Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

– Замечательно, – искренне улыбнулся Беляев, плавно объезжая выбоину. – Семья – это главная опора. – Он бросил взгляд в зеркало на Гришина. – А у тебя, Витя? Дочка, кажется? Катюша? Как она?

Гришин оживился. Новая аудитория, новая сцена для презентации.

– Да, Катюша, – произнес он с нарочитой нежностью, выпрямляясь. – Солнышко мое! Умница, красавица… Танцами серьезно занимается. Английский – с носителем языка, раз в неделю. – Он говорил громко, с пафосом, как будто читал рекламный проспект идеального отцовства. – Мы с женой, – он сделал паузу, хотя все знали о его брачных перипетиях, – вкладываем в нее душу. Каждые выходные – или на выставку, или в театр, или на мастер-класс. Я глубоко убежден, – он понизил голос до доверительного тона, который звучал фальшиво, – что отец должен быть для ребенка всем: и другом, и наставником, и опорой. Вкладываться надо! – Его слова висели в воздухе красивыми, но пустыми шарами, лишенными той теплой искренности, что сквозила в коротких фразах Васина. Чувствовалось напряжение, попытка соответствовать созданному им самим образу идеального отца.

Васин молча кивнул, его взгляд снова устремился в окно. За стеклом «Гэлакси», теперь уже поравнявшегося с ними, мелькнуло задумчивое лицо Федоренко в салоне «Пассата». Чуть впереди, как черный барьер, рассекающий серую мглу, двигалась Audi Камнева. Три машины, три замкнутых микромира, три острова разобщенных судеб и невысказанных обид, плыли в одном медленном кортеже сквозь равнодушный, мокрый город. Дождь неумолимо стучал по крышам, сливаясь в монотонный, похоронный ритм. Абсурдный фикус на свежей могиле остался далеко позади, но его упрямая зелень, его немой вопрос о прочности дружбы, витал где-то в пространстве между ними, в сыром воздухе, наполнявшем салоны их машин.

Серый свет хмурого апрельского дня сменился желтым электрическим светом арендованного зала кафе в Строгино. Кортеж машин распался у тротуара. Дождь все еще моросил, но теперь он стучал по навесу над входом, а не по крышам машин.

В зале было натоплено, душновато. Длинные столы были заставлены простыми закусками и бутылками с водкой. Пластиковые стаканы для компота и минералки стояли аккуратными рядами. Ольга Викторовна, вдова Мицкевича, уже сидела во главе стола, рядом с дочерью и пожилыми родителями мужа. Ее лицо было опухшим, но держалась она с потрясающим достоинством. Коллеги-журналисты рассаживались поодаль, переговариваясь сдержанно.

Друзья детства заняли один из углов стола, словно невольно воссоздав свою кладбищенскую группу. Между ними все еще висела неловкость, чуть сглаженная жестом с фикусом, но не исчезнувшая. Они рассаживались молча, избегая взглядов. Камнев сел напротив Белова, Федоренко – рядом со Степановым. Гришин поспешил занять место поближе к центру, Новиков – скромнее, с краю. Мишин устроился так, чтобы видеть все тарелки и оценивать порции. Беляев сел рядом с Васиным. Васин держался чуть отстраненно, но внимательно.

Тишину, нарушаемую только звоном ложек и шуршанием салфеток, прервала Ольга Викторовна. Она встала, опираясь на спинку стула. Глаза ее были сухими сейчас, но огромными и печальными.

