Эхо си-диеза (на аллеях дорог жизни)

– Я, – начал он, и его четкий, сухой голос прорезал шум, – рассматриваю это предложение как… предприятие с высокими рисками и крайне сомнительной рентабельностью. И я вообще бы не рассматривал финансовую сторону вопроса в качестве…ээээ… влияющей. Миллиардов никто не заплатит, а мы вроде и так не нищие. – Он сделал паузу, дав словам осесть. – Однако… – еще одна, более длинная пауза, – при условии безупречной организации и минимального ущерба для основной деятельности… я допускаю возможность участия. Мотивация? – Он чуть отвел взгляд в сторону. – Возможно… чтобы ощутить разницу между «надо» и «хочется». Хотя бы в этом… суррогатном формате.

Остались двое: Степанов и Белов.

Максим допил чай до дна, поставил стакан с глухим, финальным стуком.

– Я… подумаю, – выдохнул он хрипло, глядя куда-то в закопченный угол зала, мимо всех. – Проверить… помнят ли руки гриф. Не все ли сгнило внутри. Но это… – он бросил быстрый, колючий взгляд на Новикова, – не для вашей славы. Слава – собачья служба. Один раз. И точка.

Все замерли, ожидая Кирилла. Он медленно поднял глаза от стакана, где плавали ягоды клюквы, как маленькие буйки. Его взгляд, тусклый и невидящий, скользнул по лицам – оживленным, пьяным, озабоченным, скептичным.

– Я… – он начал так тихо, что Федоренко и Беляев невольно наклонились, чтобы услышать. – Я не хочу быть один. Вот. – Он снова опустил глаза в стакан, к красным ягодам. Больше не последовало ни слова.

Тишину взорвал Беляев, вскочив так резко, что стул грохнул об пол:

– Так значит, ВСЕ ЗА? Ура-а-а-а! – Он поднял переполненный бокал, пиво хлынуло через край. – За то, чтобы собраться! За Гласность двадцать восьмого съезда в си-диезе! За то, чтобы не быть одному! И за пиво, конечно же!

– УРА! – проревел Федоренко, вставая с видимым усилием и чокаясь со всеми подряд, окатывая Камнева и Мишина янтарными брызгами.

– За резонанс! – парировал Виктор Гришин, изящно чокаясь с Новиковым.

– За контракт! – буркнул Роман Мишин, неохотно приподнимая бокал.

Камнев вежливо приподнял свой стакан. Степанов молча тронул стаканом с чаем край стакана Белова. Белов не поднял головы, но его пальцы, бесцельно теребившие скатерть, замерли. Он просто сидел. Среди грохота, пивного ажиотажа и этого внезапного, хрупкого, как пивная пена, единодушия, которое пока что держалось на словах «не быть одному».

***

Октябрьский ветер 1996-го гулял по щелям чердачного помещения «ЧП», выстукивая мрачную дробь. Тусклый свет от единственной лампочки под потолком, густо затянутой паутиной дрожал и мерцал, отбрасывая гигантские, пляшущие тени на стены, покрытые полустертыми граффити времен былого энтузиазма. Холод пробирал под одежду, заставляя съеживаться. Конь, закутанный в потертую куртку, сидел за своей абсурдной ударной установкой. Он не играл. Лишь изредка, словно от невроза, постукивал палочкой то по одному бонгу, вызывая глухой тук, то по похоронной тарелке, заставляя ее жалобно звякнуть. Звуки казались случайными и бессмысленными.

– Бррр… Холодрыга, – пробормотал Савва, сидящий на ящике. Он ел бутерброд с колбасой, закутанный в газету «Московский комсомолец». Его зеленая кожаная куртка потерлась на локтях до блеска. На коленях у него лежал «Урал 650», и его пальцы лениво, без всякого ритма, перебирали струны. Звук был рассеянным, фоновым – не музыка, а просто способ занять руки. Пинг… дзынь… бррынь… – Скучно. Ждем кого? Привидений? – Он откусил кусок бутерброда, жевал с преувеличенным чавканьем. – Наши записные гении опять засветили. Или слиняли в теплые кроватки?

