Всё об Орсинии

Новый год встречали в доме одного из близких друзей белейниновского зятя, некоего вдовца Косте. Все хозяйство вела его сестра, старая дева, а его младшему сыну разрешили перед сном часок посидеть вместе с гостями. Пьера и шестилетний Баттисте были хорошо знакомы и очень друг другу нравились. Раньше Пьере не часто доводилось возиться с малышами, и беседы с этим мальчиком умиляли ее и забавляли. Баттисте был так же хорош собой и благовоспитан, как отец и тетка, но еще не успел выработать характерной для айзнарских аристократов сдержанности и без умолку болтал с Пьерой, искренне восхищаясь ею и доставляя ей этим огромное удовольствие; он пленил ее тем, что без оглядки дарил ей свое доверие и любовь, хотя она, чтобы завоевать их, почти ничего не сделала. А когда отец Баттисте, застенчивый и немного мрачноватый молодой мужчина, стал укорять мальчика за то, что он надоедает гостье, она так горячо стала защищать своего маленького друга, что заслужила глубочайшую благодарность не только со стороны самого Баттисте, но и, возможно, его отца. Когда же отведенное Баттисте время истекло, Пьера вместе с его няней повела мальчика наверх, уложила в кроватку, получила на прощанье горячий поцелуй, а потом вернулась в зал, думая о том, что за чудесная вещь – дети и как замечательно, когда вокруг тебя много детей. Не менее приятно, чем когда тебя со всех сторон окружают мужчины и со всех сторон слышатся их голоса, а не бесконечное чириканье монахинь. Пьера уютно устроилась в кресле у камина. Праздничный вечер вообще был отмечен тихой радостью и покоем. Беседа струилась как бы сама собой, чистая и неспешная, точно вода в фонтанах Айзнара. Пьера обнаружила среди гостей нескольких незнакомцев, однако и эти люди прекрасно вписывались в общую компанию. Каждые четверть часа французские часы на каминной полке издавали мелодичный звон. Пьера по большей части молчала, наслаждаясь собственной сдержанностью и благопристойностью и понимая, что ее поведение приятно и всем присутствующим. В десять часов вечера прибыли последние гости – барон Арриоскар с супругой и его сестра со своим мужем, а также их гостья из Красноя.

Эта молодая женщина, возможно из уважения к строгим провинциальным обычаям, не надела украшений, но ее лиловое платье было просто великолепным, да и держалась она безукоризненно. Пьера просто глаз не могла оторвать от новой гостьи. Все ее представления о прекрасном были поколеблены. Разве можно сравнить с этой чудесной женщиной какую-то сестру Терезу – мягкую, стеснительную, стерильную? Пьера видела перед собой не мерцание сдерживаемой, даже скрываемой красоты, а великолепие женской силы и свободы. «Как хороша! – думала она. – Просто замечательная! Именно так и должны выглядеть настоящие женщины». Их представили друг другу: графиня Вальторскар, баронесса Палюдескар.

Столичная гостья, выразив свое удовлетворение по поводу состоявшегося знакомства дивным, но довольно холодным контральто, собралась уже повернуться к кому-то еще, но тут вдруг Пьера совершенно неожиданно сказала:

– Мне кажется, у нас есть один общий друг, баронесса.

Она и сама была в ужасе от того, что говорит и как глупо это прозвучало. Красавица-баронесса с вопросительной улыбкой смотрела на нее.

– Господин Сорде из Малафрены… – продолжала Пьера.

– Сорде! – Уходить баронессе тут же явно расхотелось, и ее взгляд – на сей раз совершенно определенно, хотя всего лишь на мгновенье, – стал очень внимательным. – Вот как? Значит, вы с ним тоже знакомы? – Тон у нее был нарочито снисходительный.

– Мы их соседи, то есть наши семьи… Мы рядом живем в Валь-Малафрене.

– В таком случае вы, вероятно, давным-давно знаете Итале?

– Всю жизнь, – сказала Пьера и покраснела. Не просто вспыхнула розовым румянцем, а побагровела, чувствуя, как болезненно пульсирует под кожей кровь. В ушах у нее звенело; она точно окаменела и только молила кого-то про себя: «О, пожалуйста, перестань, перестань, перестань!» Больше всего в эти минуты ей хотелось, чтобы прекрасная баронесса отошла от нее. Тогда это дурацкое смущение сразу пройдет! Вот уж никогда больше не станет она заговаривать с незнакомыми людьми!