– Спасибо всем… кто пришел… кто помог… – ее голос, тихий, но четкий, заставил всех замолчать. – Виктор… Витя… Он был… сложным человеком. Страстным. – Она сделала паузу, смотря поверх голов, куда-то в прошлое. – Страстным в своей работе. Журналистика была его… всем. И его проклятием. – Легкий ропот пробежал по коллегам. – Он часто говорил, – Ольга Викторовна чуть повысила голос, цитируя, – «На своем примере могу сказать, что нет людей более непрофессиональных, чем журналисты. Я писал о спорте, хотя терпеть его не мог. Я писал о машинах, не умея водить. Я писал о сексе, когда у меня была только одна женщина в жизни…» …но он верил, – вдова продолжила, голос дрогнул, – верил, что слово может что-то изменить. Найти правду. Рассказать историю. Даже если сам он… разочаровался в инструменте. Спасибо вам, друзья его юности, – она кивнула в сторону их угла, – что пришли. Он… вспоминал вас. Редко. Но тепло. – Она села, сжав в руках платок. Дочь обняла ее за плечи.

За столом задвигались стулья, зазвенели ложки. Началось неловкое поглощение пищи. Разговоры возобновились – тихие, обрывистые. Один из коллег Мицкевича встал, чтобы рассказать о совместной работе над спортивной колонкой, как они выезжали на отдаленные соревнования. Друзья слушали вполуха. Белов ковырял вилкой салат. Федоренко потянулся за курицей. Камнев отодвинул тарелку, его телефон снова зажужжал. Он сжал губы и сбросил вызов.

Беляев первым не выдержал давящей атмосферы за столом. Он ловил взгляд Васина, который тоже выглядел стесненным. Гришин что-то громко объяснял соседу-коллеге о «цифровизации медиа».

– Илья, пойдем подымим? – тихо предложил Беляев, вставая. Васин с облегчением кивнул.

Они вышли в маленький закуток у черного хода – импровизированную курилку под козырьком. Морось создавала завесу. Пахло мусорными баками и сыростью. Беляев достал пачку сигарет, предложил Васину. Тот отказался.

– Бросил давно. Дети… – пояснил он.

– Умно, – вздохнул Беляев, закуривая. Дым смешивался с паром от дыхания. – Дети… твои, говоришь, уже большие? Старший в деле?

Васин прислонился к холодной стене, улыбнулся.

– Антон? Да. Втянулся. Гораздо лучше меня в его годы разбирается в финансах. – Гордость пробивалась сквозь сдержанность. – Хотя… вспоминаю себя. Сидел с Витькой за одной партой в школе. Математика… Физика… – Он покачал головой, глядя в серую дымку. – Я вечный троечник. Спасибо ему, списывал безбожно. Без него … вряд ли бы в Канаде смог учиться. А дальше… Без образования… бизнеса не было бы. – Он замолчал, глядя на тлеющий конец сигареты Беляева. – Вот так. Жизнь. Одному – мина где-то под Донецком. Другому… Канада. Фикус на могиле. – Последняя фраза прозвучала горько и просто.

Вернувшись в зал, они застали новую речь. Молодой журналист, с горящими глазами, говорил о смелости Мицкевича в расследованиях, о его умении «видеть истории там, где другие видели только факты».Новиков встал, явно раздраженный громким голосом молодого журналиста. Гришин, увидев движение, поспешил за ним. Федоренко, заметив их уход, молча последовал. На улице пахло свежим дымом и влажным асфальтом.

– Архитектура будущего, говоришь? – Новиков закурил, глядя куда-то мимо Гришина. – Интересно. А я вот старьем увлечен. Аппаратура… – Он сделал глубокую затяжку. – Представляешь, если б у нас в подвале тогда такое было? Хотя бы половина… – Он не конкретизировал, махнул рукой. Гришин сразу же вклинился:

– Да уж! У меня дома сейчас система… хай-энд! Позолоченные провода, усилитель класса «А»… Звук – как в филармонии! – Он явно преувеличивал, но Новиков лишь хмыкнул, не вступая в спор. Федоренко, прислонившись к стене рядом, заговорил, глядя на свои ботинки:

– Лет пятнадцать назад… было дело… расследовал банду. Мужики, школьные друзья, двадцать лет спустя… – Он хрипло засмеялся, без веселья. – Встретились на юбилей… и решили грабить банкоматы! У одного пикап с лебедкой был. Подъезжали ночью к дырявому, срывали его и увозили в лесополосу… там распиливали болгаркой. Примитив! – Он покачал головой. – Дураки. Но смелые. – Взгляд его стал отсутствующим. – Вот так… дружба. Иногда приводит к странным поворотам. Может, и нам стоит попробовать? Старикам? – Шутка была мрачной, с горькой самоиронией. Гришин фыркнул:

– Банкоматы? Вчерашний день, Валера! NFC, крипта… Я везде метками пользуюсь. Расплатиться можно хоть… трусами! – Он захохотал одиноко и громко. Новиков и Федоренко промолчали.

