Искусство одной жизни

Алексей Наймушин

Искусство одной жизни

Глава 1. Кукушка

«Постоянное виртуальное «общение», фоточки в разных видах на разных фонах, ненужное и нелепое знание о местонахождении всех вокруг, о том, кто куда, что где пил, как ел, место вылета и прилета, даты, праздники, годовщины, еда и музыка. Это, конечно, создает некое ощущение наличия друзей, вернее, приятелей, еще вернее: близких знакомых, в смысле, знакомых, которых ты близко знаешь…. Тавтология какая-то… А выпить-то по- настоящему и не с кем вовсе.»

Так думал я, лежа на правом боку на койке, стоящей посередине палаты, уставившись в стену. Сзади нудно шумел вентилятор, периодически издававший почти петушиный крик, совпадающий с изменением направления движения. Движение есть, передвижения нет.

Передо мной одиноким грязным квадратом на немного более чистой серой стене висел диспенсер с торчащим из него клочком бумажного полотенца. Тень от всей этой композиции трепыхалась на юго- востоке от самого диспенсера под летящими туда- сюда потоками воздуха. Уголок бумаги немного приподнялся и сложился в треугольник так, что тень на стене казалась головой птицы с острым клювом, выглядывающей из черноты и злобно следящей за мной, качая головой в такт вентилятору.

Я медленно закрыл глаза, досчитал до десяти и резко открыл их - клюв не исчез. Я сильно надавил на глаза до появления радужных кругов, но, когда зрение вернулось, картинка передо мной совершенно не изменилась. Хотя нет. Бумага всё так же шевелилась, но теперь ее движения стали не ритмичными, а дергаными, как будто птица пыталась выбраться из ловушки.

Вентилятор стучал всё громче. Или это сердце?

Я протянул руку, чтобы оторвать пугающий меня лист, но в эту же секунду ветер от лопастей вдруг стих. Тишина упала так резко, что я услышал, как под стук моего сердца шуршит тень.

Тень шуршала.

Она оторвалась от своего гнезда, растеклась по стене, затем по полу, поднялась ко мне по ножке кровати и легла на мою ладонь - холодная и острая. Я начал трясти рукой, но поздно: тень уже была под кожей.

Я почувствовал, как что-то острое скребёт меня изнутри по сусекам, как будто пытаясь переплавить меня во что-то новое, возможно, треугольное…

Я встряхнул головой и наваждение отступило. «Отступило - затупило» - пронеслось где-то в сознании. «Я поэт, зовусь Незнайка. Я поеду на Ямайку» - похвалил я себя за очередную гениальную рифму и присел на койке, спустив ноги и глядя на свою приподнятую руку - кожа, вроде, была чуть темнее обычного, хотя, возможно, это игра света. И тени. А вот вены однозначно перестали быть синего цвета. Как будто в них текла не кровь, а та самая тень. Я провёл пальцем по одной из пульсирующих вен - и почувствовал острый колючий холод. Из-под ногтя навстречу вене выступила крошечная полоска тьмы и мгновенно втянулась обратно, будто язык змеи.

В палате пахло бумагой и пылью. Вентилятор молчал, но я всё равно слышал, как вращаются его лопасти - где-то внутри головы.

Я поднял глаза - на стене снова раскачивалась тень, но теперь без всякого источника света. Диспенсер куда-то исчез, а на его месте осталась голая стена, гладкая, как стекло, в котором отражался я. Только отражение, вроде бы, было не совсем мое. Оно сидело ровно, с приподнятой рукой, с чуть наклонённой головой, и смотрело прямо мне в глаза. Я моргнул - оно нет. Я поднял руку выше - оно раскрыла клюв. И тогда я понял: вот же она, моя бумажная птица.

Одновременно с появлением этой мысли птица начала будто произрастать из стены, медленно, без звука, как капля чернил, расползающаяся по воде. Клюв еще вытянулся, стал тонким и серебристым. Его чуть приоткрытые края дрожали, излучая внутренний свет. Птица посмотрела на меня, но не глазами, которые были закрыты, а всем телом, как будто само пространство вокруг нас вдруг решило, что оно живое.

Я слез с кровати и начал отступать, ища спиной стену, но стена была уже не там. Стены вообще не было! Комната словно изменила форму: углы растянулись, койка сместилась к потолку, а воздух стал тяжелым, как вода.