Но баронесса, ласково улыбнувшись сопровождавшим ее молодым людям, кивнула им, точно отпуская от себя, и уселась рядом с Пьерой у камина в роскошное позолоченное кресло.

Пьера пришла в полное отчаяние и сидела, судорожно стиснув лежавшие на коленях руки.

– Мои дорогие родственники сегодня, по-моему, уже дважды возили меня по всему Айзнару из дома в дом, – промолвила баронесса и дружески, хотя и чуть лукаво, улыбнулась Пьере. – И между прочим, я давно уже мечтаю об одном: чтобы они оставили меня в покое и дали посидеть в тишине. Но вы себе даже не представляете, до чего мне приятно встретить кого-то из друзей Итале! Честно говоря, он мне очень нравится. Мы ведь знакомы с первого дня его пребывания в Красное, то есть по крайней мере год. И до чего же он изменился за это время!

– Да, он… а он?.. И как же?..

– Ах, ну вот, скажем, когда он впервые оказался у нас в доме, он был такой смешной… знаете, ужасно… скованный, и он все время был чем-то недоволен, все время всех в чем-то подозревал… Точно неопытный подросток. А теперь, должна сказать, он производит вполне достойное впечатление, причем не прилагая к этому ни малейших усилий.

Все-таки у нее был удивительно красивый голос, и она им отлично владела. Пьера внимала ей с восторгом и лишь застенчиво улыбалась в ответ на ее лукавые, шутливые, дружеские улыбки и довольно интимные намеки.

– Может быть, хоть вы мне расскажете наконец, – и баронесса выразительно посмотрела на свою юную собеседницу, – каков же в действительности отец Итале? Мне он представляется настоящим людоедом!

– Отец Итале?!

– Ну да! Хотелось бы мне знать… нет, мне действительно хотелось бы знать, каков тот человек, который способен лишить единственного сына наследства только потому, что мальчик захотел некоторое время пожить в столице, пользуясь всеми благами цивилизации! Чего он добивается, этот ужасный человек? Неужели они там, в горах, все такие? Я, к сожалению, никогда прежде не была знакома ни с кем из Монтайны. А мужчины ведь совершенно не могут ничего как следует рассказать или объяснить. Надеюсь, хоть вы сумеете на мои вопросы ответить. Скажите, у вас там у всех такой пылкий нрав, как у Итале?

Нет, эта красавица явно ее не дразнила и даже не думала над ней насмехаться. Напротив, она вела себя на редкость дружелюбно и спрашивала с искренним интересом. Все дело было в ней, Пьере! Это она всего лишь глупая провинциальная девчонка из монастырской школы, которая совершенно не умеет поддержать светскую беседу, да и знает, в общем-то, маловато!

– Я… не знаю, – пролепетала она.

– По-моему, Итале – самый страстный мужчина из всех, кого я знала. – Теперь баронесса Палюдескар говорила тихо и задумчиво. – Вот в чем, собственно, секрет его столь быстрого успеха. Будь он древним святым, верно, обращал бы в христианство целые народы!.. А вы знаете, что он уже сейчас чрезвычайно популярен в Красное?

– Нет, я этого не знала…

– Да-да! Видимо, любому из тех, кто знал его лишь в детстве, трудно в это поверить. Я просто не сомневаюсь, что вы, например, думаете сейчас: «Не может быть! Какая из него знаменитость! Ведь у него вечно были прыщи на физиономии, а еще недавно он таскал свою сестру за косы!» Мне так же трудно поверить, что многие из моих знакомых мальчишек стали советниками, судьями, радикалами и бог его знает кем еще… И приходится воспринимать их со всей серьезностью, графиня. Дело женщин – принимать мужчин всерьез. Иначе общество рассыплется: мужчины будут серьезно говорить между собой, а мы – смеяться… А впрочем, все это чепуха. Хотя, пожалуй, наш общий друг и в самом деле воспринимается некоторыми весьма важными людьми чересчур серьезно. Но вы мне не верите…

– О нет, нет, я верю, верю! – неловко пробормотала Пьера.