Глобус, сидевший на старом, продавленном матрасе, вертел в руках бас-гитару «Урал 510Л». Он не настраивал ее, не пробовал играть. Он просто держал тяжелый инструмент, крутил его, разглядывал потрескавшийся лак на деке, щелкал кнопками частотных фильтров туда-сюда без цели. Как ребенок с неинтересной игрушкой.

– Маха, вроде, поступил в институт, – сказал он монотонно, не отрывая глаз от грифа. – Хотя… «Маха» и «учеба» – звучит дико. Хотя может и вранье. Я не верю, что он поступил. В школе-то еле тянул.

– Да уж, главный раздолбай! – Фраза Фикуса прозвучала из темного угла, где он, прислонившись к старому шкафу, пил «Сланцев Бряг» прямо из горлышка. Он поморщился от горечи, кашлянул. – Ставлю ящик «Очакова», что даже если поступил, то к сессии вылетит. Как пробка. Помните, как он на репетициях? Загорится идеей – и через пять минут уже скучно, ищет новую. Рутина – его убийца. Институт – сплошная рутина.

– А Сова? – спросил Конь, перестав стучать. Его голос прозвучал глухо. – От него вообще весточки нет. С прошлой недели.

– Отчим его, говорят, пристроил, – ответил Градусник. Он сидел на корточках у самой лампочки, кутаясь в тонкое пальто явно не по сезону. Его пальцы нервно перебирали край пустой пивной бутылки. – Куда-то в гуманитарный. Экзамены, конечно, «нарисовали». Скучнейшая контора, но зато «высшее образование». – Он произнес последнее слово с явным сарказмом, как будто цитируя кого-то. – Сам не свой последнее время. Не поймешь, чего хочет. Но отчим его потом и на работу устроит, можешь не сомневаться. Лет через 15 будет большим начальником каким-нибудь.

– А ты-то где, Градусник? – Савва закончил бутерброд, вытер руки о джинсы и снова взялся за гитару. Зазвучала бессвязная, блюзовая импровизация. – Все тайну из себя строим? Какой ВУЗ покорил? Или в военкомате уже отметился? – Он подмигнул.

– Не твое собачье дело, Савва Игнатьич, – отрезал Градусник, нарочито растягивая прозвище. – Не все любят свои планы на помойку вываливать. Не то что некоторые рассказчики. – Он бросил колкий взгляд на Савву.

– Ой, задело за живое! – рассмеялся Савва, не смутившись. Он поставил гитару между колен, приняв позу рассказчика. – Ладно, секретов не выдашь. А я, между прочим, в автодорожный впился! Буду дороги строить! Широкие, как мои… э-э-э… возможности! – Он самодовольно улыбнулся. – А намедни, представляете, историю приключил! Встретил в «Макдоналдсе» двух студенток. Педагогического. Одна – блондинка, чистая снегурочка, глаза – васильки, смех – колокольчики. Другая – брюнетка, огонь! Глаза черные, а характер – порох! И вот стою я, красавец, с подносом, а они ко мне – и та, и другая! – Савва развел руками, изображая неразрешимую ситуацию. – Представляете накал? Глазки сверкают, ножки стройные… Я думал, сейчас когти выпустят!

– И как? – вклинился Градусник, явно намереваясь подловить. – Не подрались из-за тебя, Казанова? Разодрали твою кожанку из зеленого зулуса?

– Да ну, что ты! – Савва махнул рукой, снова беря гитару, бренча пассажем из «Чижика». – Девушки культурные, интеллигентные! Быстренько смекнули, что такой экземпляр, как я, редкостный. Одиноким быть не может – это против природы! – Он многозначительно поднял бровь. – Хотя… напряжение витало. Но я же дипломат! Разрулил по-тихому. И вуаля! Все довольны, все счастливы. Проводил обеих до метро, каждая в свою сторону. А на прощанье… – Он сделал многозначительную паузу и щелкнул пальцами. – …каждая на прощанье так глянула, что… ммм… До сих пор вспоминаю!

