Хранители

— Вот и все, — Вея закрыла сундук. — Можем идти.

Тихонько хихикая, девушки направились обратно в комнату, где смогут насладиться результатами своей вылазки.

***

— Как ты собираешься это сделать? — Сидя на кровати, Элис наблюдала за тем, как Вея одаривает скептическими взглядами бутылку. — Ты раньше такое делала?

— Ты о краже бутылок или об их открывании? — Вея нервно хихикнула. — В обоих случаях ответ – нет.

— Может, тогда стоило прихватить с собой штопор? Или можем за ним спуститься?

— Нет уж, — Вея показала соседке язык. — Второй раз я не пойду, это всего лишь бутылка, а мы с тобой – люди разумные! Бутылка не может нас переиграть!

— Хорошо, — Элис тяжело вздохнула. — О! Может, попробуем твоим карандашом для глаз?

— Да ты что! — Ответный взгляд Веи был наполнен страхом за свое сокровище и недоумением, как Элис вообще могла такое предложить? — Я придумала! Слышала про метод с обувью?

— С обувью? Ты хочешь накачать кроссовки?

— Ха-ха! Нет! Смотри. — Бутылка была торжественно передана Элис в то время, как Вея полезла в шкаф. — Надо взять туфлю, желательно с твердой подошвой... — Из глубин шкафа показалась босоножка на танкетке и небольшое полотенце. — Давай сюда бутылку!

— Ты же разобьешь её, и мы будем пить эм, содержимое с осколками. — Элис даже немного прижала несчастную к себе, чтобы уж наверняка защитить и бутылку, и их самих.

— Не разобью! Главное — завернуть дно в полотенце, чтобы смягчить удар. — Вея, вооруженная босоножкой в одной руке и полотенцем – в другой, забрала бутылку, и завернув дно в полотенце, поставила ее вертикально на свою туфлю. Конструкция напомнила Элис достаточно странный сапог.

— Какая прелесть – хрустальная туфелька для бутылки.

— Да. А теперь нужно взять эту конструкцию и ритмично ударять пяткой туфли об стену. Это научный метод: давление жидкости внутри бутылки будет постепенно выталкивать пробку наружу. Физика, седьмой класс!

— А мы никому не помешаем? Там, ну знаешь, людям за стенкой, которые спят.

— Может, только немного. О! Можем использовать спинку кровати для наших целей! Ты не смотри на меня, ты держи бутылку и стучи! — Вея передала Элис сомнительную конструкцию.

— Ладно — Элис взяла бутылку в туфле и начала осторожно, но уверенно постукивать дном через туфлю об изголовье кровати. Тук. Тук. Тук

— Давай чаще! Чаще! Представь, что ты выбиваешь пыль из ковра! — Вея вгляделась в горлышко бутылки. — О! Смотри-ка! Пробка пошла! Работает!

— Серьезно?

Пробка действительно медленно, миллиметр за миллиметром, выползала наружу. Ещё пара ударов — и она торчит уже на треть.

— Оп! Стой! Стой! Прекращай долбить, пока внутрь не пошла, давай сюда! — Вея взяла бутылку и, ухватившись за выступающую пробку пальцами, с торжествующим криком вытаскивает её окончательно. Раздается долгожданное «Чпок!», после чего Вея подняла пробку над головой, как олимпийскую медаль. — А-а-а! Мы сделали это! Туфелька спасла вечер!

— Я в шоке, что это сработало. — Хихикая, Элис плюхнулась кровать. — А ради чего мы так старались?

— Ты же понимаешь, что здешний алкоголь немного не такой, как при жизни, да? — Начала Вея очень медленно и осторожно, а продолжила, только удостоверившись, что Элис не только внимательно ее слушает, но и готова к новой информации. — Он не только пьянит, то есть, да, ты расслабляешься, но еще и дополнительно оказывается несколько другое влияние на память и восприятие реальности. Мы будем пить «Эхо». — Вея передала Элис бутылку. — Держи, посмотри.