– Пошли.

Вернувшись, они увидели, что Ольга Викторовна и ее семья уже прощаются с некоторыми собирающимися домой коллегами. Тишина за столом стала еще неловче. Гришин завел разговор с оставшимся коллегой о рынке электромобилей.

– Кирилл, – тихо окликнул Белова Камнев, сидевший напротив. – Ты говорил про выставку… в музее. Про девяностые.

Белов вздрогнул, словно пойманный на чем-то.

– Да… – пробормотал он. – «Жизнь в 90-е». Архивы… Дневники школьные достаю, фотки, какие-то вещи… магнитофоны кассетные, одежду… – Он говорил монотонно, как будто докладывал. – Надо систематизировать, описать… Сделать… факт. Без эмоций. – Он резко оборвал себя, теребя рукав. Его взгляд скользнул по лицам друзей – Степанову, Федоренко, Новикову. В его глазах мелькнуло что-то – может, вопрос, может, приглашение вспомнить, но он не проговорил его вслух. Просто факт.

В зале оставалось совсем немного человек. Персонал кафе начал убирать со столов. Ощущение ритуала окончательно рассеялось, оставив после себя пустоту и усталость. Гришин достал телефон, демонстративно проверяя сообщения. Новиков молча собирал свою куртку. Белов сидел, сгорбившись. Мишин что-то подсчитывал на салфетке – вероятно, стоимость поминок. Беляев и Васин тихо переговаривались о чем-то своем. Федоренко, уже много выпивший, но выглядящий трезвым несмотря на это, смотрел в пустой стакан.

Камнев встал. Его движение было резким, как утром у «Ритуала».

– Ну… я поехал, – сказал он глухо, не глядя ни на кого конкретно. – Дела… – Он не стал уточнять, какие именно. Все и так понимали – работа, долг, та самая «любая цена», которая держала его на плаву и душила одновременно.

Это снова стало сигналом. Задвигались стулья. Зашуршали куртки. Прощались быстро, неловко, избегая взглядов и лишних слов. Объятия были краткими, похлопывания по плечу – формальными. «Держись», «Позвони», «Как-нибудь…» – фразы повисали в воздухе пустыми оболочками.

Васин подошел к Камневу, пожал руку.

– Саня… Было… важно увидеть. Береги себя.

Камнев кивнул, один раз, сухо.

– Ты тоже. – Больше нечего было сказать. Тридцать лет, Канада, смерть друга – все это не умещалось в словах.

Они уже поворачивались к выходу, когда из служебной двери появилась Ольга, закутанная в темное пальто. Она выглядела измученной, но собранной.

– Ребята… – ее голос остановил их у дверей. Все обернулись. – Простите, что задерживаю… У меня вопрос. – Она подошла ближе, глядя на них с легким замешательством. – На венке… Г 28 СB. И решеточка. Что это значит? Витя никогда не упоминал.

Неловкая тишина. Взгляды метнулись к Федоренко. Валерий, как самый старший по опыту сглаживания углов, сделал шаг вперед. Его лицо приняло профессионально-нейтральное выражение.

– Ольга… – начал он спокойно. – Это… старая аббревиатура. Из юности. Что-то вроде нашего… кода. Знак того времени. Нас всех тогда связывал. – Он улыбнулся слабо, уклончиво. – Безобидное ребячество.

Ольга внимательно смотрела на него, потом окинула взглядом остальных. В ее глазах мелькнуло понимание.