Остальные слушали с полуулыбками, скептически поднятыми бровями. Не то чтобы не верили вовсе, но энтузиазма рассказ не вызвал. Фикус крякнул, отпивая бренди.

– Брешешь, Савва Игнатьич, как сивый мерин, – усмехнулся Градусник.

– Да ладно тебе, завидуй молча! – парировал Савва, не сдавая позиций. – Красота требует жертв. И подарков.

Фикус откашлялся, поставив бутылку на пол. Он явно хотел перевести разговор.

– А я вот учусь на журналиста. На журфак МГУ не прошел, баллов не хватило, хотя… – он махнул рукой, – пофиг. Зато историю грызу – огонь! Вот, на днях про Петропавловскую оборону 1854 года читал – это на Камчатке, понимаешь? Представь: глухомань, сопки, снега по пояс. И тут – бац! – целая армада англичан да французов на пароходах-фрегатах подкатывает. Пушек – как грязи! А у нас? – Фикус оживился, жестикулируя. – Гарнизон – кот наплакал! Солдат – штук триста, матросов – еще меньше. Пушки – допотопные, времен Екатерины, наверное. Форты – дырявые сараи. Комендант – майор Завойко, мужик хоть куда! Не растерялся. Весь город поднял! Рыбаки, купцы, чиновники – все в ополчение! Бабы и те – снаряды к пушкам таскали, еду солдатам варили! Англичане – бум-бум-бум! – Фикус стучал кулаком по тумбочке, имитируя канонаду. – Фрегаты палят, бомбы рвутся, десант высаживают! А наши им такой отпор дали! Один фрегат англичанский – бабах! – чуть не потоплен! Другой – чирик! – серьезно побит! Десант – хрясь! – отбит в хлам! Французы вообще носы повесили! Короче, осаду сняли, враг с позором смылся! Вот это, блин, организация! Вот это – русский дух! Вот это – патриотизм! – Фикус закончил, запыхавшись, его глаза горели. Он посмотрел на остальных, ожидая реакции.

Слушали его рассеянно. Конь снова забарабанил по чемодану-бочке тупым бум-бум-бум, словно аккомпанируя рассказу о канонаде. Савва извлек из гитары пару случайных аккордов, пытаясь сыграть что-то эпическое, но получилось коряво. Глобус вертел бас в руках, глядя на него как на бесполезный артефакт. Только Градусник кивнул с видом знатока:

– Сильно, конечно. Но чисто тактически – везение. Ресурсов ноль. Англичане бы вернулись с линкорами – и пиши пропало. Держались бы от силы неделю.

– Не факт! – горячо возразил Фикус. – Дух был! Решимость! Как у нас в 41-м под Москвой! Они бы…

– Духом сыт не будешь, – перебил Глобус, наконец поставив бас прислонив к стене. Он вытер руки о брюки. – Я вот путягу скоро заканчиваю. Потом – сразу на третий курс института. Надо двигаться, шевелиться. Сидеть на месте – себя хоронить. Закончу – буду карьеру делать. – Он произнес это ровно, без пафоса, как констатацию факта.

– Молодец, Глоб, – одобрительно кивнул Савва, закончив свою бессмысленную импровизацию. – Дело говоришь. Надо шевелиться. А то как некоторые… – Он кивнул в сторону Коня. – Сидит дома, мать пилит: «Вань, ну куда ты?! Работу ищи! Девку заведи!» А он… – Савва развел руками.

Конь лишь пожал плечами, не переставая монотонно постукивать по бонгу.

– Не знаю пока… – пробормотал он, глядя на свои палочки. – Куда… Может, в автосервис… Или на стройку… Или… – Голос его угас. Он просто продолжал стучать. Тук… тук… тук…

Градусник зябко потер руки, посмотрел на дешевые электронные часы с треснувшим стеклом.

– Ну, и где наши-то, блин? – спросил он с откровенным раздражением. – Совсем слились? Маха, говорите, свой металл доигрывает? – Он кивнул в пустой угол, где когда-то стояли магнитофоны для записи их «шедевров». – Или бухает где-то с новыми корешами?

