Город – палимпсест, или Проклятая книга

Юрий Мейд

Город - палимпсест, или Проклятая книга

Глава 1

Роман: Город — палимпсест, или Проклятая книга

Часть 1. Тайна, написанная кровью

Глава 1.Таинственная смерть учёного

Туман. Не просто дымка, а физическое воплощение тишины, выпавшее на город осадком. Он запечатывал улицы, растворял дома, стирал людей. Петербург, ещё недавно шумный от экипажей и голосов, будто замер, онемел и прилёг на дно, словно стараясь не потревожить то, что пришло вместе с этой мглой. На окраине, вдали от шумных проспектов, стоял ветхий особняк. Его фасад, некогда величественный, теперь походил на лицо старика, изрезанное морщинами. Окна, затянутые паутиной, слепо смотрели в пустоту, а ветер, пробираясь сквозь щели, шелестел страницами древних книг, пылящихся внутри.

В кабинете на втором этаже, заваленном рукописями и фолиантами, сидел профессор Аркадий Петрович Громов. Он был известным историком, специалистом по средневековым текстам, но последние несколько месяцев его жизнь превратилась в навязчивый кошмар. Его лицо, обычно сдержанное и уверенное, теперь стало измождённым. Глубокие тени под глазами выдавали бессонные ночи, а пальцы, нервно перебирающие страницы книги перед ним, дрожали.

Книга! Она лежала на столе, словно живое существо, переплетённая в кожу, почерневшую от времени. Её страницы пестрели странными символами — вязью, не принадлежавшей ни одному известному языку на земле. Аркадий Петрович изучал её уже несколько недель, и с каждым днём стройные ряды его мыслей обращались в хаос, вытравленный чужими символами.

— Она живая... — прошептал учёный, едва слышно, глядя на книгу. Казалось, его голос — это лишь верхний, дрожащий слой, под которым проступает иной, чужой тембр. И в глазах, где раньше жил ум, теперь — лишь чистый, стёртый до пергамента ужас.

— Она живая...

Слова замерли в воздухе. На город легла ночь, а в особняк впустили не темноту, а иное — густое, давящее безмолвие. Аркадий Петрович сидел за столом, окружённый свечами, которые отбрасывали дрожащие тени на стены. Он чувствовал, как невидимые пальцы сжимают его горло — казалось, сама книга пытается задушить его. Его дыхание стало прерывистым, а сердце колотилось так, что виски в такт ему заполняла густая, тёплая пульсация.

— Нет... — прошептал он, пытаясь отодвинуться от книги.

— Нет, я не хочу...

Но книга, казалось, притягивала его. Её страницы начали шевелиться сами по себе, а символы на них засияли тусклым зеленоватым светом. Аркадий Петрович почувствовал, как его разум наполняется чужими мыслями, образами, которые он не мог понять. Профессор увидел тёмный лес, где деревья вздымались выше облаков, и услышал шёпот, словно миллионы голосов, записанных на пергаменте за века, заговорили разом — накладываясь, заглушая друг друга, сливаясь в один чужеродный гул.

— Она живая... — повторил он, и звуки складывались в слова уже без его воли, чужим, шелестящим шёпотом, словно принадлежали не ему, а тому, что скрывалось в книге.

И тогда свечи погасли — не от сквозняка, а будто сам переплёт книги вдохнул в себя весь свет, всю теплоту комнаты. В кромешной тьме раздался его дикий вопль, и его же оборвал сухой, костяной щелчок смыкающихся страниц. В наступившей тишине сперва вернулся свет, и лишь потом стало видно тело на полу. Лицо застыло в чистой, немой пустоте ужаса.

На следующее утро в особняк прибыл участковый пристав Игорь Александрович Семёнов, мужчина лет сорока с проницательным взглядом и вечной папиросой в зубах. Он осмотрел кабинет, заваленный рукописями и фолиантами, и сразу понял, что смерть профессора Громова — необычное дело.

— Что это за книга? — спросил он, указывая на манускрипт, который всё ещё лежал на столе.

— Не знаю, Игорь Александрович, — ответил околоточный надзиратель Дмитрий, парень, который сопровождал пристава. — Но выглядит она... странно.

Игорь Александрович взял книгу в руки, и в тот же миг его пронзил контраст: переплёт излучал животную теплоту, а по его собственному позвоночнику скользнула ледяная жила. И сквозь этот разлом в восприятии пробивался шёпот страницы, казалось, вещали что-то на непонятном языке.

