Новогодний соблазн для босса

– Он… Он… – я захлебывалась слезами и словами. – С ней! В кабинете! На диване!

Катя не стала ничего спрашивать. Она помогла мне подняться, довела до дивана в гостиной, налила в стакан воды и сунула мне в руки. Ее пальцы были холодными.

– Пей. Мелкими глотками. И дыши. Говори, когда сможешь.

Я пила воду, давилась ею, но постепенно дыхание выравнивалось. И я рассказала. Все. Каждое унизительное слово, каждый брезгливый взгляд. Про Алену с ее гимнастическим телом. Про то, как он назвал меня старухой. Про развод. Про «отступные» в виде нашей же квартиры.

Катя слушала молча, ее лицо становилось все жестче, а в глазах загорались знакомые мне холодные огоньки. Катя была из тех, кого жизнь била не раз, и она научилась бить в ответ. Бывшая танцовщица, а теперь… она называла себя «менеджером по особым поручениям». Я знала, что она организует девушек для богатых клиентов. Знакомила, договаривалась, брала свой процент. Для меня она всегда была просто Катей – подругой, которая в трудную минуту могла приютить, накормить и сказать горькую праву в лицо.

Когда я закончила, она медленно поднялась, подошла к мини-бару и налила мне в стакан коньяку вместо воды.

-Выпей. Трясти перестанет.

Я послушно сделала глоток. Алкоголь обжег, и стало чуть легче.

– Ну что, Галочка, – Катя села напротив, запахнув халат. – Поздравляю. Ты только что избавилась от говна в человеческом обличье. Хороший подарок себе на Новый год сделала.

– Какой подарок? – я смотрела на нее мокрыми, опухшими глазами. – У меня ничего нет! Ни жилья, ни работы нормальной, ни денег. Кредиты за эти дурацкие ЭКО! Куда я денусь? Что мне делать?

Голос снова сорвался на истерику. Паника, холодная и липкая, сжимала горло.

– Делать? – Катя улыбнулась своей колючей, безрадостной улыбкой. – Жить, дура. Начинать с начала. А для начала – заработать денег. Быстро и много.

– Как?! – выдохнула я. – Копирайтинг? Я с него через месяц с голоду помру!

– Я тебе про копирайтинг и не предлагаю, – Катя отхлебнула шампанского. – У меня есть для тебя вариант. Один заказ. Щедрый. Очень.

Я смотрела на нее, не понимая.

– Сегодня вечером, – продолжила она, глядя на меня пристально, – в одном очень дорогом месте нужна Снегурочка. Не аниматор для детей. Стриптиз. Корпоратив для больших шишек.

Слово «стриптиз» повисло в воздухе, как пощечина. Я отшатнулась.

– Ты с ума сошла? Я? Стриптиз? – я замахала руками, будто отгоняя саму эту мысль. – Катя, ты же видишь, на кого я похожа? Я не Алена! Меня там осмеют! Мне же… мне же будет стыдно!

– Стыдно? – Катя фыркнула. – А когда твой муженек трахал ту куклу на своем диване, ему было стыдно? Когда он тебя, свою жену, унижал последними словами, ему было стыдно? Нет, детка. В этом мире стыд – роскошь для тех, у кого все есть. У тебя ничего нет. Значит, и стыдиться нечего. Только выживать.

Ее слова били точно в цель. Я чувствовала себя оголенным нервом.

– Но я не могу… Я не умею…

– Никто не рождается с этим умением. Надень костюм, улыбайся и двигайся. Сними лифчик – сбрось сарафан – останешься в трусах и лифе. Все. Танец на пять минут. А заплатят тебе, как за месяц твоего сидения за компьютером.

Она назвала сумму. У меня перехватило дыхание. Этого хватило бы, чтобы выплатить несколько платежей по кредиту. Чтобы взять паузу и не думать о завтрашнем дне.

– Кто… кто эти люди? – прошептала я.

– Бизнесмены. Топ-менеджеры. Все при деньгах, все приличные. Никто тебя пальцем не тронет. Это не подворотня. Это высокооплачиваемое шоу. И образ Снегурочки – он немного… снимает напряжение. Все же как бы понарошку.

Я сидела, сжимая в руках стакан, и смотрела в стену. Перед глазами стояло лицо Артема. Его брезгливая усмешка. «Сделай одолжение – начни, наконец, следить за собой». А потом – его же слова: «Жирная версия Ватсона».