Элис осмотрела содержимое сначала через бутылку, потом заглянула в горлышко. Оказалось, что пить им предстоит мутную жидкость жемчужно-серого цвета, по консистенции не напоминающей вино или шампанское, скорее даже ликер.

— Какой красивый цвет! Никогда такого не видела, из чего это делают?

— Ох, я, по правде, не знаю, из чего Никогда не задумывалась. А какого, кстати, цвета?

— Что-то похожее на жемчужный. Ты что, не видишь?

— Ох, это ожидаемо, — Вея села радом с Элис. — Поднимешь, цвет «Эха» зависит не от угла падения света или температуры, а от состояния души, того, кто собрался его выпить. Он как бы зеркалит самую сильную эмоцию. Я уже несколько лет вижу его золотым, я бы даже сказала, цвета заката, потому что смирилась и приняла свою судьбу. А в самом начале я видела его жемчужно-серым, как и ты, как и все, кто только недавно сюда попал, потому что в самом начале чувства, которые мы все испытываем, — Вея начала загибать пальцы. — Это боль, обида, тоска по тем, кто остался в, так скажем, мире живых, и, конечно, жалость к себе и своим несбывшимся мечтам, которым уже не суждено сбыться. И есть еще третий вариант – те, кто испытывает злость, сильную обиду или жгучую ревность к чужой доле видит «Эхо» сначала янтарно-золотистым, а но буквально через несколько секунд напиток становится бесцветным и мутным, как грязный пруд.

А иногда, когда душу переполняет сильная надежда на что-то, «Эхо» такого яркого медового цвета, как солнышко – и тогда говорят, что сегодня напиток удался.

А еще один и тот же бокал может менять цвет, переходя из рук в руки. Поэтому здесь «Эхо» подают в простых глиняных кружках, чтобы никто не видел цвета напитка до тех пор, пока не поднимет его сам. Это добавляет питью интимности: человек остается один на один со своим отражением. А вот в Тиуильском Дворце его подают в обычных бокалах. Думаю, это делается для ссор. Кстати, те, кто давно живет на Тиульской стороне научились притворяться перед бокалом — насильно вызывать в себе нужную эмоцию, чтобы напиток приобрел золотой цвет, но вкус изменить им не под силу, он все равно остаетсяне знаю, пустым, что ли, что вообще-то особенно печально, как по мне, потому что «Эхо» всегда отдает послевкусием того напитка, который пивший любил больше всего при жизни. Для кого-то это терпкое красное вино, для кого-то – горький самогон, а для кого-то – сладкий лимонад, если при жизни человек не пил алкоголя.

— Поэтому называется «Эхо»?

— Не только, еще и эффект от напитка – он не сильно пьянит, но после второго бокала окружающие звуки начинают звучать с легкой задержкой, словно эхо в горах. Из-за эффекта, кстати, мы крали именно его, — Вея заговорщицки улыбнулась, невинно хлопая глазками. — Самые интересные разговоры заводятся именно под «Эхо», так как он обостряет ностальгию, но притупляет боль от утраты прошлой жизни.

Вея сделала хороший глоток из бутылки, совершенно не поморщившись. Элис задумалась, в том ли дело, что так легко пьется, или же все дело в Вее. Не то, чтобы вокруг нее была аура алкоголика. Но так отхлебнуть из бутылки, как будто просто пьет сокэто надо уметь.

— Пробуй! — Вея протянула Элис бутылку.

Элис не решилась пить сразу. Сначала стоило осмотреть бутылку, понюхать содержимое, которое, кстати, ничем не пахло, заглянуть внутрь и только после всестороннего изучения уже изученной бутылки, можно пить.