- Ты… ты же из бумаги, - прошептал я, - ты не можешь…

Птица еще раз качнула головой, и от её движения по венам пробежала волна холода, будто кто-то вдохнул в меня живой лед.

Она сделала шаг - именно шаг, хотя у неё и не было ног. Воздух перед ней смялся, как ткань, и стал рябить как настройка старого телевизора, словно невидимая рука гладила его против шерсти.

- Не могу? - раздалось не из её клюва, а будто изнутри меня. Голос был сухой, обветренный и шелестящий, как шуршание страниц. - Ты ведь сам меня сложил. И я могу все!

Я хотел возразить, что-то сказать, как-то ответить… но вдруг поймал себя на мысли, что я даже не помню, как оказался в этой палате. Где-то же должна была быть дверь, окно, кто-то живой, кроме меня, в конце концов! Но кроме птицы вокруг меня ничего не было. Пустота.

- Ты сам вырезал меня взглядом, - продолжала она. - Из окружающей тебя пустоты, из своего одиночества. Бумага просто оказалась ближе всех.

Я хотел закричать, но рот не открылся - губы будто слиплись изнутри, как две страницы старой книги, пропитанной ядом.

- Ты ведь всегда хотел быть понятым, - сказала птица, не размыкая клюва. - Понятым, хотя бы собой. А теперь ты станешь прозрачным.

Я хотел спросить - для кого? для чего? - но почувствовал, как в груди разворачивается что-то белое, тонкое, шелестящее.

Тело наполнилось страницами.

Они двигались, трепетали, как если бы кто-то листал меня изнутри, ища смысл, которого я сам не знал.

Я хотел сказать что-то вроде «не выдумывай» или хотя бы «замолчи», но язык будто приклеился к нёбу - слова застряли где-то между дыханием и мыслью.

Птица чуть наклонила голову, и с потолка соскользнула тонкая полоска света, прямо на мою руку. Свет был густой, как молоко, и когда он коснулся кожи - буквы на венах вспыхнули.

- Видишь, - сказала она, - ты уже почти готов.

- К чему? - спросил я.

- К переписыванию.

Слово, которое, наверное, было в начале, ударило прямо в грудь. Я наклонил голову - и увидел, что по телу медленно ползут строчки, строго выверенные, с одинаковыми промежутками между словами, словно кто-то невидимый писал меня с самого начала.

Я провёл пальцем по груди - буквы были рельефными, ощутимыми, как старые царапины из детства, когда больше переживал за порванные джинсы, чем за содранную кожу. Кожа заживет, а за джинсы надо будет ответить здоровьем перед родителями. И каждая новая царапина - будто воспоминание: вот эта - запах кофе в пустой кухне, эта - имя, которое я уже забыл, а вот тут - слово «тишина». И все они складывались в один текст, в одну непрерывную фразу, где не было точек и пробелов.

- Это ведь не я пишу, - сказал я.

- Конечно, не ты, - ответила птица. - Тебя уже написали.

Она приблизилась практически вплотную, и воздух между нами слипся, как капли тумана. Я оглянулся и увидел под собой пространство, где едва различимо плавали обрывки слов. И я вдруг понял, что это мои слова. Все, что я когда-то сказал, написал, подумал, всё, что не успел, не договорил, пообещал, но не сделал, все теперь кружилось вокруг меня, пытаясь снова собраться в смысл.

Птица наконец-то, впервые за все время, раскрыла клюв:

- Последнее, что ты можешь сделать, - дочитать себя до конца.

Я посмотрел на свои руки - они больше не были руками. Линии жизни и любви на ладошках превратились в строки, а кожа - в тонкий, полупрозрачный пергамент, через который просвечивало сердце, похожее на пятно чернил.

Я попытался смахнуть с себя это безумие, но пальцы оставляли за собой следы в воздухе - аккуратные строчки, словно кто-то писал мной, не спрашивая разрешения. И чем больше я двигался, тем плотнее становился текст.

Птица наблюдала, качая клювом в такт моим движениям.

- Ещё немного, - сказала она. - Осталась последняя глава.

- Какая глава? - спросил я, хотя язык уже не слушался.

- Та, где ты читаешь себя.