Ненависть поднялась во мне внезапной, едкой волной. Ненависть к нему. К себе. Ко всей этой жизни, которая завела меня в тупик.

– А если… если я не понравлюсь? Если, будут смеяться? – спросила я, и в голосе моем слышалась детская обида.

Катя внимательно посмотрела на меня. Ее взгляд стал чуть мягче.

– Галя, послушай меня. Мужикам, особенно уставшим от этих тощих моделей, иногда нужно что-то… настоящее. Теплое. Ты не тощая. Ты – женщина. С формами. С грудью, за которую не стыдно, с бедрами, за которые приятно подержаться. Не все это ценят, но те, кто ценят – платят дорого. Поверь мне.

Ее слова были похожи на спасательный круг, брошенный тонущему. Они противоречили всему, что я слышала от Артема. Может быть, он врал? Может быть, он просто искал оправдание своей подлости?

Я закрыла глаза. Я представляла его с Аленой. Их смех. Их тела. А потом я представляла себя – униженную, брошенную, нищую. Отчаяние оказалось сильнее страха. Сильнее стыда. Я открыла глаза и посмотрела на Катю.

– Хорошо, – выдохнула я, и мой голос прозвучал хрипло и чуждо. – Я согласна.

Глава 5

Григорий

«Бриллиантовый» зал гудел, как гигантский улей. Грохот бессмысленной музыки бил по барабанным перепонкам, низкий бас отдавался в груди неприятной вибрацией. Воздух был спертым и густым – смесь дорогого парфюма, сигарного дыма, запаха горячего фуршета и чего-то еще, животного, первобытного – пота и возбуждения. Этот праздник был тщательно срежиссированным действом, где каждая улыбка, каждый смех имели свой тайминг и громкость, прописанные в невидимом сценарии, от которого меня тошнило. Я сидел за главным столом на небольшом возвышении, словно на троне, которого не желал. Передо мной стоял бокал с коньяком. Я не пил его. Я смотрел на темно-янтарную жидкость, в которой отражались блики хрустальной люстры, и чувствовал, как меня медленно съедает изнутри чувство глубочайшей, всепоглощающей фальши. Каждый смех, долетавший до меня, каждый звон бокалов был напоминанием о пропасти, лежавшей между мной и этим миром показного веселья.

Элеонора, сиявшая в своем строгом, но безупречно сидящем платье, произнесла вступительную речь. Голос ее лился плавно и уверенно, сыпля корпоративными штампами о «команде-семье», «новых вершинах» и «вперед, к победам». Я кивал, изредка поднимая бокал в ответ на обращенные ко мне тосты. Моя улыбка была вырезана из дерева. Я ловил себя на том, что мысленно повторяю отдельные фразы за ней, как запрограммированный автомат, и от этого осознания становилось еще горше. Вся эта мишура успеха была ничем иным, как дорогой оберткой, скрывающей пустоту, которая разъедала меня изнутри, год за годом, превращая в безжизненный манекен.

Взгляд скользил по залу. Десятки лиц. Мои сотрудники. Одни – амбициозные и голодные, другие – уставшие и поникшие, третьи – уже изрядно выпившие и громко смеющиеся. Все они играли свои роли. Я ловил на себе их взгляды – подобострастные, пытливые, пьяно-благодарные. Ни в одном из них не было искры настоящего, человеческого контакта. Я был для них иконой, идолом, источником благ, но не человеком. Они боялись меня, уважали или хотели использовать, но ни один не видел за этой маской того, кто я есть на самом деле – израненную, истерзанную душу, которая отчаянно ищет покоя. Мне вдруг страстно захотелось крикнуть, сорваться с места и разнести вдребезги всю эту бутафорскую роскошь, чтобы посмотреть, что останется под ней – живая плоть или лишь пыль и прах.

Я поднес бокал к губам и сделал небольшой глоток. Коньяк обжег горло, разлился теплом по желудку, но не принес ни расслабления, ни удовольствия. Он был просто еще одним элементом ритуала. Мысленно я отсчитывал минуты. Прошло двадцать. Осталось двадцать. Потом можно будет уйти в тишину своего кабинета, скинуть эту маску и остаться наедине со своей привычной, почти комфортной тоской. В этом одиночестве не было радости, но была горькая правда, к которой я уже привык, как к хронической болезни. Она не обманывала и не требовала улыбок.