Напиток внутри казался мутным, почти серым, с едва заметной жемчужной искрой. Она ожидала резкости, горечи, хоть чего-то знакомого. Но первый глоток — как глоток тишины. Пусто. Ничего. Вообще ничего! Элис ждала вкус любимого красного вина, но не случилось. Что ж такое, все у нее не как у нормальной. Так обидно! Во-первых, она пошла на преступление. Пусть и маленькое, но все же. Во-вторых, она уже успела обрадоваться, что выпьет любимого вина. А что получила? Просто вода.

А потом произошел сдвиг.

Вкус не появляется — он проклёвывается изнутри языка, будто напиток вдруг вспомнил, зачем он здесь. Сначала кисловатое сжатие в корне языка — зелёное, неловкое, похожее на недозрелую сливу. Элис за доли секунд узнает свой любимый напиток – ледяное красное вино. Как такое возможно? В бутылке же не было вина, она видела. Как же так, что сейчас она ощущала такое знакомое приятное послевкусие? Его тут же сменил совсем другой – вкус черной смородины и вишеневого ликера. Почему-то вспомнился запах земли после дождя.

— Это же невозможно — Элис ошарашенно смотрела на Вею, надеясь, что та хотя бы приблизительно понимает ее чувства. — Так не бывает

— Как видишь, — Вея широко улыбалась, глядя на девушку совсем недавно появившуюся и так скоро ставшей родственной душой. — Все может быть.

Элис сделала второй глоток, уже жадно, ожидая почувствовать тот же вкус, однако вкус сворачивает посреди глотка. Он стал солёным, как слёзы в подушку. Не противно, но как-то слишком уж знакомо, слишком уж по-настоящему.

— Вея, это что-то с чем-то. — Элис смотрела на соседку восторженно и растерянно одновременно.

— Я знаю! Первый глоток «Эхо» ни с чем не сравним! Помню, когда я попробовала. Эмоции были точно такие же. — Вея весело рассмеялась. В очередной раз Элис поймала себя на мысли, что смех соседки – это не просто смех. Он как солнце, освещающее все вокруг, и сейчас это солнце освещает ее, заставляя невольно улыбаться в ответ.

Глава 8

— Итааак! — Соседки допивали бутылку, хихикая и болтая обо всем и ни о чем одновременно, когда Вея решила растормошить их беседу откровениями.

— Что? Что ты хочешь? — Элис смеялась в ответ.

Она не то, чтобы редко бывала на «девчачьих тусовках». Она никогда на них не была. Никто не звал, а напрашиваться было совершенно не в ее стиле. Все, происходящее между ними с Веей сейчас было диковинкой. Это было так странно и так прекрасно. Вот так просто говорить по душам, распивая одну бутылку на двоих, передавая после каждого сделанного глотка. Так просто говорить с кем-то, кто не осуждал и не считал странной и ненормальной, с кем-то, кто не просто видел внутренний мир, а хотел увидеть его еще больше. Так просто оказалось впустить в свое сердце дружбу.

— Как это «что ты хочешь»? Ты что, ни разу не была на девичниках? — Вея скрестила руки на груди, делая обиженный вид, но тут же осеклась, увидев выражение искреннего непонимания на лице подруги. — Ты правда не понимаешь? — Элис отрицательно покачала головой, вызвав еще один укол сожаления в сердце Веи. — Ну ничего! Я тебе все объясню! Одна из нас будет спрашивать, вторая – отвечать, но отвечать обязательно нужно честно! Если не хочешь отвечать – пей штрафной глоток! И вот так по очереди. Все понятно?

— Да, вполне ясно.

— Отлично! Тогда начинай!

— Так… — В голове Элис красной лампочкой загорелось: «А что спросить?» Что вообще можно спрашивать, а что – нет? Насколько они близки? Не переступит ли она своим глупым вопросом едва-едва зародившуюся связь?

— Ты не хочешь ничего спрашивать? Я тебе настолько понятна или не интересна? — Вея похихикала, но Элис уловила легкое дуновение серьезности. Неужели Вея и вправду думает, что может быть не интересна? Что за чушь. Будь это так, тянулась бы Элис к ней? Конечно, нет.