Ах, если б только ей совсем ничего не нужно было говорить, если б можно было только смотреть на баронессу и слушать ее, пытаясь понять: что же она все-таки хочет всем этим сказать? Хорошо бы она наконец перестала говорить об Итале! Эти речи чрезвычайно смущали Пьеру. Она потупилась и заметила выглядывавшую из-под подола вечернего платья изящную ножку баронессы в открытой серебряной туфельке. Пьера тут же поспешно спрятала свои ноги под юбку и еще больше смутилась. Однако что-то сказать было просто необходимо, и она промямлила:

– Я полагаю… им интересуются… из-за газеты…

– Из-за какой газеты? – с неожиданным раздражением переспросила баронесса. – Ах, вы имеете в виду его журнал? Да-да… Насколько я знаю, этот журнал уже довольно популярен. Нет, дело совсем не в журнале. Дело в том, что в моде сейчас сам Итале! То есть, конечно, не он лично, а его идеи. Хотя любопытно, а что… Впрочем, мы ведь теперь все такие патриоты!

– О да! Я понимаю, – сказала Пьера в отчаянии оттого, что совсем ничего не понимает.

Баронесса, очаровательно улыбаясь, рассказала какую-то историю об Итале; там упоминался некий Геллескар, и какой-то австрийский генерал, и Австрия; история закончилась смешно, и Пьере следовало рассмеяться, но она лишь улыбнулась и кивнула. У нее настолько пересохло в горле, что не было сил даже произнести краткое «да-да» и показать, что рассказ баронессы очень ее интересует и она внимательно ее слушает. Когда к ним подошел хозяин дома, Пьера посмотрела на него так, словно их разделяла бездонная пропасть; она невероятно завидовала сейчас спокойному и дружелюбному выражению его лица. Хозяин повел знакомить баронессу Палюдескар с Белейнинами, а потом вернулся к Пьере и присел с нею рядом на то же кресло, в котором только что сидела баронесса.

– Мне очень жаль, что я прервал вашу милую беседу, – сказал он в своей обычной чуть застенчивой и чуть мрачноватой манере. И Пьера поняла, что он, обратив внимание на ее несчастный вид, попросту спас ее, а сейчас старается спасти еще и ее гордость. Исполненная благодарности за столь простое и неожиданное проявление доброты, она сказала:

– Ах, я и слова ей в ответ вымолвить не смела… Она так прекрасна!..

– О да, – согласился Косте. – И к тому же она очень современная женщина.

Это была мягкая, но убийственная оценка провинциала, находящегося на своей территории и сознающего свои преимущества. Косте смотрел на Пьеру без улыбки; ее-то он принимал безусловно, считал ровней себе, разговаривал с ней доверительно и просто, и она сразу почувствовала, как восстанавливается и крепнет ее уважение к самой себе. Затем Косте заговорил с ней на какую-то отвлеченную тему; они с удовольствием поболтали, и Пьера вдруг поняла: на самом деле ее неудачная беседа с баронессой была неким сражением, которое она, Пьера, проиграла. Но почему сражением? Из-за чего? И почему она не сумела поговорить с этой красивой женщиной так же легко и свободно, как сейчас с господином Косте?

– А в Айзнаре есть патриоты, господин Косте? – спросила вдруг Пьера.

Он как будто немного удивился ее вопросу, но, помолчав, ответил вполне серьезно:

– Патриоты? Вы, видимо, имеете в виду сторонников национальной идеи? Да, разумеется. Либеральные традиции здесь очень стары. Они уходят корнями в борьбу западных провинций против власти монархов, занимавших престол в Красное. Во всяком случае, так мне представляется. И некая привычка к независимости осталась у нас еще с тех пор.

– Но эти патриоты или националисты, они ведь хотят реставрации монархии, разве нет?

– Да, разумеется. Вступление на престол герцога Матиаса означало бы конец австрийского владычества.

– Значит, им не нравится великая герцогиня Мария только потому, что она австриячка?

– По сути – да.

– А я думала, что эти люди вообще не хотят больше никаких королей, – по-детски задумчиво и разочарованно протянула Пьера. – А так, пожалуй, эти перемены и волнений-то особых не стоят!

– О нет, тут вы не правы! Если герцог Матиас станет королем, то, получив престол и корону из рук своего народа, он обязан будет подчиняться конституции и ассамблее. И в таком случае он будет уже не единственным источником и носителем власти, а всего лишь ее механизмом. – Он объяснял все это Пьере очень серьезно, не делая скидок на ее возраст и провинциализм. – А вы что же, интересуетесь националистическим движением, контесина?