И вот музыка сменилась. Стала более ритмичной, нарочито соблазняющей. Погас верхний свет, и зал погрузился в полумрак, нарушаемый лишь синей и белой подсветкой. Шум голосов стих, сменившись оживленным гулом. Элеонора, сидевшая рядом, обернулась ко мне с многозначительной улыбкой.

-А сейчас, Григорий, наш маленький сюрприз. Наслаждайтесь.

Из-за кулис на центральный подиум вышла она. Снегурочка. Бело-голубой парик. Короткий, переливающийся блестками сарафан, больше похожий на купальник. Уродливые белые сапожки до колен. Стандартный, дешевый образ для подобных шоу. Я внутренне поморщился, готовясь к очередному акту унизительного зрелища, где женщина выставляется напоказ, а толпа пьяных мужчин воспринимает это как должное.

И сначала я почувствовал лишь волну разочарования и легкого отвращения. Вот и все? Очередная пластмассовая кукла, которую привезли для развлечения толпы? Я уже готовился отвести взгляд, углубиться в созерцание своего бокала, как вдруг мой взгляд поймал ее глаза. И все внутри меня перевернулось.

Она была не похожа на тех, кого я видел раньше. Ее движения были не развязными и не соблазняющими, а какими-то… заученными, деревянными. Она шла, держась прямо и неестественно, будто не танцевала, а выполняла тяжелую, унизительную работу. И ее лицо…

Под густым слоем грима, под налепленными блестками было видно абсолютно другое. Ее глаза, огромные и темные, были полны такого немого, животного ужаса, что у меня сжалось сердце. Она смотрела поверх голов, в никуда, и ее натянутая улыбка была похожа на оскал боли. Она была не просто не в своей тарелке. Она была в аду. И она пыталась из него выбраться, выполняя эти жалкие, стыдные для нее движения. Каждый взмах ее руки, каждый поворот головы казались криком о помощи, который никто, кроме меня, не слышал.

Я не мог оторвать от нее взгляда. Внезапно я перестал видеть костюм, парик, блестки. Я видел только ее. Молодую женщину, чья боль была настолько явной, настолько оголенной, что она била через край, затмевая всю пошлость происходящего. В ее глазах я увидел то, что годами видел в зеркале – отчаяние, потерю, стыд за самого себя. Это было словно смотреть на собственное отражение, искаженное гримом и париком, но оттого еще более правдивое и пугающее. В этом зале, полном притворства, только двое из нас были по-настоящему реальны – я и эта переодетая девушка, замурованная в своем кошмаре.

И тогда со мной случилось нечто необъяснимое. Не просто жалость. Не просто сочувствие. Это было что-то гораздо более глубокое и мощное. Почти мистическое узнавание. Я смотрел на нее и видел родственную душу. Другого одинокого, сломленного человека, запертого в своей клетке. И сквозь всю эту боль, сквозь ледяную пелену тоски, которая сковала меня на долгие три года, пробилось что-то теплое, живое и пугающе реальное. Влечение. Острое, физическое, животное влечение. Не к Снегурочке. К ней. К этой женщине за маской. Мне вдруг, с неистовой силой, захотелось прикоснуться к ней. Не как к объекту желания, а как к живому, страдающему существу. Заслонить ее от этих глаз, увести отсюда, спрятать. Мое сердце забилось с непривычной частотой. Ладони стали влажными. Я даже не заметил, как разжал пальцы, и бокал с коньяком чуть не выскользнул у меня из руки. Во мне проснулся не просто мужчина, а защитник, чье единственное желание – оградить эту незнакомку от унижения, в котором я сам был косвенно виновен.

Я видел, как она, выполняя какой-то элемент танца, чуть не споткнулась. Ее взгляд на секунду метнулся по залу, полный паники, и встретился с моим. В этот миг что-то щелкнуло. Она увидела, что я смотрю. Не как все – оценивающе, похотливо. А видя. Видя ее. Настоящую. И в ее глазах мелькнул не просто испуг, а что-то еще – вопрос, недоумение, может быть, слабая искра надежды. И этого было достаточно. Тот тихий внутренний голос, который я услышал утром, заговорил снова, теперь уже громко и повелительно. Забери ее. Сейчас же.