– Может, – неопределенно пожал плечами Савва. – А может, действительно на лекции застрял. Представляете? Маха в аудитории! – Он фыркнул, но без прежнего веселья. – А Сова… – Савва помолчал, поискал слова. – Он… он вообще последнее время сам не свой. Ходит, говорит, что учится, но… – Он махнул рукой, не договаривая.

Еще минуту, другую длилось гнетущее молчание, нарушаемое только монотонным тук-тук-тук Коня, редкими, бессмысленными дзынь-брынь от гитары Саввы, завыванием ветра и мерзким кап… кап… с крыши. Пиво в бутылках кончилось. «Сланчев Бряг» у Фикуса тоже подходил к концу. Энергии не было даже на то, чтобы встать и открыть новые бутылки, валявшиеся в углу.

– Ну, блин… – вздохнул наконец Глобус, поднимаясь и отряхивая штаны от пыли. – Сидим тут, как три пня на морозе. Холодрыга собачья. Играть некому. Да и неохота, честно. Я, пожалуй, айда. Завтра с утра в путягу надо. Веселуха.

– И я, – крякнул Фикус, допивая последние капли бренди. Он поморщился и швырнул пустую бутылку в угол, к другим. Она покатилась с глухим стуком. – Пары завтра ранние. История Древнего Рима. Цезарь, Брут… Скукотища смертная. Будет весело, – он добавил с горькой иронией.

– Да, и мне пора, – сказал Градусник, вставая и застегивая пальто на все пуговицы. Он зябко поежился. – Расчет балок на изгиб. Прям праздник какой-то.

Конь перестал стучать. Он просто сидел за своими барабанами, глядя на палочки в руках, как на что-то чужое. Савва аккуратно поставил «Урал» на самодельную подставку из кирпичей и старых журналов.

– Ладно, мужики, – сказал он без обычного пафоса, его голос звучал устало и пусто. – Разошлись, что ли. Может, в следующий раз… – Фраза повисла в воздухе, никто ее не подхватил, даже сам Савва не верил в то, что этот «следующий раз» наступит.

Без лишних слов, без прощальных хлопков по плечу, без привычных «давай, брат», они потянулись к узкой, шаткой лестнице, ведущей вниз. Фикус, Глобус, Градусник – спускались молча, их шаги гулко отдавались в тишине чердака. Савва задержался на секунду. Он закурил, затянулся, оглядел пыльное, захламленное пространство «ЧП»: застывшие в беспорядке инструменты, похожие на брошенное оружие, груду пустых бутылок, тень уродливой ударной установки Коня в мерцающем свете лампочки. Он что-то хотел сказать – может, шутку, может, ругательство – но лишь махнул рукой, бросил недокуренную сигарету на пол и затушил ее каблуком. Потом развернулся и пошел вниз. Конь еще минуту сидел в одиночестве в полумраке. Потом медленно встал, потянулся, взял свою потертую куртку и просто ушел, притворив за собой тяжелую, скрипучую дверь на чердак. Щелчок замка прозвучал глухо, как последний аккорд несыгранной песни. Репетиции не было. Не было ссоры, не было драмы, не было даже осознанного решения. Была лишь тихая, скучная, абсолютно обыденная точка, поставленная холодом, бездельем и пустыми бутылками. Никто не заметил, как именно это случилось.

***

Эйфория от решения «дать концерт» в «Пилзнере» начала оседать вместе с пеной в кувшинах. Воздух, все еще густой от хмеля наполнился новой, более практичной напряженностью. Игорь Новиков, вытирая рот тыльной стороной ладони, обвел взглядом стол.

– Так, кораблики! – его голос пытался сохранить бодрость, но в нем проскальзывала нотка деловитости. – Концерт – зеленый свет! Теперь десант формируем. Кто готов инструмент в руки взять и в бой? Кто берет тыл? Вадим ждет ответа!

Радостный шумок стих, сменившись тягостной паузой. Взгляды внезапно устремились в стаканы, в потолок, в липкую скатерть – куда угодно, только не друг на друга. Казалось, все одновременно вспомнили о возрасте, о тридцати годах тишины, о нелепости самого предприятия.