— Убери это, — резко сказал он, передавая книгу Дмитрию.

Дмитрий, бледный, взял её, словно поднос с ядом, и накрыл случайно валявшимся плащом. Когда через полчаса плащ приподняли, под ним — только пыль да потёртая обивка стула. Книга испарилась. Пристав, уже выходя на сырой туманный воздух, с облегчением затянулся папиросой. Дело списывали на разрыв сердца, сваливая всё на нервное истощение чудака-учёного. Всё логично. Всё просто. И вскрытие должно подтвердить.

Книга, словно капля чёрной крови, просочившаяся сквозь трещины в реальности, материализовалась в другом месте — на пыльной полке антикварной лавки на Гороховой улице. Она втиснулась между потрёпанным томом проповедей и кратким сочинением Дюма в оригинале, её переплёт на мгновение слился с кожей соседей, будто мимикрируя.

А потом, когда лавка опустела и только пылинки танцевали в луче фонаря, страницы сами собой приоткрылись. Они медленно листались, останавливаясь то на одной, то на другой пустой, на первый взгляд, странице. На бумаге, в косом свете фонаря, сами собой начинали проступать призрачные строчки — не чернилами, а сгустками теней, складывавшихся в имена, адреса, лица.

На одной из страниц тени закрутились воронкой, сгустившись в очертание молодого, остроумного лица... Тень-портрет медленно расплылась, впиталась в бумагу, оставив после себя лишь чуть более тёмное пятно, похожее на только что проявившееся кляксу-предсказание.

Книга на полке пошевелилась. Не упала — а именно сдвинулась, как живая. Её переплёт почернел и стал влажным на вид, словно его окунули в чёрные воды Леты. Страницы сами собой захлопнулись с тихим, влажным шлепком.

Надвигающаяся тень от фонаря за окном на миг коснулась полки. И в это мгновение книга… растворилась. Не исчезла, а словно растаяла в воздухе, превратившись в клубящуюся дымку, пахнущую старым пергаментом и ледяной сыростью подземелий. Дымка сгустилась, скомкалась, приняла чёткую, плотную форму. На пыльной полке, там, где секунду назад лежал древний манускрипт, теперь покоился безупречно чистый, плотный конверт из грубой бумаги. На нём не было ни марки, ни штемпеля — только одно слово, выведенное угловатыми, чужими буквами, которые, казалось, царапали бумагу изнутри. Слово, которое в ту же секунду начало бледнеть и таять, как иней на стекле, унося с собой последнюю подсказку.

Конверт лежал неподвижно в полной тишине. Её нарушил только бой курантов — Петропавловский собор отмерил шесть часов. С последним ударом он бесшумно соскользнул с полки и, не касаясь ничего, повис в воздухе. Пространство вокруг него задрожало, как вода в стакане от приглушённого звона. Затем — резкий, леденящий порыв ветра в запертой наглухо лавке.

Книга не переместилась. Реальность вокруг неё на мгновение дрогнула, словно страница под ластиком, и том растворился. В другом конце города из случайного пятна тени, из трещинки в полу начал проявляться абзац, параграф, а затем и весь том. И в тот же миг реальность дрогнула вторично — с обложки, словно по воле невидимого корректора, сползла паутинная плёнка, свернувшись в тот самый плотный конверт из грубой бумаги и тонким, будто лезвие, шёпотом, исходящим уже не из книги, а из самого конверта, прозвучало: «Адресат изменился».

Глава 2

Глава 2. Тайна старого конверта

Петербург, 1872 год. Утро началось с привычной суеты. Алексей Волков, чья жизнь была положена на алтарь из тысяч прочитанных страниц и сотен рецензий, проснулся под звуки дождя, стучащего по оконному стеклу. Его квартира на Литейном проспекте жила в уютном хаосе: стопки книг на полу, словно фортификационные сооружения, разбросанные рукописи на столе, чашка с остывшим чаем, забытая ещё вчера. Алексей потянулся, зевнул и подошёл к окну. За стеклом дождь выписывал на городе бесконечные, серые строки, будто природа вела эту унылую хронику специально, чтобы подчеркнуть его вечное похмелье.

Алексей взглянул на часы — было уже десять. В свой свободный день он намеревался всецело предаться чтению новой рукописи. Но планы изменились, как только он вышел в прихожую и увидел на полу конверт.