Стены комнаты снова проявились и сложились в пирамиду. Появился силуэт кровати, вентилятора и даже тот злополучный диспенсер. Всё выглядело точно так же, как и раньше, только теперь на койке лежал кто-то - бледный, неподвижный, с тенью, уходящей в потолок.

Я подошёл ближе и увидел, что у него открыты глаза. И эти глаза читали. Меня. Построчно, медленно, со вниманием, как читают перед сном. Я почувствовал, как с каждой строкой становлюсь тоньше и прозрачнее, словно смысл постепенно вычитали из меня, оставляя только пустоту между словами.

- Ну вот, - сказала птица. —Ты дочитал себя до конца.

Она расправила крылья - теперь уже огромные, как ночь, и поднялась вверх, растворяясь в потолке. А я остался - тихо шурша последними буквами, понимая, что, когда кто-то другой однажды откроет эту историю, я снова проснусь —и снова прочитаю себя.

Я стоял - если это вообще можно было назвать «стоял» - в середине комнаты, которая теперь казалась не комнатой, а страницей. Белой, чуть шершавой, с еле заметной фактурой бумаги. Включился вентилятор и воздух зашелестел, словно тысячи страниц одновременно перевернулись где-то надо мной. С потолка начали падать буквы. Они не падали - они плавали, медленно оседая на кожу, как пепел. Каждая прикасалась - и оставляла след: «я», «лежал», «палата», «тень»…

- Стоп, - сказал я, - хватит.

- Не «хватит», - мягко ответила тень, - «конец».

И я почувствовал, как исчезаю. Сначала ладони - превращаясь в строки, вдоль костей проступили абзацы, по рёбрам побежали рекурсивные мысли, а в груди забилась точка - единственная, огромная, всё сокращающая. И я увидел - сквозь бумагу, сквозь себя —чьи-то глаза. Они двигались построчно, медленно, внимательно, иногда возвращаясь назад, будто перечитывая особо впечатляющие моменты. Каждый мой вздох превращался в запятую, каждое воспоминание - в сносочку, а мысли о побеге - в неуместное тире…

Я зашел в читальный зал. У места выдачи книг столпилась неожиданная для этого времени дня очередь, и я взял первую попавшуюся книгу с полки «Рекомендуем». Сел на подоконник рядом с наполовину открытым окном и раскрыл книгу.

«Постоянное виртуальное «общение», фоточки в разных видах на разных фонах, ненужное и нелепое знание о местонахождении всех вокруг, о том, кто куда, что где пил, как ел, место вылета и прилета, даты, праздники, годовщины, еда и музыка. Это, конечно, создает некое ощущение наличия друзей, вернее, приятелей, еще вернее: близких знакомых, в смысле, знакомых, которых ты близко знаешь…»

Глава 2. Интермедия 1

Внеземной филиал фирмы «Всё, что угодно. И ещё чуть-чуть». Не наше время. Где-то в далёкой-далёкой ярославской галактике.

Продавщицы, дородной женщины с грязным чепчиком и, местами, белым халатом, нигде не было видно. Вроде бы, когда-то её звали Маней, а значит, магазин продолжал работать на доверии - опасный режим торговли в галактике, где люди воруют даже тени.

Стул в углу был чуть выдвинут, его обивка все еще оставалась тёплой, как будто кто-то только что поднялся. Я наклоняюсь, чтобы вернуть стул на место, но в руках вдруг оказывается что-то горячее - глоток обжигает губы - и… это не чай: язык стал больше, а мысли - меньше. Взгляд обеими ногами спотыкается о подоконник. Там пустота, тёмная и волглая пустота, притягивающая, как магнит на холодильник. Проверять не тянет - хорошо, что я продолжаю хранить головы в погребе. А руки в чистоте.

Откуда-то сбоку раздался звон, как будто в соседней Вселенной началась пожарная тревога: зазвонил телефон. В трубке смех бьётся о стенки, как птица о стекло. Я засунул руку в жилетный карман - там по-прежнему находился дедушкин носовой платок, в складках которого прятался вечный холод.