Гришин первым нашел опору. Он выпрямился, поправил безупречные манжеты.

– Игорь, дорогой, – начал он гладко, с легкой снисходительностью, – гениальность – в правильном распределении ресурсов. Моя стихия – стратегия и коммуникация. Я буду вашим штабом: переговоры с промоутером, медийное освещение, формирование образа. Это требует полной концентрации и свободных рук.

Роман Мишин тут же вскинул голову, как ощетинившийся еж.

– Точно! Без тыловой прочности – шаг вперед к провалу. Я займусь правовой базой: контракты, финансовая прозрачность, защита интересов. Это ювелирная работа, требующая холодной головы. Инструменты – отвлекающий фактор.

Федоренко тяжело вздохнул, поставив бокал с глухим стуком.

– Мужики… я всей душой с вами! Но… руки. – Он развел перед собой мощные ладони, посмотрел на них с каким-то отстраненным сожалением. – Не для струн. Не для палочек. Я буду вашим… опорным пунктом! Снабжение, организация быта, моральный дух! Чтоб пиво холодное и бутерброды с колбасой! На сцену – не мой профиль.

Геннадий Беляев заерзал на стуле, его добродушное лицо сморщилось в гримасе искреннего смущения.

– Ой, Игорь… – замялся он. – Я бы… ну, понимаешь…, но у меня ж координация… – Он неловко пошевелил пальцами. – …и слух… тот еще. Я лучше буду зажигать зал! Аплодисменты, крики «Браво!», чтоб энергия била ключом! И чтоб у всех пивко не кончалось! Я – генератор народной любви! На сцене – только мешать буду.

Молчание снова накрыло стол. Камнев, до сих пор наблюдавший с бокалом пива (он пил медленно, почти ритуально), наконец поставил его с тихим стуком.

– Функции поддержки и обеспечения критически важны, – произнес он ровно. – Однако суть мероприятия – музыкальное исполнение. Кто физически готов взять на себя эту функцию сейчас? Независимо от прошлого опыта или его отсутствия. Инструмент – это предмет. Его можно взять в руки.

Степанов, сидевший как каменный истукан за своим чаем, резко кашлянул.

– Руки помнят другое, – хрипло бросил он, не глядя ни на кого. – Гаечный ключ. Паяльник. Не гриф. – Он сжал кулак, костяшки побелели. – Со звуком помогу. Провода, пульты, чтоб не завывало. На сцену – не выйду.

Кирилл Белов не поднимал глаз от стакана с клюквенным морсом. Его пальцы снова задвигались по краю скатерти.

– Не смогу, – выдохнул он почти беззвучно. – Играть… нет. Я… буду здесь. – Он не пояснил, что значило «здесь».

Игорь Новиков оглядел стол с нарастающим комичным отчаянием. Его бодрость испарилась.

– Так… стоп-стоп-стоп, – он провел рукой по лицу. – Давайте по чесноку. Я… ну, я готов! Барабанить, дудеть, стучать – что скажете! Но… – он развел руками, охватывая взглядом всех остальных, – …вы все как один: «штаб», «тыл», «снабжение», «аплодисменты»? А кто на сцене-то будет?! Я один оркестр? Или мы Вадиму фанеру под фонограмму предложим?! Не, ну серьезно, мужики! Вроде же все решили участвовать?

Тяжелая пауза после вопроса Игоря растянулась, как резина. Взгляды, еще минуту назад блуждавшие по потолку, теперь замерли, уткнувшись в центр стола, в эту нелепую пустоту, где должен был быть ответ.

Первым двинулся Камнев. Он медленно отставил свой полупустой бокал с пивом. Поставил его с таким точным, мертвым стуком, что все вздрогнули. Его пальцы, обычно сжимавшие ручку или клавиатуру, легли на липкую скатерть, распластавшись.