– Не знаю. Я просто ничего этого раньше не понимала…

– Это очень сложная проблема. Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь по-настоящему понимал, что такое «национализм» и почему те, кто больше всего любит слово «свобода», стремятся к особой, национальной судьбе для своей страны, тогда как те, кто отрицает наличие старинных языковых и культурных традиций, зачастую готовы пожертвовать всякой свободой во имя мира.

– А вы радикал, господин Косте?

– Я? Конечно же нет, контесина.

– Но разве наша страна не должна снова обрести независимость? С какой стати нами правят австрийцы? Они ведь даже языка нашего не знают! И почему они не разрешают нам иметь собственных правителей?

– Хотя бы потому, что все на свете взаимосвязано и мир, наступивший после поражения Наполеона, чрезвычайно хрупок. Даже самый слабый противник империи, вроде нас или северных итальянских герцогств, мог бы этот мир расшатать – будь мы вольны выбирать, чьими вассалами нам становиться.

– Но стоит ли чего-нибудь такой мир, раз он настолько непрочен?

– Может быть, и нет, – задумчиво промолвил Косте, точно прислушиваясь к самому себе. – Однако любой мир лучше войны, правда?

– Конечно! – воскликнула Пьера с глубокой убежденностью. – Но ведь радикалы, насколько я знаю, к войне и не стремятся. Они просто хотят убрать отсюда австрийцев, хотят иметь возможность свободных выборов, хотят своего короля… Разве не так?

Косте кивнул.

– Независимость, свободные выборы, представительство всех слоев населения в ассамблее, реформирование или ликвидация прогнивших институтов – все это поистине великие дела. Но если даже всех этих перемен и можно добиться без революции или войны, то уже в них самих заключена потенциальная возможность войны или революции, ибо они слишком велики и сложны как для общества, так и для отдельного человека; они как бы подминают под себя и самого этого человека, и все то хорошее, что было и еще может быть в его жизни. Там, где люди очень бедны, реформы являются, по сути дела, их единственной надеждой. А потому в Ракаве и Фораное радикальное движение растет год от года. Но здесь, на западе, настоящей нищеты практически нет; здесь почти каждый в силах сам выбрать для себя жизненный путь. Мы здесь, в Айзнаре, кое-чего достигли; не очень многого, разумеется, но все же. И для этого нам потребовалось несколько веков. Но если смешать достигнутое нами и наши возможные достижения с запросами и потребностями населения других районов страны, других классов, других социальных групп, то через пять лет от наших успехов не останется и следа. Я горжусь той жизнью, которой живу сам и которую разделяю с такими же, как я; эти люди мне дороги. И я без особой симпатии отношусь к тем, кто, желая переделать наш мир, разрушит мой маленький уютный мирок, этот уголок благоденствия на нашей печальной земле.

Пьера слушала очень внимательно и понимала Косте. Чтобы угадать, что именно ему так дорого в этой жизни, что он хотел бы любой ценой сохранить, довольно было посмотреть на него самого, на его сынишку, на его замечательный дом, на его тихий красивый город, наполненный шумом дивных фонтанов. Для таких, как он, и для него самого любые перемены в жизни непременно обернулись бы потерями. И поскольку Косте очень нравился Пьере, нравилась его серьезная манера говорить с ней как со взрослой, она охотно с ним соглашалась. Реформы, конечно, дело хорошее, но… где-нибудь в другом месте, где они более необходимы, чем здесь, думала она.