– Я… разбирала его кабинет дома. Пока ждали… тело. – Голос дрогнул, но она взяла себя в руки. – Там была картонная коробка. Старая, пыльная. Сбоку… маркером… как раз эти буквы и цифры: Г… 28… СB. – Она увидела, как напряглись почти все. – Я не открывала. Думала… может, это связано с его расследованиями? Какие-то материалы, шифр… Не хотела совать нос. А теперь… – она сделала паузу, – …теперь понимаю. Это ваше. Связано с вашей компанией. С тем временем.

Коробка. Никто не знал, что в ней, но случайным такое совпадение быть не могло. Сердца застучали чаще, дыхание перехватило. Прошлое материализовалось в виде пыльной коробки.

– Да… – наконец выдохнул Новиков, первым найдя голос. – Должно быть… наше. Там… наверняка.

– Можем… забрать? – осторожно спросил Степанов, избегая взгляда вдовы.

– Конечно, – Ольга Викторовна кивнула. – Завтра я буду дома. С утра. Заезжайте.

– Я заеду, – быстро сказал Новиков. Интерес коллекционера к артефактам прошлого перевесил неловкость.

– Со мной, – добавил Степанов. Голос был твердым. Фикус на могиле словно дал ему право на это прошлое.

Васин, уже стоявший в дверях, замер. Он посмотрел на Новикова, потом на Степанова, потом на коробку, которую никто не видел, но которая вдруг стала центром притяжения.

– Я… тоже приеду, – сказал он негромко, но четко. – Если можно. Завтра улетаю вечером. Успею. – Канадский бизнесмен снова стал Ильей, которому было важно знать, что лежит в той коробке.

Ольга Викторовна кивнула.

– Хорошо. Буду ждать с утра. – Она еще раз окинула их всех взглядом – этих взрослых, разобщенных мужчин, которых на миг связала смерть ее мужа и пыльная коробка с шифром юности. – Спасибо еще раз. За все. – Она повернулась и ушла вглубь кафе, к служебному выходу.

Они снова остались у порога. Теперь между ними висела не только неловкость прощания, но и тень коробки. Завтра. Завтра Новиков, Степанов и Васин приедут. Завтра они увидят, что хранит эта коробка. Но сейчас…

Камнев резко повернулся и вышел на улицу. За ним потянулись остальные. Дождь почти прекратился, но городской воздух был пропитан сыростью и выхлопами. Они выходили по одному, по двое. В дверях кафе они снова стали разрозненными тенями.

Машины заводились, габаритные огни загорались в серых сумерках, фонари отражались в лужах. Они уезжали в разные стороны огромного, равнодушного города. Васин остановился у такси, еще раз оглянувшись на кафе, на уезжающие машины, на мокрые улицы Строгино. Завтра коробка. А потом – самолет.

Воссоединение, начатое смертью и абсурдным фикусом, закончилось тихим, неловким расползанием. Но теперь в этом расхождении была крошечная точка схождения – пыльная коробка с шифром «Г28СB#». Ничего не решилось. Ничего не воскресло. Но прошлое, казалось, сделало последний выдох из той коробки, прежде чем они успели ее вскрыть. Оставался только шум города – вечный, монотонный, неумолимый шум времени, под который тихо умирали последние отголоски их общей юности, и зарождалась новая, пока неведомая загадка.