– …Хорошо, – выдохнул он, глядя не на Игоря, а куда-то сквозь него, в стену. – Я сыграю. При условии графика. – Он замолчал, будто выдохнул последний запас воздуха. Его лицо оставалось каменным, но уголок глаза дернулся – крошечная трещина в броне. Мотивация висела в воздухе неозвученной: «Хочется». Хотя бы на миг.

Максим фыркнул, как раздраженный бык. Он отодвинул стакан с чаем так, что тот зазвенел.

– Ладно, – хрипло процедил он, впервые за вечер глядя прямо на Камнева. В его глазах горел вызов, старая, глухая злость на что-то, на кого-то, может, на самого себя. – Влезу. Только чтоб без дурацких прыжков и кривляний. По-честному.

Беляев, сидевший как на иголках, вдруг вскочил. Его стул грохнул об пол. Лицо пылало.

– Ой, все, я тоже! – выпалил он, размахивая руками, будто отгоняя рой пчел. – Не оставляйте! Я… я не могу просто кричать! Я хочу… быть там! С вами! – Его голос сорвался на визгливую ноту.

Последняя фраза повисла в воздухе. Все взгляды, как по команде, устремились к Белову. Он сидел, сгорбленный, его пальцы снова бешено теребили скатерть, будто пытаясь вырвать из нее ответ. Морс в стакане стоял нетронутый, ягоды клюквы плавали, как капли крови. Тишина стала невыносимой. Даже Беляев замер с открытым ртом.

Кирилл поднял голову. Медленно. Его глаза, обычно тусклые и уставшие, были широко раскрыты, полные чистого, животного страха. Он посмотрел не на Игоря, не на Камнева, а куда-то в пространство между ними, будто видел что-то, чего не видели другие. Губы дрогнули.

– …Я… – его голос был хриплым шепотом, но его услышали все. – …сыграю. – Он не добавил ничего. Просто закрыл глаза, будто ожидая удара.

Новиков обвел взглядом стол: Камнев с его ледяным «Хорошо», Степанов с вызовом в глазах, Беляев, готовый прыгнуть в огонь, Белов, сжавшийся в комок страха, но сказавший «сыграю». Гришин, Мишин, Федоренко молчали, их роли тыловой поддержки внезапно стали неоспоримыми на фоне этого немыслимого согласия.

– Вот… вот это поворот, – пробормотал Игорь, опускаясь на стул. Он тряхнул головой, словно стряхивая неверие, и слабая улыбка тронула его губы. – Значит… музыкальный спецназ в сборе. Саня, Макс, Гена, Кирюха… и я. Остальные – наш тыл. – Он посмотрел на Гришина, Мишина, Федоренко. – Ребята, вы… святые. Без вас – никуда.

Гена первым громко выдохнул, с облегчением плюхнувшись на стул. Федоренко кивнул, его философское умиротворение вернулось. За столом образовались две незримые группы: музыканты –Новиков, Камнев, Степанов, Беляев и Белов, сидевшие теснее, и тыловики –Гришин, Мишин и Федоренко, отодвинувшиеся чуть дальше, наблюдая со стороны, как за экспериментом с непредсказуемым исходом.

Игорь потер виски, стараясь собрать мысли, плававшие в легком хмельном тумане.

– Так, спецназ, – начал он, пытаясь звучать бодро, но выходило скорее озадаченно. – Окопались. Теперь вооружаемся. Инструменты. Кто на чем? В те годы все успели поиграть на всем. И как я понимаю, с того момента не играл уже никто. Так что предстоит учиться заново. Поэтому можно не опираться на формальные роли из прошлого, а распределить из заново. Предлагаю по кругу… или как? Саня, может, с тебя начнем? Ты ж у нас стратег.

Камнев смерил стол взглядом аналитика.

– Оптимизация ресурсов, – произнес он четко, отчеканивая слова. – Наиболее рациональный подход – выбрать инструмент с наименьшей кривой обучения и максимальной структурной значимостью в ансамбле. Бас-гитара. Минимализм партий, ритмическая основа. Требует точности, но не виртуозности. Я возьму бас. – Он сказал это не как предложение, а как утверждение факта. Его пальцы легли на стол ровно, параллельно краю.