Конверт — необычный, на плотной бумаге, со старомодным шрифтом на адресе, без марки. Алексей нахмурился. Он не ждал посылок. Повертел подкидыш в руках. Подушечки пальцев на мгновение онемели, словно прикоснулись к поверхности льда, но на ощупь бумага оставалась комнатной температуры. «Начитался вчера про Громова», — с раздражением проворчал он, разрывая конверт.

Внутри лежала книга. Небольшая, в кожаном переплёте, с потёртыми краями. На обложке — ни названия, ни имени автора, лишь странный символ, напоминающий переплетение змей. Алексей перевернул книгу в руках, пытаясь понять, откуда она. Тщетно.

— Кто бы это ни был, у него странное чувство юмора, — сказал он вслух, но в голосе его слышалась натянутость, будто пытался убедить в этом пустую прихожую.

Алексей отнёс книгу в кабинет и положил её на другие рукописи, лежавшие на столе. Вместо разбора сюжетных перипетий его пальцы сами искали на столе шероховатость старой кожи. «Кто прислал? Зачем?» — этот вопрос стучал в висках ровно и назойливо, как дождь за окном.

Он снова взял книгу в руки, внимательно осмотрел её. Старый, но качественный переплёт, плотные, слегка пожелтевшие листы. Открыв её на первой странице, Алексей увидел слова, написанные на неизвестном языке. Строки текста на миг поплыли, как будто кто-то провёл мокрой рукой по ещё не высохшим чернилам, исказив знакомый шрифт до неузнаваемости.

— Что за чертовщина? — вырвалось у него, и он резко захлопнул книгу, отодвинув её от себя.

Волков возводил спасительные леса логики: чья-то жестокая шутка, галлюцинация от переутомления. Но вечером, когда лёг спать, книга снова оказалась у него в руках. Он не помнил, как взял её.

Присутствие книги на столе окрасило ночь в тревожные тона. Алексей видел сны, в которых он бродил по лабиринту из гигантских корешков книг, а строки из его собственных рецензий шептали ему что-то на непонятном языке. Алексей пробуждался, и его первым ясным ощущением был холодный отлив ужаса, оставлявший на теле солёные, липкие следы, будто переплёт книги на столе истёрся в пыль и осел на его кожу. Он пытался убедить себя, что это невозможно, когда внезапно страх поднялся из глубин, как неведомая строка со дна забытой рукописи, и вцепился в его горло чернильной, неотрывной хваткой.

Утром он решил, что с него хватит. Взял книгу и положил её в стол, запер его на ключ. Но даже сквозь толщину ящика чувствовал её присутствие, словно она наблюдала за ним взглядом, которому не мешали ни обложка, ни древесина — лишь само знание о том, кто должен её прочесть.

Через несколько дней тени в его квартире стали двигаться с непозволительной самостоятельностью, а по ночам тишину резал на куски едва различимый шёпот. Не голос, а лишь его подобие.

Однажды вечером он явственно различил в воздухе тот самый шёпот:

— Открой меня...

Он обернулся. В комнате никого не было. Шёпот настойчиво звучал снова и снова, как будто исходил из самого ящика стола.

— Нет, — прошептал Алексей, чувствуя, как по коже, словно невидимое перо, прошлась от темени к пяткам одна-единственная, чёткая и ледяная черта — точка невозврата. — Нет, я не буду. Но голос не умолкал.

На следующее утро, сжав книгу в руках, он отнёс её в антикварную лавку, которую знал много лет.

— Что это за чертовщина? — спросил он у владельца, седобородого мужчины.

Тот взглянул на книгу, и его лицо побелело, как мел.

— Откуда у тебя это? — в его осевшем голосе слышалась не паника, а изношенная до дыр усталость и та самая жалость, которой провожают на эшафот.

— Мне её прислали. Что это?

— Разве ты не понимаешь? — старик покачал головой, глядя куда-то мимо Волкова. — Она сама выбирает. Она пришла не к тебе, Алексей. Она пришла за тобой. И мне, старому дураку, нечем тебе помочь. Беги. Просто беги.

Волков вышел из лавки, чувствуя, как по жилам вместо крови начинает медленно растекаться густая, вымораживающая тьма, парализуя изнутри, словно чернила, проступающие на промокашке. И сквозь эту тьму слова старика гудели в ушах монотонным звоном. Он машинально сунул книгу во внутренний карман и побрёл домой, не замечая ни дождя, ни прохожих.