Она, впрочем, понимала, что, рассуждая так, предает Итале, отказывается от его идей и упований. И понимание этого было ей даже приятно! Ну и пусть! И очень хорошо! Пусть Итале будет радикалом, пусть о нем говорит хоть весь Красной, пусть баронесса Палюдескар хвалит его на все лады! Ей, Пьере, это совершенно безразлично, как безразлично и то, чем Итале со своими дружками занимается там, в Красное. Она-то сейчас живет в Айзнаре, и она сама себе хозяйка! После разговора с Косте она точно освободилась наконец от одежд и привычек школьницы; в ней блеснула природная живость, точно искра огня в темно-красной глубине граната. В итоге вокруг них с Косте собралась целая группа людей, и она, Пьера, оказалась как бы центром этой группы! Заиграла музыка – в Айзнаре на Новый год всегда устраивали танцы, – и Пьера, уже не смущаясь, тоже закружилась по залу. Она была в новом платье серого шелка; пышная юбка с одной стороны была подколота розой из золотой парчи. В эти минуты Пьера была очень хороша – стройная, гибкая, с высоко и гордо посаженной головой; на ее смуглом, румяном личике в любую минуту готова была вспыхнуть улыбка в ответ на шутку или приглашение к танцу. Дживан Косте наблюдал за нею и не в силах был отвести от нее глаз. Пьера и баронесса Палюдескар двинулись навстречу друг другу в танце, обменялись изящным реверансом, с шелестом смешав лиловые и серые шелка, и снова отступили, каждая заняв прежнее место в своем ряду. Косте наслаждался, видя, с какой живой и непосредственной грацией Пьера вместе с партнером исполняет очередную сложную фигуру танца, с каким удовольствием она лакомится ванильным мороженым, выбирая из вазочки все до последней капельки. Наконец он не выдержал: направился через весь зал к присевшей отдохнуть Пьере и пригласил ее на следующий танец. Девушка удивленно вскинула на него глаза: со дня смерти его жены не прошло еще и двух лет и обычно Косте в танцах не участвовал.

– Хорошо, – сказала она, встала и взяла его под руку.

И тут же фортепьяно, скрипка и контрабас заиграли прелестный игривый полонез.

Однако закончить танец они не успели: музыка вдруг стихла, и в наступившей тишине изящные французские часы на камине прозвонили полночь.

– Ну вот и Новый год! – воскликнул Косте. – Ну что ж, Пьера, мы с вами вместе завершили старый год, так давайте вместе начнем и новый, вы согласны?

Он подал музыкантам знак, снова заиграла музыка, и Пьера, так и не ответив ему, приготовилась продолжать прерванный танец.

– Какая очаровательная девочка эта ваша юная графиня из Монтайны, – сказала Луиза Палюдескар сестре Дживана Косте.

– Да, очень милое дитя, – откликнулась та. – А где она, кстати сказать? Мне нужно кое-что ей сказать, но я нигде не могу ее отыскать. С прошлого года! – И старая дева тихонько засмеялась.

– Еще бы! Она же весь прошлый год с вашим братом протанцевала! – подхватила ее шутку Луиза.

– Ну да, с моим братом… – машинально повторила госпожа Косте и снова принялась высматривать Пьеру среди танцующих. – Господи, как приятно, что Дживан снова танцует! – сказала она. – Он так давно этого не делал!

– Он был нездоров? – спросила Луиза, подавляя зевоту.

– Через месяц исполнится два года, как он потерял жену. Я так рада, что он из доброты к девочке хоть на минутку отвлекся от своего горя!

Из доброты! К девочке! Луиза смотрела на госпожу Косте. Губы той были сжаты, пальцы крепко переплетены. Возможно, она проплачет все утро нового года в своей аккуратной спаленке наверху, куда не входил ни один мужчина, кроме ее отца и брата, но здесь, в обществе, она никому своих чувств не покажет – не позволят робость и гордость. Да, собственно, чего и ждать от этих айзнарцев, думала Луиза; для них существует только их собственный замкнутый мирок, в котором они неизменно и невыносимо вежливы друг с другом. И Луиза, перестав сопротивляться усталости и скуке, зевнула.

– Да, на них действительно приятно смотреть, – сказала она.

Глаза Дживана Косте на смуглом лице пылали как угли, когда он кружил по залу Пьеру Вальторскар в сером шелковом платье. Луиза еще некоторое время смотрела, как они танцуют, потом снова зевнула, уже открыто, даже с некоторым вызовом.

Под конец бала она опять подошла к Пьере:

– Знаете, мне было чрезвычайно приятно поболтать с вами о нашем общем друге, контесина. Возможно, нам еще удастся побеседовать, когда Итале приедет.

– А он собирается приехать?

– Разве он вам не сообщил? Он, возможно, приедет сюда в марте недели на две – вместе с моим братом.

– О, как это было бы хорошо! – воскликнула Пьера. – Я так рада, что познакомилась с вами, баронесса! До свидания, спокойной вам ночи!

И она снова умчалась куда-то, счастливая, семнадцатилетняя, пьяная от танцев. Даже в дверях Луиза все еще слышала ее звонкий мелодичный смех.