Максим хмыкнул, не глядя на Камнева.

– Бас? Скукота. Звук – как доска. – Он бросил взгляд на свои руки, лежавшие на столе ладонями вниз. – Гитару давай. Ритм. Чтоб аккорды гремели. Без выкрутасов. – Его голос был хриплым, но твердым. Выбор казался не стремлением к славе, а возвращением к чему-то знакомому и основательному.

– О, гитара! – оживился Гена не опрокинув свой бокал с остатками пива. – И я за гитару! Акустику! Чтоб звенела! Или… или электрогитару! Можно с эффектами! Огонь! – Его глаза загорелись детским азартом. Он представлял себя уже не генератором аплодисментов, а источником самого звука.

Все взгляды переместились на Кирилла. Он сидел, сжавшись, его пальцы снова начали теребить скатерть. Он долго молчал, глядя куда-то в пространство между бокалами.

– …Гитара, – наконец выдохнул он почти беззвучно. – Тихо. – Он не уточнил, акустическая или электрогитара, простота или сложность. Главным было – «тихо». Возможно, это был единственный способ для него «быть здесь» – не в центре шума, а где-то сбоку.

Новиков кивнул, записывая что-то в воображаемый блокнот в голове.

– Отлично! Значит, гитарный квартет: Макс, Гена, Киря… и я! – Он указал на себя. – Я тоже гитару! Соло, риффы… или ритм, не важно! Главное – громко!

– Четыре гитары? – Камнев поднял бровь, его голос звучал как холодный душ. – Это не группа. Это гитарный ад. Нужен баланс. Ударные. Без ударных – не группа. А ритм.

Слово «ударные» повисло в воздухе.

– Конь… – пробормотал Игорь. – Ударник был Конь. А его… нет. – Наступила неловкая пауза. Воспоминание о пропавшем друге на секунду приглушило энтузиазм.

– До Коня… – Степанов неожиданно вклинился, его голос был резким. – …до Коня все пробовали. На чемоданах, на коробках… Кто во что горазд. Значит, не принципиально. Нужен доброволец. Или жребий. – Он бросил вызывающий взгляд вокруг стола, явно намекая, что сам в добровольцы не пойдет.

Беляев заерзал:

– Барабаны? Ой, нет… это ж ритм держать надо! Я ж сбиваюсь, когда даже в ладоши хлопаю! – Он испуганно замахал руками.

Белов молча покачал головой, углубляясь в свое «тихо».

Камнев также покачал головой, но уже более однозначно: бас – его предел – на большие трудозатраты он не готов.

Все взгляды медленно, неотвратимо переместились на Новикова. Он сидел, осознавая неизбежность.

– Так… – протянул он. – Ударные… Ну… – Он почесал затылок. – …это ж… энергия! Драйв! Основа! – Он пытался вдохновиться. – И… не надо нот учить! Бей – и все! – Его энтузиазм казался немного натужным. – Ладно! Беру! Буду вашим метрономом! Бум-цзынь-трах! – Он стукнул кулаками по столу, имитируя барабанную дробь, расплескав остатки пива.

– Метрономом… – скептически процедил Степанов, но не стал спорить.

– Так! – Игорь снова попытался взять инициативу. – Состав: Камнев – бас. Я – ударные. Максим, Гена и Кирилл – гитары. Теперь вокал! Кто выводит рулады? Тексты-то у нас есть! Правда их уже никто не помнит.

Новая волна замешательства прокатилась по музыкантам.

– Петь? —Беляев засмеялся нервно. – Я ж говорил – медведь на ухо наступил!

– Вокал… – Максим поморщился, будто от зубной боли. – …не мое. Хриплю.

Белов просто покачал головой, его взгляд стал еще более отсутствующим.

Камнев холодно констатировал:

– Мои вокальные данные ограничены деловой перепиской и отчетами.

Новиков развел руками с комичной беспомощностью.

– Так…, а кто тогда? Кто что писал кто помнит хотя бы? …ну, в смысле, кто чувствует в себе силу?