Поднявшись в свою квартиру, он запер дверь на все замки. Тишина. Только часы тикают. Он подошёл к окну, чтобы закрыть шторы, и взглянул на знакомый двор.

И замер. На мокрой стене противоположного дома, там, где час назад простирался лишь грязный кирпич, теперь чётко проступали гигантские, тёмные, будто отсыревшие буквы. Они складывались в строфу на том самом, незнакомом языке из книги. Но его разум, уже отравленный её присутствием, внезапно и ясно, без перевода, воспринял смысл:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА СТРАНИЦУ СЕМНАДЦАТУЮ, АЛЕКСЕЙ ВОЛКОВ».

Алексей отшатнулся от окна. Не было ни букв, ни послания — была лишь немая, мокрая стена. Но теперь весь его уютный хаос квартиры — стопки книг, рукописи, даже узор на обоях — смотрел на него не как привычный мир, а как декорация. Хрупкая обложка, под которой начинался настоящий текст. И в густой, декоративной тишине послышался едва уловимый щелчок.

Глава 3

Глава 3. Неслышные голоса

Проснулся Алексей не от звука, а от его отсутствия. За окном висела сплошная водяная стена, и в её гуще звук тонул, не родившись. И в этой тишине его комната медленно умирала. Тени от книжных стеллажей, вечером такие определённые, с угловатыми гранями, теперь растекались по стенам аморфными пятнами, погружёнными в свою, неспешную реальность. Воздух стоял густой и сладковатый, с примесью терпкого запаха старого пергамента и сырой, холодной земли из забытого подвала.

Он подошёл к стене, где на обоях, совсем свежих, проступали мокрые разводы. Они не случайны. Извилистые линии сплетались в знакомый узор тот самый тройной змеиный вихрь, что красовался на переплёте. Алексей провёл пальцем по штукатурке. Она суха. Это был не конденсат, не протечка. Это был отпечаток.

«Галлюцинация. Переутомление. Отравление угарным газом», — методично, как мантру, повторял он про себя, сжимая виски. Но мантра не работала. Логика, его верный скальпель, тупилась о скользкую поверхность кошмара, не в силах сделать ни одного точного разреза. Это была не болезнь мозга. Это была болезнь самой реальности, и его квартира становилась её эпицентром.

Он перерисовал на листок несколько символов из книги, и почти бегом бросился к Николаю. Ему нужен не сочувствующий. Коллега. Союзник.

— Посмотри, — Алексей ткнул пальцем в зарисовку символа, содранную с книги на бумаге. — Видел что-то подобное? В ритуальной практике? В алхимических трактатах?

Николай, уютно устроившись в своём кабинетном кресле, взял листок. Его лицо, сначала выражавшее профессиональный интерес, постепенно смягчилось снисходительной жалостью.

— Нет, дружище, не припоминаю. Напоминает разве что декоративный орнамент. Слушай, ты ужасно выглядишь. Когда ты последний раз спал? Это твоя книга?

— Она не «моя»! — вдруг взвизгнул Алексей, и сам поморщился от этого звука. — Она не книга! Она... она заполняет собой пространство! Она меняет вещи в моём доме!

Николай отложил листок и посмотрел на него так, как смотрят на больного ребёнка.

— Алексей, — перебил его Николай, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — «Родовая память» Краева — это роман. Просто роман... Но то, что у героя там была травма... Книга просто попала в незажившую рану, и ты начал ей приписывать магическую силу. Это навязчивая идея, понимаешь? Самая обычная неврастения. У тебя стресс. Серьёзный. Давай я вызову доктора.

В тот момент Алексей понял: он потерял его. Не как друга, а как равного. В глазах Николая он превратился в экспонат, в клинический случай. Он ушёл, не прощаясь, сжимая в кармане тот самый клочок бумаги, который теперь казался ему не доказательством, а свидетельством его собственного безумия.

Логичным следующим шагом стал участок. Но отчаяние слепо и алогично. Игорь Александрович Семёнов выслушал его, не перебивая, выпуская струйки дыма из вечной папиросы.

— Волков, я тебя понимаю, — начал он, когда Алексей закончил свой сбивчивый, почти бессвязный рассказ. — Дело Громова никуда не ушло. Но что я могу сделать? Ты говоришь: книга сама открывается. Следов проникновения нет. Свидетелей нет. Принеси мне факты. А твои... ощущения — это не улика. Протокол не составишь на шёпот в пустой комнате.