Глава 3

Сырое братеевское утро прилипло к подошвам, словно липкая грязь из подтаявших луж. Новиков, Степанов и Васин топтались у подъезда панельной девятиэтажки, застывшие в неловком ожидании, будто ждали пароля для входа в чужую реальность. Воздух висел тяжело, пропитанный мокрым асфальтом, едкими выхлопами старой «Газели», кряхтевшей у переполненных баков, и еле уловимым, горьковатым запахом рано проснувшейся из-за аномально теплого апреля черёмухи, пробивавшимся откуда-то из дворовых закоулков. Новиков, в потёртой кожанке, нервно перебирал ключи в кармане джинсов, их глухой, металлический перезвон заглушался тканью. Взгляд его скользил по серому, обшарпанному двору – чужому, но с каким-то глубинным, тревожащим сходством: в потрескавшихся плитах тротуара, в узорах ржавчины на качелях, в резком крике вороны на голой ветке тополя, качавшей головой, словно предостерегая. Степанов стоял, вжав подбородок в поднятый воротник выцветшей куртки, руки глубоко зарыты в карманы. Он казался меньше, сгорбленнее, его глаза методично выискивали дефекты на поверхности – облупившуюся до металла краску подъездной двери, ржавые почтовые ящики с криво наклеенными, полуоторванными номерами квартир. Васин, в лёгком пальто, выглядел как экспонат из другого измерения, но его улыбка, обращённая к спутникам, была натянутой, напряжённой.

Они вошли в подъезд. Запах пыли, сырости и старого табака ударил в нос. Стены были покрыты облупившейся краской, на которой чьей-то рукой когда-то было выведено маркером: «Саня + Маша = любовь». Любовь, как и краска, давно выцвела, осыпалась, оставив лишь призрачный контур. Поднялись на шестой этаж, ступая по линолеуму с протертыми до дыр дорожками. Новиков нажал на звонок. Где-то внутри глухо прозвучал короткий, надтреснутый гудок.

Дверь скрипнула, открылась нешироко. В проёме стояла Ольга. Лицо её было бледной маской усталости и недавних слёз: глубокие тени под припухшими, красными глазами, кожа сероватая, натянутая на скулах. Но голос, когда она заговорила, был удивительно ровным, хотя и монотонным, будто она зачитывала текст по невидимой шпаргалке.

– Заходите, – сказала она, отступая вглубь узкой, тёмной прихожей. – Я вас ждала. Проходите.

Они протиснулись внутрь, стуча ботинками по потёртому, липковатому под ногами линолеуму. Прихожая была тесной, заставленной картонными коробками с надписями «Одежда» и «Книги», и старым детским велосипедом без переднего колеса, прислонённым к стене. Ольга провела их мимо этого хаоса в гостиную. У окна, задернутого пыльными гардинами, стоял обеденный стол, покрытый клеёнкой с выцветшим, невесёлым цветочным узором. Посередине стола лежала картонная коробка из-под кроссовок. Чёрным, жирным маркером по её боку было выведено: «Г28СB#».

Ольга остановилась у стола, скрестив руки на груди, пальцы её нервно перебирали край тёмно-синего свитера, будто искали невидимое успокоение.

– Вот, – начала она, глядя мимо них, куда-то в угол комнаты, где стоял телевизор. – Нашла. В кабинете его. Убиралась пока… пока тело везли. – Она сделала паузу, сглотнула комок в горле. – Я туда редко лазила, он свой угол берег. А тут… ну, пришлось. Разбирать его вещи.

Она замолчала, нижняя губа слегка задрожала. Новиков кашлянул, шагнул чуть ближе к столу, но не решался прикоснуться к коробке. Его тень легла на клеёнку.

– Ты… не в курсе, что там? – спросил он, стараясь, чтобы голос звучал мягче, сочувственнее, но вышло как-то неестественно, глуховато.

Ольга медленно покачала головой, не отводя взгляда от угла.

– Не знаю, Игорь. Никогда не говорил. Витя вообще… он про старое редко вспоминал. Про вас, про юность. Я знала, что друзья были, но… – Она махнула рукой, жестом, означавшим что-то вроде «это было давно и неважно». – Думала, это что-то по работе. Может, шифры какие, документы… Он же расследования вёл иногда. Или просто хлам, который жалко выбросить. – Она наконец перевела взгляд на коробку, потом скользнула им по их лицам. – А потом на венке… это же вы написали? Г… 28… СB… решетка. Я увидела и… осенило. Поняла, что это, наверное, ваше. Что вам отдавать надо.