— Нет-нет, что ты! — Элис быстро начала искать подходящие слова. Ну неужели ее неловкость опять все испортит. — Просто я не знаю, что можно спросить. В смысле, а вдруг я спрошу что-то личное? Или что-то, на что ты не захочешь отвечать? Задену тебя за больное?

— Элис, — Вея придвинулась ближе, чтобы положить руки на плечи подруги. — Ты можешь спрашивать, что душе угодно. В этом же и смысл. Так мы больше друг о друге узнаем, сблизимся и все такое. Мы ведь соседки, и, я надеюсь, хотя бы немного, но все же подруги, а, значит, будет здорово, если мы узнаем друг друга лучше.

— Что ж, хорошо. Как давно ты умерла?

— Пару лет назад. — Вея подняла глаза к потолку, начала загибать пальцы: один, два, три…— Пятнадцать, если точнее.

— Ого. По тебе не скажешь.

— А чего ты ожидала? — Вея рассмеялась звоном колокольчиков. — Признаков разложения?

— Ну, нет, но… — Элис смутилась, в очередной раз пожалев, что открыла рот. — Сун говорил, что мы застываем в том возрасте, в котором умираем, но ты просто…Сколько тебе лет? Ты очень юная, как будто…Не знаю, как объяснить, я не встречала таких людей, как ты, раньше.

— Спасибо за комплимент! Мне тридцать два. Ну, по живым меркам. А что ты имеешь в виду, говоря «таких, как ты»?

— Ну, таких добрых и светлых, и отзывчивых, таких, ну, таких чудесных. Мне кажется, что ты солнце, спустившееся с небес… — Элис тут же осеклась, осознав, как много она наговорила. Какой же позор. — Вея, а алкоголь точно не пьянит? А то я тут болтаю всякое, даже неловко…

— Точно не пьянит. — Вея по-доброму рассмеялась. — Просто благодаря «Эху» ты не сдерживаешь чувства, которые есть в твоем сердце, вот и все. И вообще-то мне очень приятно все, что ты сказала! Правда!

— Твоя очередь. — Элис от смущения не знала, куда себя деть, поэтому нашла лучший выход из возможных – перевела тему. Она не знала, поняла это Вея или нет, но была рада, что та ей подыграла.

— Ты любила жизнь? Как думаешь?

— Ой, сложно. Скорее, нет, чем да. — Элис вспомнила мать, которая ее бросила, вспомнила одногруппников, которые над ней смеялись и сторонились, вспомнила Гаррета, вспомнила, как порой приходилось вкалывать, чтобы оплатить учебу, потому что не смогла получить грант, который, как позже выяснилась, получила девочка из богатой семьи – ну зачем ей грант? Ей ведь и так могли оплатить учебу – вспомнила, как во время помощи в приюте видела животных, пострадавших от людей, вспомнила, как при каждом походе в лес, убирала «человеческие следы», которые видимо было сложно убрать тем, кто их оставил. — Хотя… — Плохие воспоминания тут же вытеснил запах ее любимых кофейных булочек, радость соседского пса Бобби, который мчался к Элис, стоило ей только появиться в дверях, вид ее любимой расцветшей орхидеи, которую она выхаживала ни одну неделю, запах библиотеки, куда Элис приходила каждые выходные, и, конечно, венцом всего стала бабушка. Разве Элис могла не любить жизнь, которую жила лишь благодаря этой замечательной женщине? Конечно, нет. — Все-таки, скорее, да.

— Это был вопрос, который ты отнесла бы к личным, да? Не стоило спрашивать?