— Но вы же сами! — взорвался Алексей. — Вы держали её в руках! Вы чувствовали, что с ней что-то не так!

— Я чувствовал, что дело Громова не самоубийство. И всё. — Пристав резко стряхнул пепел. — А эта книга... Слушай, сходи в баню, водки выпей. Отвлекись. Выбрось её, в конце концов.

Выбросить. Эта чужая фраза, попав в него, отпечаталась, как директива. Да. Не прятать. Не запирать. Уничтожить.

Вернувшись домой, он застал книгу на столе. Она лежала с таким видом, будто ждала его всю жизнь. Спокойная. Незыблемая. Ярость, которую он запечатывал в себе, как запретный свиток, разорвала печати. Он схватил её и, не раздумывая, швырнул в камин, где тлели угли.

Огонь отшатнулся.

Пламя не поглотило книгу, а облизнуло переплёт и отступило, словно обожглось. Страницы не почернели, не вспыхнули. Они лежали в огне, как в колыбели, неподвластные стихии. Алексей, с рычанием вырвав книгу из камина, ощутил лишь приятное тепло, исходящее от кожи, и в ярости схватил со стола тяжёлый канцелярский нож и с силой вонзил его в переплёт.

Раздался звук, похожий на стон — не человеческий, а тот, что может издать старый кожаный диван. Лезвие не проткнуло кожу, а лишь соскользнуло, оставив на поверхности жирный, неприятный блеск.

Бессилие, острое, язвительное, охватило его. И тогда из его горла вырвался не крик, а клякса дикого звука. Он отшвырнул книгу в окно. Стекло с треском разлетелось. Он видел, как тёмный переплёт кувыркнулся в воздухе и шлёпнулся в грязь двора.

И наступило облегчение. Словно кто-то вырвал исписанную страницу из его головы, оставив чистый, немой лист. Он стоял, тяжело дыша, и смотрел сквозь пролом в стекле, чувствуя, как вместе с книгой из него выбросили какую-то занозу, какой-то чужеродный предмет.

Утром книга лежала на столе. Рядом с ней лежали осколки стекла, будто подобранные чьей-то заботливой рукой. Она ждала его раскрытой.

И на пожелтевшем листе застыли слова — отчеканенные точь-в-точь его чётким и узнаваемым почерком. Та самая цитата из неоконченной рецензии, оставшаяся в черновике прошлым вечером.

«Она читает меня».

Над ним проводили вскрытие. Книга препарировала его душу, его разум, и выставляла содержимое напоказ ему же самому.

Ужас отступил, сменившись окаменевшим, безоговорочным принятием. Бегство — невозможно. Он был не жертвой. Он был пергаментом. А она начинала писать. Он посмотрел на свою руку, всё ещё сжатую в кулак от бессильной ярости. И увидел. На сухой коже, прямо над выступающими костяшками, чётко проступили тонкие, красные линии. Они складывались в те же слова, снятые прямо со страницы. Его собственные слова, его сакральная, никому не высказанная мысль, отпечаталась на коже рельефным курсивом, словно страница, пропущенная через типографский пресс. Он попытался стереть их рукавом. Текст не исчез. Он лишь стал глубже, ярче, будто чернила впитывались не в кожу, а в самую плоть, в кость. Книга писала не на бумаге. Она писала на нём. И первую главу его личной трагедии вслух прочитало его собственное сердце.

Внезапно жгучая боль пронзила его ладонь в том самом месте, где только что были слова. Он вскрикнул и разжал кулак. На коже, прямо по линиям текста, выступила тонкая, идеально ровная порез-царапина. Из неё медленно, капля за каплей, сочилась густая, тёмно-алая, почти как чернила, кровь.

Кровь падала на открытую страницу книги. И там, где капли касались бумаги, старые буквы начинали расползаться, а на их месте мгновенно проступали новые.

Глава 4

Глава 4. Цена знания

Тишина в квартире замерла, напряжённо вслушиваясь в саму себя — хищно, выжидающе. Алексей сидел, уставившись в стену, где недавно плыли влажные узоры. Теперь поверхность сделалась сухой и ровной — будто ничего и не возникало. Но это молчание лгало. Он чувствовал книгу за спиной. Не кожей, а каким-то иным, глубинным слоем восприятия. Она давила на него тяжёлым взглядом, изучала, впитывала.