Степанов стоял неподвижно, как изваяние, его взгляд был прикован к коробке, словно она была миной. Васин, прислонившись к дверному косяку, бросил на коробку быстрый, оценивающий взгляд, но не сделал ни шага вперёд. Его лицо оставалось каменной маской, лишь брови чуть-чуть приподнялись в вежливом вопросе.

– На венке, да, – подтвердил Новиков, потирая ладонью затылок, чувствуя, как неловкость нарастает. – Это… ну, такая штука была. Из прошлого. Наш… типа, код. Школьные времена.

– Код? – Ольга посмотрела на него, и в её усталых глазах мелькнул слабый, почти неуловимый огонёк любопытства, тут же погасший под грузом усталости. – Странно. Никогда не упоминал. Хотя… про работу тоже не особо распространялся. Придёт, бывало, мрачный, скажет: «Дела…», и всё. – Она отвернулась к окну, отодвинула край гардины, глядя в серое небо за стеклом. Плечи её чуть вздрогнули, но она резко выпрямилась, взяла себя в руки. – Я чуть не выкинула. Честно. Не открывая. От греха подальше. Думала, вдруг там что компрометирующее… журналист же был. Но раз вы это… этот код… на похоронах написали… – Она обернулась к ним, в её голосе прозвучала внезапная, сдавленная горечь. – Значит, вам это важнее. Берите. Мне это не нужно. Мне и так хватит его прошлого разгребать. Квартира, вещи, бумаги… – Она махнула рукой, охватывая всю комнату, полную теней и немых напоминаний о муже. – Целую жизнь разбирать.

Васин, всё это время хранивший ледяное молчание, наконец заговорил. Его голос был ровным, вежливым, но таким же далёким, как его нынешняя жизнь:

– Спасибо, Ольга. Мы, конечно, заберём. Не беспокойся.

Ольга лишь кивнула в ответ, не глядя на него. Её пальцы снова забегали по шершавой ткани свитера.

Новиков, преодолевая невидимый барьер, подошёл к столу. Наклонился над коробкой, заглянул внутрь. Десяток аудиокассет – в основном потрёпанные, видавшие виды МК-60, но мелькнули и пара более «престижных» TDK, BASF, с выцветшими, полуоторванными наклейками, на которых угадывались какие-то пометки. Две видеокассеты VHS, облезлые, с остатками старого скотча. Несколько тетрадей в коленкоровых обложках – синих, зелёных, – страницы внутри пожелтели, стали хрупкими, как осенние листья. Клочки бумаги, испещрённые каракулями, обрывки текстов. Он молча отступил на шаг, давая место Степанову. Тот шагнул вперёд резко, почти порывисто. Его пальцы невольно сжались в кулаки у бедер, а взгляд, упавший на содержимое коробки, стал тяжёлым, остекленевшим, будто он увидел не артефакты юности, а призрака.

***

– Название должно быть… типа… абстрактное, – Сова выдохнул клубы дыма от «Примы», зажатой в уголке губ. Тусклая лампочка, болтавшаяся на потолке, как повешенный на нитке, резала ему глаза. Он щурился, пытаясь разглядеть реакцию в полумраке. – Как «Кино» или «Аквариум». Слово, блин, или словосочетание, чтоб цепляло. Чтоб смысл был, но не прямой. Как… ну… намек, а не лозунг.

В 1992-м подвал гудел. Не просто гудел – он фонил, как старый магнитофон «Электроника», который сейчас надрывался в углу. Из его трещащих динамиков рвался дуэт: голос Егора Летова, сплетенный с пронзительным вокалом Янки Дягилевой. Слова били по ушам, отскакивая от влажных бетонных стен:

Деклассированных элементов первый ряд

Им по первому по классу надо выдать всё

Первым классом школы жизни будет им тюрьма

А к восьмому их посмертно примут в комсомол

Четверо пацанов – Маха, Сова, Фазер и Савва – развалились на драной софе цвета то ли грязи, то ли запекшейся крови, вытащенной с помойки и поставленной у края мусорной ямы. Оттуда несло плесенью и чем-то ржавым, будто дом истекал железом. Жук, Фунтик и Мопс балансировали на шатких стульях, тоже явно отправившихся на тот свет раньше срока. Глобус и Фикус устроились на ящиках – один пластиковый из-под стеклотары, второй деревянный, без всякой маркировки, но крепкий, превратив их в троны. Напротив, как скелет доисторического зверя, торчала регулировочная арматура отопления, покрытая рыжей коррозией. Провод от «Электроники» тянулся к лампочке под потолком, как пуповина. На стене – граффити: кривое «Гр.Об.» рядом с кровожадным «Slayer» и обрывок «Комсомолки», прилепленный к стене.

Глобус, теребя пустую пачку «Селигера», хмыкнул, кивнув в сторону магнитофона:

– Комсомол. Коротко, жёстко. Как в песне. Точняк.

Савва, с «Примой» в руке, тянулся к Махе. Губы его кривились в карикатурном кавказском акценте, пародируя Абдуллу из «Белого солнца пустыни»:

– Махмуд, поджигай! – выкрикнул он, явно довольный собой.

Маха, патлы которого падали на глаза, нехотя копнулся в кармане, достал свой верный Zippo, которому (вместе с товарищем Суховым), он был обязан своим прозвищем. Чиркнул. Пламя выхватило из темноты его лицо – сонное, но с искоркой азарта. Все заржали. Пустые бутылки звякнули в такт смеху. Маха поднес огонь к сигарете Саввы. Тот затянулся, лицо его светилось от предвкушения новой байки, которая вот-вот сорвется с языка. Запах дешевого табака и теплого пива смешивался с сыростью подвала. Под ногами хрустел липкий пол, усеянный окурками и осколками стекла.

– Ага, Комсомол, – Маха с сарказмом плюнул на пол, будто выплевывая само слово. – Деклассированные элементы, блин. Без цитат из песен, Глобус. Мы ж не Летов, стиль можем сменить, а все потом будут ржать над нами. «Великие октябри» на детском утреннике, б*ь.

Жук, сидевший на шатком стуле, вдарил по струнам своей расстроенной гитары. Звук был похож на кошку, попавшую под колесо. Он перебил всех:

– Коммунизм! Коротко, дерзко. Как лозунг! Ба-бах!

Сова фыркнул, дым вылетел у него из ноздрей, как из паровоза:

– Есть уже, дебил. Та же сибирская тусовка Летова. Забей. Ищет пацан велосипед квадратный.

Савва, держа бутылку «Жигулевского», захохотал так, что пиво расплескалось ему на колени.

– Перестройка давай! – выкрикнул он, отряхиваясь. – Прямо в духе времени, пацаны! Как Горбач с телевизора! Гласность, ускорение, пьянство!

Фазер, копошившийся у магнитофона в проводах, будто хирург у открытого сердца, бормотал, не отрываясь от своего дела:

– Перестройка – лажа полная. Как лозунг с митинга. К тому же прошло уже все это. Горбач щас где? И какая на хер перестройка сейчас? Название должно быть в фазе, пацаны, в фазе! – Он ткнул пальцем в воздух, как капитан Кирк, указывающий курс «Энтерпрайзу». – Синхронно, четко!

Смех снова грянул, гулкий, подвальный. Стены, казалось, содрогнулись от их голосов. Маха замахал руками, пытаясь утихомирить этот разноголосый оркестр:

– Пацаны! Пацаны! Тише! Давайте…

Но его никто не слушал. Запах плесени и сигаретного дыма сгущался, превращаясь в видимую пелену. Холодный ветерок из широкой щели пробирал до костей, напоминая, что за стенами этого хаоса – февраль, и мир там большой, холодный и совсем не абстрактный.

Магнитофон щелкнул. На смену «Великим октябрям» пришла знакомая какофония «Гражданской Обороны». Голос Летова теперь звучал как прокурор, обвиняющий их лично:

И день и ночь по улицам шатаются толпы -