыдно. Из-за того, что он лежит, раздетый, слабый или небритый? Наверное, из-за всего вместе. И все же эта улыбающаяся женщина с именем, как у солнечного фрукта, внушала ему доверие. Он подумал, что в его португальской деревне клементины не растут, там в основном апельсиновые плантации. Но имени «Оранж»[3] не существует…

– Вы останетесь в отделении интенсивной терапии не менее двух суток… Потом вас переведут в другую палату.

Было нечто успокаивающее в том, что Клементина тратит время на объяснения, даже не слыша от него ответа. Как и в том, что она говорит с ним вежливо и уважительно. Педро попытался ей улыбнуться, но судорожно сжатые губы сумели только сложиться в гримасу, да и та продержалась недолго.

– Датчики, которые я прикрепляю к вашей груди, соединены с монитором. Он стоит прямо у вас над головой, видите? Это для того, чтобы следить за вашим сердечным ритмом. А манжета будет снимать показатели кровяного давления каждые пятнадцать минут…

Педро скривился.

– Не волнуйтесь, вы привыкнете.

«Я никогда не привыкну!» – захотелось ему завопить. Лучше умереть, чем оставаться прикованным к больничной койке и обмотанным трубками, как колбаса чоризо! Больной сжал кулаки, говоря себе, что, может, оно и к лучшему, что он не в состоянии выдавить ни слова и, следовательно, не обругает эту милую девушку. Она, в конце концов, ни при чем. Как не виновата и в том, что у нее холодные, словно ледышки, пальцы, несмотря на жуткую жару в палате. Поскольку расслабиться Педро не мог, он постарался сконцентрироваться на чем-то постороннем. Например, на крашеных стенах в пятнах, на качестве оконных рам и стекол, на шторе, перекрывающей свет. Хороший способ для строительного подрядчика на пенсии уцепиться за знакомые предметы и выбросить из головы остальное. Материалы здесь использованы качественные, против этого не возразишь. Когда было построено здание? Где-то в девяностых, смутно припоминал он. Огромная стройка, слишком большая для такой компании, как его, однако в те времена он бы с удовольствием в ней поучаствовал.

– Скоро вернусь, – сообщила сестра, завершив мучительную процедуру.

А через пару секунд Педро услышал ее шепот в коридоре:

– Плохо, что мы так мало о нем знаем. Только имя – Педро Да Силва – и адрес. Даже неизвестно, есть ли у него родные.

– Действительно неудобно… А ты заглянула в его бумажник?

– Да, но там тоже ничего. Только карточка теннисного клуба.

– Как насчет рецепта с фамилией лечащего врача, с которым мы могли бы связаться?