А после каникул Пьера вернулась в монастырскую школу, надела форменное платье, смиренно ходила вслед за монахиней по четвергам и каждое утро целый час простаивала на коленях в холодной часовне; однако благочестие, к которому она так стремилась и которым упивалась целых три месяца, испарилось, оставив в ее душе лишь слабый, точно выдохшиеся духи, аромат святости. Теперь Пьера с нетерпением ждала конца недели не из-за воскресной мессы, а из-за субботнего вечера, когда ей с четырех до одиннадцати разрешалось бывать у Белейнинов. Она заранее знала все, что там будет происходить: чай в гостиной, тихая беседа, переодевание к обеду, обед в присутствии одного-двух старых друзей или близких родственников, затем кофе, возможно, немного музыки, а затем глава семьи непременно проводит ее пешком до монастыря. Вот и все. Но она неизменно теперь оказывалась в центре этих тихих вечеров, точно они устраивались специально для нее и служили ей уроками, самыми счастливыми и приятными уроками одной из самых тонких дисциплин на свете. А Пьера была прилежной и способной ученицей, и уже через месяц-полтора любой незнакомец принимал ее за уроженку Айзнара, хорошо воспитанную, умненькую и приятную в общении дочь одного из здешних старинных аристократических родов. Наградой за примерное поведение явилось то, что все вокруг были к ней добры, ценили ее и принимали как свою. Награда, возможно, не вполне отвечала бы приложенным усилиям, если бы не два сопутствующих обстоятельства. Первое заключалось в том, что от нее требовалось лишь внешнее соблюдение здешних правил, но на чувства ее никто не посягал. Пьеру научили должным образом держаться – это тонкое искусство строилось на самообладании, – однако в душу ей не лезли. А второй причиной стремиться по субботам к Белейнинам был Дживан Косте, печальный вдовец вдвое старше Пьеры, неизменный гость этих вечеров.

– Как я рада, что Дживан вновь стал самим собой! – сказала как-то раз госпожа Белейнин, когда они втроем пили кофе, и ее супруг подхватил, чуть заикаясь:

– Что ж, есть б-бальзам в Галааде[29].

И оба улыбнулись, и улыбка эта каким-то образом относилась к Пьере, поэтому она улыбнулась в ответ, чувствуя себя нужной и любимой. Как они все добры к ней! Это же просто замечательно! И пусть так продолжается всегда, пусть ничего не меняется…

В первую субботу марта она в четыре пришла под дождем к Белейнинам и обнаружила там Дживана Косте. Он часто заходил к ним по вечерам, но явиться без приглашения днем в субботу… Госпожа Белейнин была растеряна. Она говорила больше, чем нужно, Косте, напротив, был чрезвычайно молчалив. Разлив чай, госпожа Белейнин поднялась и с некоторым смущением сказала:

– Пожалуй, я сама поднимусь и позову Альбрехта; он, должно быть, у себя в кабинете. – И она поспешно вышла, оставив Пьеру и Косте наедине.

Женский инстинкт, два месяца подготовки, простая догадливость – все это подсказывало Пьере, что сейчас произойдет, но она не желала слушать эти подсказки, она заткнула уши, чтобы не слышать их настойчивого шепота. И точно назло им, спросила у Дживана Косте:

– Вы давно виделись с баронессой Палюдескар?

– Недавно.

– А я не видела ее с новогоднего вечера, с того бала у вас в доме. Разве что пару раз мы раскланивались с ней, случайно встретившись на улице. Она так прекрасна, так совершенна и элегантна! Когда мы с другими девушками из монастырской школы парами идем по улице и вдруг встречаем ее, я чувствую себя и всех остальных учениц зверюшками из Ноева ковчега…

Дживан заставил себя улыбнуться, но не сказал ни слова.

– Хотя мы обе – и я, и она – знаем, что у нас есть общий друг, – продолжала между тем Пьера. – Не странно ли это? Ведь мы родом из столь далеких друг от друга мест. Он, конечно, теперь живет в Красное. Баронесса говорила, что он, возможно, посетит этой весной и Айзнар. И все-таки очень странное возникает чувство, когда человек, которого ты совершенно не знаешь, оказывается близким знакомым того, кого ты знаешь с детства! Верно?

Совсем не то она говорит, совсем не то! Пьера так дрожала, что даже зубы стучали. Она умоляюще посмотрела на Косте, надеясь все же заставить его сказать хоть что-нибудь и прервать наконец ее дурацкую болтовню. И пусть упадет топор палача!

Он предложил ей руку и сердце. И она ответила согласием.