Тень Железного клыка

Старший опер, Платонов, перекрестился, не скрываясь.

– Вещи? – спросил Серов глухо.

– Узелок рядом… и вот ещё – крестик. Сорван с шеи, – показал эксперт.

– Деньги?

– Нет. Не тронуты. Да там всего пять рублей с мелочью.

Серов посмотрел на ближайшие дома. Там за заборами уже стояли люди. Они молчали.

Кто-то держал ребёнка на руках, кто-то просто кутался в пальто – будто стало холодно. Но все они чего-то ждали…

Он видел и понимал: теперь это не просто страх – это паника.

И самое страшное, что никто не видел ничего. Опять ничего.

Позже в отделе он долго сидел над картой, где красным отмечал места убийств.

Свалка – январь.

Подстанция – апрель.

Расстояние между ними больше двадцати километров.

Платонов был в кабинете, он подошёл, поставил кружку с остывшим чаем.

– Думаешь, он местный?

Серов прищурился и ответил:

– Он всё видит. Он рядом.

– Может, бродяга?

– Нет. Он слишком уверен. У бродяг нет такой холодной уверенности.

Он посмотрел на карту, потом на окно, где таяло отражение вечернего света.

– Теперь он почувствовал вкус, – сказал Серов тихо. – И уже не остановится.

В тот вечер в селе снова пораньше задвинули засовы да по закрывались на крючки. Женщины перестали выходить на улицу, как только темнело, дети уже не играли во дворах как раньше.

Мужики и то опасались в одиночку ходить по ночам.

Но никто из них не видел, не слышал, не чувствовал – где тот, который творит все это.

А он, возможно, проходил мимо, серый, не заметный словно тень, и улыбался, глядя, как в каждом доме, раньше, чем обычно зажигается свет.

А утром, двадцать третьего апреля, в дежурной части зазвонил телефон.

Дежурный снял трубку и десять секунд побледнел.

– Товарищ капитан… Вас срочно вызывают на Алма-Атинскую.

– Что там? – Серов остановился, глядя на дежурного.

– Говорят… убили женщину. И, кажется, ребёнка.

Серов замер, сжимая ремень на груди.

Внутри всё оборвалось.

Началось.

Капитан Серов добрался до улицы Алма-Атинской за 7 минут – «Волга» милиции летела сквозь утреннюю прохладу, под колёсами трещал гравий.

Двор жилого дома был пуст. Только у подъезда стояла скорая – красный крест на белом кузове выглядел слишком ярко на фоне еще серого неба.

Дежурный врач, худой мужчина с мешками под глазами, курил прямо под навесом. Увидев Серова, быстро затушил сигарету.

– Вы следователь?

– Да. Что у вас?

– Двое. Женщина и молодая девушка. Мать и дочь, как говорят соседи.

Подъезд пах сыростью и мылом. На площадке второго этажа находились двое, санитар с носилками и медсестра.

Дверь в квартиру была распахнута. На косяке – бурые подтеки.

Серов вошёл, стараясь дышать ртом.

В квартире стояла тишина, только часы на стене тикали – «тик-так, тик-так» – будто издеваясь над тем, что здесь времени больше нет.

В прихожей следы крови тянулись полосами, уходя в комнату.

Там – два тела. Женщина средних лет, полная, в ночной сорочке, животом вниз. Рядом – худенькая девушка лет двадцати пяти, на полу, словно пыталась отползти.

На обеих – десятки колото-резаных ран. На шее – пустота.

Головы лежали отдельно – аккуратно, почти симметрично, будто их положили специально.

Кровь впиталась в половики, в обои, стекала в щели паркета.

Запах – тяжёлый, липкий, как металл и сырость вместе.

Старший опер Платонов, приехавший немного ранее, стоявший у окна, тихо сказал, не поворачиваясь:

– Соседи говорят во втором часу ночью, слышали, будто кто-то двигал мебель тут… потом тишина. И все.

Серов покачал головой и прошёл дальше, осматривая комнату. На столе – чашка с недопитым чаем. Хлеб. Банка варенья. Открытое окно.