— Нет, стоило. Если бы ты не спросила, я бы так и не поняла, что у меня была хорошая жизнь. Да, не идеальная, но у кого все идеально? У всех есть проблемы и маленькие неурядицы, ну и что. Я-то считала, что у меня все плохо – друзей нет, бывший парень подставил ужасно, родители бросили и вообще все плохо. А оказалось, нет. Я буду скучать по соседскому песику – у него знаешь, какой окрас? Очень красивый! Он рыжий с черными пятнышками, а носик розовый и весь в черных точечках – и по бабушкиным булочкам! Они такие вкусные! Думаю, я всю жизнь могла бы только ими питаться — Элис грустно улыбнулась. — Я буду скучать по бабушке. Больше всего на свете мне будет не хватать ее шуточек, вообще-то не очень смешных, но она всегда так над ними смеется, что я тоже, ее советов – без них не знаю, как бы я выжила вообще, ее объятий – мне кажется, я никогда не забуду, как она пахнет…А вдруг забуду? Вея, я могу забыть ее запах?

— Ну что ты! — Вея нежно коснулась плеча подруги. — Нет, конечно.

Это ложь. Конечно, это ложь. Все в этой вечной жизни когда-нибудь забудется: и голос, и запах, возможно, со временем, Элис даже не вспомнит ее лица. Но рассказать ей об этом сейчас? Когда она смотрит, как потерянный котенок? Нет, конечно. Вея ни за что бы себе этого не простила.

— А ты? — Элис начала осторожно, заодно переводя тему. — Какой была твоя жизнь?

— Ну…— Вея на мгновение задумалась. — Она была. Просто была. И я не жалею, если честно, что она закончилась. — Вея поднесла к губам бутылку и сделала большой глоток.

— Не расскажешь? — Элис поежилась. Видимо, плохой вопрос.

— Давай по вопросам, ладно? Что именно тебе рассказать? — Лицо Веи снова озарила беззаботная улыбка, но Элис заметила эту тень тоски, что была только что.

— Шрам! — Элис выпалила быстрее, чем успела подумать. Тут же смутилась. — Прости! Прости, пожалуйста! Это так нетактично с моей стороны!

— Все в порядке! — Вея рассмеялась. — Мне было семь. Мы с сестрой почему-то пошли играть на стройке. Не помню, почему нас туда занесло… Полагаю, потому что родители запрещали. Ну и вот, Ана всегда была целеустремленной, даже слишком. Ей взбрело в голову, что она может залезть на балку – и она залезла – но поскользнулась и повисла, вцепившись в арматуру. Я бросилась её спасать – подставила плечо, чтобы сестра могла спрыгнуть, но та, падая, зацепила ногой торчащий кусок проволоки. Острый конец в общем-то и сделал вот это. — Вея легко касаясь, погладила пальцем свой шрам.

— Кошмар…Представляю, как испугались родители…

— За Ану. — Вея грустно улыбнулась. — Мы, когда домой пришли, мама первым делом увидела синяк сестры. А то, что я чуть глаза не лишилась, заметили лишь за ужином – мама заставила перестать трогать рукой щеку и есть нормально.

— Как? У тебя же половина лица рассечена. Как они не заметили?

— Как обычно. — Вея пожала плечами. — Когда дело касалось Аны, я переставала существовать. Всегда так было и так осталось.

— Сестра младшая? Ну, раз с ней носились?

— Мы близнецы.

Элис замолчала. Для нее это было дико – как можно одну дочь любить, а другую нет? Да, у нее самой родители далеко не подарок, но тут же совсем другая ситуация. Две дочери, как можно их любить по-разному?

— Да все нормально, не грусти. — Вея нежно потрепала Элис по голове, возвращая к себе. — Это было давно. Прошло много лет. Мне уже все равно. И тебе должно быть! — Вея игриво ткнула пальцем в плечо Элис.

— А шрама ты не стесняешься, так? — Элис решилась задать вопрос, возникший в ее голове, как только она увидела свою будущую соседку.

— Нет. — Вея хохотнула. — Ну, сначала стеснялась. Он же стал чем-то вроде напоминания, что я невидимка. А потом в моей жизни появилась Джен. Мы вместе учились на факультете искусств. — Она улыбнулась, вспоминая. — Джен стала первой, кто сказал: «Твой шрам — это красиво. Как трещина на фарфоре». И я поняла – это никакой не символ невидимости. Это символ того, что я есть. Моя визитная карточка. Я перестала пытаться его замазывать или еще как-то скрывать. Наоборот, я захотела, чтобы его все видели. Я – не дешевая стекляшка, а дорогой хрусталь, который не портит даже трещина.