Мысль была безумной. Абсурдной. Но она была единственно верной. Мой мозг, привыкший просчитывать ситуации на много ходов вперед, заработал с бешеной скоростью. Как? Как вырвать ее из этого позорища, не устроив скандала? Как сделать это быстро и незаметно? И тут решение пришло само. Простое и гениальное. Я резко, но без суеты, поднялся из-за стола. Мои движения были резкими, но внутренне я был спокоен, как никогда – я нашел выход из тупика, в котором находился сам, и теперь должен был помочь выбраться ей.

-Что-то не так? – тут же встревожилась Элеонора. Ее голос прозвучал как назойливый комариный писк, не способный отвлечь меня от главной цели.

-Воздуха мало. Выйду на минутку, – бросил я ей и направился к выходу из зала, стараясь идти спокойно, хотя каждое мое волокно трепетало от нетерпения и адреналина. Я не оглядывался, чувствуя на спине ее удивленный и слегка обеспокоенный взгляд.

Выйдя в коридор, я достал телефон. Мои пальцы сами набрали номер начальника службы безопасности отеля, человека, который был мне обязан многим. Тишина коридора после оглушительного гула зала была оглушающей, и в этой тишине мое решение казалось еще более сумасшедшим и безрассудным.

Но иного выхода не было – я не мог просто подойти и увести ее под восторженные улюлюканья толпы. Мне нужен был хаос, чтобы в суматохе никто не заметил нашего исчезновения.

– Иван, это Григорий, – сказал я, заглушая голосом грохочущую из-за дверей музыку. – Слушай внимательно. Через тридцать секунд я хочу слышать пожарную тревогу в «Бриллиантовом» зале. Да, ложную. Никаких вопросов. Последствия беру на себя. Всю ответственность. Включай.

Я положил трубку. Сердце колотилось, как молот. Я прислонился к стене, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Я только что совершил нечто совершенно иррациональное. Я использовал свои власть и связи для чего-то личного. Впервые за долгие годы. И впервые за эти долгие годы я почувствовал не вину, а странное, щемящее предвкушение. Предвкушение встречи. Предвкушение возможности спасти не только ее, но, возможно, и самого себя от этого ледяного одиночества, в котором я добровольно заточил себя после утраты.

Глава 6

Галина

Ад. Это было единственное слово, способное описать происходящее. Оглушительная музыка, впивающаяся в виски. Ослепляющий луч софита, выхватывающий меня из темноты и выставляющий на всеобщее обозрение. И десятки глаз. Мужских глаз. Они скользили по моим ногам, бедрам, груди, как по товару на полке. Оценивающие, холодные, пьяные.

Я двигалась на автомате, заученные движения, которые мы с Катей за полчаса до выхода повторили раз десять. Улыбка. Улыбайся, Галя. Но губы не слушались, вытягиваясь в жалкую, дрожащую гримасу. Внутри все сжималось в один сплошной, болезненный комок стыда.

«Ты – женщина. С формами. Не все это ценят, но те, кто ценят – платят дорого». Слова Кати звенели в ушах, но здесь, под этими взглядами, они казались насмешкой. Я видела их спутниц – худых, длинноногих, с идеальными масками лиц. А я… я была пухлой Снегурочкой, нелепой и чужой на этом празднике жизни.

Мой взгляд, стеклянный от ужаса, скользил по залу, стараясь ни на ком не задерживаться. И тут я увидела его. Того, кто сидел во главе стола. Высокий, мощный, с лицом, высеченным из гранита. Он не улыбался. Не подпевал. Не хлопал. Он просто смотрел. Но не на мое тело. Он смотрел мне в глаза. Прямо, пристально, почти невидящим взглядом, в котором читалась… что? Не похотливость. Не оценка. Что-то другое. Что-то тяжелое и знакомое.

От его взгляда стало еще страшнее. Я сбилась с ритма, чуть не споткнулась о свой же дурацкий сапог. И в этот миг наш взгляд встретился. По-настоящему. Он длился всего секунду, но в нем промелькнула вечность. В его глазах я увидела нечто, от чего похолодело внутри. Я увидела боль. Такую же глубокую и безысходную, как моя собственная. Это было словно удар током – ослепительное, шокирующее узнавание.

Я резко отвела глаза, чувствуя, как по щекам разливается жар. Сердце колотилось где-то в горле. Кто он? Почему он смотрит на меня так, будто видит насквозь? Будто знает все мои унижения, всю мою боль?