«Она читает меня». Вчера это была метафора. Сегодня чувствую кожей. Позвоночником. Каждым вздохом. Каждая попытка выстроить план, каждое воспоминание, к которому он тянулся, — всё это уходило в неё, как тепло в мёрзлую землю. Бесследно. Навсегда. Волков оказался не хозяином — вещью. Открытой тетрадью, которую листала чужая, безымянная воля.

Бежать? Сжечь себя вместе с ней? Нет. Оставался один путь — понять врага. А для этого требовался другой ум. Холодный, аналитический, незараженный его личным ужасом.

«Николай.

Он поймёт.

Если показать книгу.

Не словами. Не бредом.

В прошлый раз я говорил — идиот.

Теперь пусть увидит».

Мысль о том, чтобы принести книгу к другу, вызывала у него приступ тошноты. Это было бы предательством. Но что есть предательство по сравнению с гибелью разума?

Николай открыл дверь с удивлённым возгласом. Его квартира пахла кофе, книгами и порядком — всем тем, что Алексей уже потерял.

— Друг! Как ты? Тебе стало лучше? Ты выглядишь... — Николай замолчал, увидев свёрток в руках Волкова. — Книга — это она?

— Да, я теперь принёс её. Мне нужна твоя помощь, — голос сел, слова проталкивались с трудом. — Не как друга. Как историка. Ты должен сказать мне, что это.

Он развернул книгу на столе, в идеально организованном кабинете. Николай надел очки, всмотрелся. Сначала лицо его вытянулось — не от восторга, от ужаса. Он отдёрнул руку, будто обжёгся.

— Что это? — спросил он шёпотом.

— Я не знаю, — ответил Алексей. — Но оно голодное.

Николай помолчал. Смотрел на переплёт, на потёкшие строки, на свои пальцы — всё ещё чистые, нетронутые. Потом, медленно, словно против воли, снова протянул руку.

— Любопытно… Очень… — выдохнул он, и голос его уже набирал прежнюю уверенность. — Смотри! Это не хаос! Здесь система! Видишь эти паттерны? Они повторяются с математической точностью! Я… я никогда не встречал ничего подобного!

— Ты не видишь, как они... — начал Алексей.

— Двигаются? Нет, друг, они не двигаются! — Николай засмеялся, и смех этот прозвучал жутко в этой ситуации. — Они раскрываются! Как бутон! Это новый язык! Целая неизвестная цивилизация!

Алексей смотрел, как его друг, всегда такой скептичный, попадает в ту же ловушку. Николай, как признанный историк-архивист, входил в число немногих, кому после смерти Громова доверили разбор его рабочего наследия. И вот теперь эта новая находка полностью захватила его. Книга не пугала его — она соблазняла. Нашептывала: «Ты же историк. Ты сможешь».

— Николай, это опасно. Профессор Громов...

— Громов был стариком! — отмахнулся друг, не отрывая глаз от страниц. — Его разум не выдержал столкновения с масштабом! Но я... я смогу это расшифровать. Дай мне время.

Алексей ушёл с тяжёлым сердцем.

Через три дня он позвонил в дверь Николая. Ответа не было. Повернув ручку, он обнаружил, что та не заперта.

Кабинет распух от хаоса. Книги громоздились стопками — падающими башнями, готовыми похоронить. Стопки книг валялись повсюду, на стенах виднелись начертанные мелом те самые символы, листы громоздились, сползали на пол. Николай сидел среди этого хаоса, бледный, с трясущимися руками. Он что-то бормотал, водя пальцем по странице.

— Николай? — тихо позвал Алексей.

Тот поднял голову. Его глаза, красные от бессонницы, казалось, излучали собственный, неестественный свет.

— Алексей... Ты не представляешь... Она показывает историю не людей, а тех, кто был до... кто написал правила...

— Ты должен остановиться. Посмотри на себя!

— Она говорит со мной... — прошептал Николай, и этот шёпот внезапно обернулся певучим, чужим тенором: — Она объясняет...

Алексей шагнул вперёд, коснулся книги — и пальцы сами отдёрнулись.

Кожа оказалась тёплой. Слишком тёплой для вещи, которая не дышит.

— Отдай! — крикнул Николай, с неожиданной силой, вырывая книгу. Его лицо исказила гримаса животной злобы. — Ты не понимаешь! Она моя! Она выбрала меня!

В его глазах не осталось ничего от прежнего Николая — только одержимость и жадность. Алексей отступил, понимая, что проиграл.