— Ух ты…— Элис задумалась. Перед ней сидит такая хрупкая девушка, кажется, ее даже ветер может разрушить или неловкое прикосновение, но ее не сломила ни травма, ни равнодушие родителей. — Ты и правда необыкновенная.

— Да брось ты! — Вея по-девчачьи захихикала, смущенно опуская голову. А Элис в очередной раз уверилась – она никогда не слышала смеха красивее.

— Расскажи еще что-нибудь! Пожалуйста… — Попросила Элис, сама не заметив, как перестала контролировать эмоции.

— Хорошо-хорошо! Но потом ты! — Вея посмотрела на подругу с напускной серьезностью, но, получив согласие на условие в виде частых кивков, продолжила. — Что еще хочешь знать?

— Чем ты занималась? Ты рисовала? Я сразу заметила твои художества на стенах. — Элис очертила пальцем комнату.

— Я была дизайнером. И да, это я разрисовала. Стены были слишком пустыми. Я всегда любила рисовать. Это было моей отдушиной. Я вымещала на холсты то, что не могла сказать словами. Сама понимаешь, холсты, краски денег стоят. Родители в жизни бы мне на это не дали, так что я пошла работать сначала официанткой, накопила на курсы визажа и начала работать визажистом. Успешным, кстати! Я много работала и наконец смогла накопить на колледж. Потом, я выучилась на дизайнера, и у меня была собственная мастерская! Родители, конечно, не одобряли. Я уже даже выросла, и пыталась рассказать о своей новой коллекции, мама всегда морщилась и советовала бросить «эту мазню» и найти нормальную работу. Как сестра – она юрист. — Вея закатила глаза. — Родители вообще-то хотели, чтобы обе их дочки были «нормальными». Но получилось только у Аны – красный диплом юрфака, стажировка в крупной компании, идеальный жених-бизнесмен. Каждое воскресенье за ужином родители слушали ее с придыханием, а меня называли бездельницей. Вообще, я думаю, даже, если бы я оправдала их ожидания, я все равно осталась бы позором семьи. — Вея грустно усмехнулась – было видно, что рана не затянулась даже спустя столько лет. — Так-с! Теперь ты! Ты про бабушку говорила, а с родителями что?

— Да ничего. — Элис раздраженно вздохнула. — Отец бросил, едва мать сказала ему о беременности. Я не знаю, в чем была его проблема, но он свалил в закат, так что его я даже ни разу не видела. А мать…Она оставила меня бабушке и ушла устраивать свою жизнь. Она, вроде как, пыталась со мной общаться, пока я ребенком была – открытки слала со своими фотографиями, но я не слушала, когда бабушка мне их показывала. Мне было все равно, если честно. Она была мне матерью, мамой – нет. Бабушка мне всех заменила, и я даже благодарна родителям, что их не было. Иначе я бы выросла их подобием, а они те еще…— Элис замолчала, подбирая слова. — Короче, не хочу я быть, как они. Хотя мне бы, наверное, было интересно послушать, почему, по их мнению, я не заслужила их любви.

— Не почему. — Вея перебила подругу. — Любовь – безусловное чувство. Ее не надо заслуживать. — Сказала она твердо. — Это не у тебя не было родителей, а у них – тебя. Ясно? Не жди внимания от того, кто считает, что дает его тебе, как награду.

Вея говорила твердо, даже строго. Элис даже не ожидала, что она может быть такой. Видимо, это тот вопрос, та кровоточащая рана, которая их объединяет. Только у Веи более взрослый взгляд на это, а Элис – все еще брошенный и обиженный ребенок.