И тут мир взорвался. Оглушительный, пронзительный вой сирены врезался в музыку и разорвал ее в клочья. Свет погас, остались лишь мигающие красные лампочки, бросающие кровавые блики на искаженные страхом лица. Крики. Грохот. Толпа, бывшая еще минуту назад веселой и развязной, превратилась в стадо испуганных животных, бросившихся к выходу.

Я застыла на месте, парализованная. Пожар? По-настоящему? Сквозь гам я услышала чей-то крик: «Калитка! Выход через служебный вход!» Люди хлынули в другую сторону, увлекая меня за собой. Я, как щепка, попала в этот поток, прижимая к груди свои сапожки – единственное, что связывало меня с этим кошмаром.

И вдруг чья-то сильная рука схватила меня за локоть и резко выдернула из толпы. Я вскрикнула от неожиданности и обернулась. Передо мной был он. Тот самый мужчина. Его лицо в мигающем алом свете казалось суровым и неумолимым.

– За мной, – сказал он. Его голос был низким, властным и не допускающим возражений.

Я попыталась вырваться, но его хватка была как стальная.

-Я не могу… Мне надо… Меня ждут… – залепетала я, не в силах вымолвить связную мысль.

– Вам не заплатят за выступление, – отрезал он, глядя прямо на меня. Его взгляд был ледяным, но в самой его интонации я почувствовала не угрозу, а… странную уверенность. – Я помогу. Идите.

Если меня сейчас найдут, растерянную и перемазанную, в этом идиотском парике… Катя говорила, клиенты очень щепетильны. Им нужен идеальный образ. Мне не заплатят. Мысль о том, что я прошла через весь этот ужас зря, что я останусь ни с чем, оказалась сильнее страха перед незнакомцем. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

Он развернулся и повел меня по пустынному, мигающему красным светом коридору. Я бежала за ним, спотыкаясь, чувствуя, как подошвы моих сапог липнут к полу. Мы свернули за угол, и он приложил электронный ключ к панели у неприметной двери. Дверь открылась, впустив нас в тишину и полумрак.

Это был кабинет. Огромный, с большим окном, за которым лежала вся освещенная Москва. Здесь не было ни воя сирен, ни криков. Только тихий гул города где-то внизу. Он закрыл дверь, и наступила полная тишина. Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, все еще сжимая в руках свои сапоги. Он подошел к барной стойке, налил в стакан воды и протянул мне.

– Пейте.

Я взяла стакан дрожащими руками и сделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и свежей. Я почувствовала, как немного прихожу в себя.

– Спасибо, – прошептала я, не решаясь поднять на него глаза.

– Присядьте, – он указал на кожаный диван.

Я послушно опустилась на край, чувствуя себя нелепо в своем коротком сарафане и растрепанном парике. Он сел в кресло напротив, откинулся на спинку и внимательно, без спешки, рассматривал меня. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

– Меня зовут Григорий, – наконец сказал он. – Это мой кабинет.

– Галина, – выдохнула я.

– Галина, – повторил он, и мое имя в его устах прозвучало как-то особенно, весомо. – Вы… очень грустная Снегурочка.

От этих слов во мне что-то оборвалось. Вся фальшь, вся броня, которую я так старательно выстраивала, рассыпалась в прах. Губы задрожали, и я, стиснув зубы, попыталась сдержаться. Но не вышло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по пальцам стекают горячие слезы.

– Мне… мне так стыдно, – выдавила я сквозь рыдания. – Я не должна была… Я не хотела этого…

– Тогда зачем? – его голос был спокоен, без осуждения. Просто вопрос.

И я рассказала. Все. Как застала мужа. Какие слова он говорил. Про Алену с ее идеальным телом. Про долги. Про отчаяние, которое загнало меня в этот костюм. Я говорила, рыдая, срываясь, и он молча слушал. Не перебивая. Не давая советов. Просто слушал.

Когда я закончила, в комнате снова воцарилась тишина. Я сидела, сгорбившись, и вытирала лицо ладонями, размазывая грим и слезы.

– Он – подлец, – тихо, но очень четко произнес Григорий.

Я подняла на него глаза. Он смотрел не на меня, а в окно, на огни города. Его лицо было напряженным.

– А вы… – он перевел взгляд на меня, и в его глазах снова мелькнуло то самое неуловимое узнавание. – Вы просто пытаетесь выжить. В этом нет ничего постыдного.

Эти простые слова подействовали на меня сильнее любой жалости. Они были как бальзам на израненную душу. В них не было ос