По правде, так и есть. Как бы Элис не считала, что ей плевать на выбор родителей, что она уже слишком взрослая, чтобы капаться в этом. Но это не так. Она всегда завидовала детям на площадке, которые приходили с родителями – папы качали их на качелях, а мамы нежно целовали в лоб, когда те разбивали коленки. Элис была лишена этого, и это был не ее выбор. Как бы бабушка ни старалась, она не могла полностью заменить внучке родителей. Она не могла дать ей ту любовь и внимание, которого Элис так сильно ждала, не могла стать ей мамой и папой. Как бы Элис ни любила бабушку, как бы она ни была ей благодарна, она всегда мечтала, чтобы нашлось лекарство, что могло залечить эту рану в груди. И имя этому лекарству – мама и папа.

— А чем занималась ты? — Вея вывела подругу из раздумий.

— Реставратор. И библиотекарем на полставки. Скучно, я знаю.

— Ты шутишь? — Вея даже несильно стукнула подругу в плечо. — Это же так интересно! Ты касалась истории! Прямо руками! С ума сойти! Только книги реставрировала или картины там, полотна, может?

— Эмм…— Элис растерялась. Это первая такая реакция на ее сферу деятельности. — Да вообще все, что приносили: и книги, и фотографии, гобелены. Много разного, на самом деле. Уже и не упомнишь всего.

— Это, должно быть, невероятно, да? Так близко смотреть на отпечатки истории, держать в руках, возвращать им жизнь?

— Да. Это интересно и грустно одновременно. Ты так близко видишь, как беспощадно время. — Элис опустила голову. — Мне будет этого не хватать.

— Хочешь, я буду писать картины, рвать их, а ты реставрировать?

— Нееет! Ни за что!

— Шучу-шучу! — Вея засмеялась.

— Расскажешь, как умерла? Пожалуйста? — Элис было необходимо узнать. Ведь, если Вею тоже убили, она могла поделиться, как она к этому отнеслась, хотела ли мести, наказала ли причастных? Сун сказал свое мнение, рассказал свою историю, но он же не истина в последней инстанции, так ведь?

— Так тебе интересно? — Вея улыбнулась, глубоко вздохнув. — Хорошо. Это началось в школе еще. Моя сестра была идеальной во всех смыслах, а я не дотягивала. Вот мама и бросила мне фразу, мол, посмотри, какая Ана красивая – и фигура, и лицо, а ты что? Если лицо я не могла исправить, то с фигурой поработала. Но мне было четырнадцать. Я не думала о здоровом похудении, о спорте. Я перестала есть. Ну, сократила количество пищи. Потом, много работала, пока на учебу копила, потом влюбилась в дизайн и работала, пока было вдохновение – я и без того ела не много, а с работой вообще забыла, что это нужно делать. В итоге, в один день, когда я писала свой первый автопортрет, я потеряла сознание. Меня нашла Джен, пришла проведать. Я впала в кому, из которой выбраться не смогла – истощение стало критическим. Вот так. Я подглядела похороны, когда уже была здесь. Сестра пришла, представляешь? Ни слезинки. Ей все сочувствовали – потеряла близнеца. А ей было все равно. Не знаю, почему. Я как-то решила посмотреть, как дела у моей семьи, а они избавились от всех моих картин, эскизов – от всего! Ну, почти. Тот автопортрет Джен забрала. Сестра тоже, на удивление, взяла домой картину – там две девочки держатся за руки, одна вышла очень красивой, у другой на месте лица ничего. Она повесила ее в своей спальне.

— Ты не хотела отомстить? Маме или сестре?

— Нет. — Вея пожала плечами. — А что это изменит? Ничего. Так смысл? Мне дали второй шанс, я не хочу тратить его на ненависть.

— Ты разве не злишься? Это же из-за них. Разве нет?

— Элис, злюсь я или нет, я мертва. Глупо злиться на то, чего никогда не изменишь. Я не слежу за ними. Мне есть, чем заняться, правда.