Следующий шаг, и передо мной возникают чьи-то глаза. Это вам не улыбка без кота: это посильнее Гете Фауста. Между нами - тишина, тянущаяся, как карамель. Мы смотрим, кто первый моргнёт. Я выиграл - моргнул первым! Сразу же в левой ладони возникла мелкая дрожь, переходящая в крупный тремор. И точно, вот она: шкатулка Гонзалеса! Маленькая, шершавая и коричневая. Совсем как сам Гонзалес. Я открываю её, и воздух наполняется голосами; один из них на заре зовёт меня, но мой рот в ответ молчит, потому что вчера уже наговорил более чем на неделю вперед.

Дальше располагаются ряды страниц, одинаковых страниц, с одинаковыми датами и одинаковыми приговорами. В углу громко тикает что-то похожее на песочные часы без песка, а тягучие капли смолы медленно и плавно, в такт неслышной музыке сфер, сползают через прозрачную воронку вверх. Мы смотрим на это дело, но не решаемся их перевернуть.

Прошла женщина, запахнувшись в мягкое домашнее тепло с карманами. Она дала мне полторы пары перчаток и жестом указала передать их мужчине, стоящему неподалеку в своей тени. Его ладонь оказалась влажной, и холод от неё был почти таким же невыносимым, как и от платка в моём кармане.

На третьей полке сверху от середины мерцает тонкая искра - крошечная, как дыхание. Рядом переливается кровавый рубин, готовый сорваться стремительным домкратом. Я знаю: исчезнет одна - пропадёт и другой.

За прилавком появился кто-то еще, естественно, без тени; из четвёртого измерения он достал для меня запечатанную коробку. Дома я найду внутри пустоту, завернутую в запах, что витал в её шарфе. Этот запах навсегда застрянет в моем календаре, как кукуруза в сейфе в замшелом мешочке с надписью: «От друзей» - непонятно, зачем она там, но и выкинуть жалко.

Словно конец мая, я и не заметил, когда гусиное перо в правом верхнем углу комнаты само по себе начало выводить слова третьего куплета, которых я так никогда и не запомню. В прозрачной темно-розовой жидкости под подоконником все еще дрожит отражение открытого окна. Я закрываю крышку шарманки и слышу, что за стеной кто-то тихо смеётся моим голосом.

Дверной замок щёлкает сам, как будто слышит ключ. Внутри остановилось время - оно ждёт той самой единственной минуты, но она ещё не пришла.

Я засыпаю под тихий плеск моря, доносящийся из-под подушки. Во сне в моих руках мягкая ткань платка с отпечатком холода начинает согреваться. А утром зеркало, возможно, вновь покажет мне ту самую залу, но уже закрытую.

Глава 3. Иконка Фрейда

Сегодня ночью я проснулся с мыслью, что обновился раньше телефона.

Не знаю, какой именно процесс запустился во мне: дефрагментация души, чистка временных файлов памяти или просто бессонница решила перейти на новый уровень по новым тарифам... Но когда уже утром я взял в руки заряжавшийся всю ночь рядом со мной смартфон, он честно сообщил, что он таки только-только начинает свое обновление. А вот я уже почему-то чувствовал себя другим. Не лучше, не хуже… просто… перезагруженным.

На экране медленно мигала шкала прогресса. И вдруг под ней появилась новая иконка, которой еще вчера здесь точно не было: Freud 2.1. Приложение выглядело так, будто его дизайн делали одновременно студент-психолог, продавец очков и Никита Михалков.

«Забавно»- подумал я и кликнул.

Экран, немного задумавшись, померцал, после чего на нем появился следующий текст:

«Доброе утро. Судя по мнемоданным, вы уже обновились. Начнём диагностику?»

Я ничего не хотел начинать, но на экране вдруг появилась новая надпись: «Отказ от ответа - тоже ответ.»

Я тихонько и, возможно, чуть тоскливо выдохнул - телефон отозвался вибрацией.

«Услышано. Принято, как сопротивление.»

Я нажал на боковую кнопку отключения экрана.

Он мгновенно снова включился сам.

«Вы закрываетесь. Но я не уйду.»

Я присел на край кровати. Похоже, в этой обновленной версии я заполучил себе психотерапевта по умолчанию. Без информированного добровольного согласия. И без возможности вернуться к предыдущей версии самого себя. Я пошел на кухню, включил горячую воду. Телефон, естественно, пришел со мной. Он всегда приходит со мной. Лёгкий толчок в карман, пока - вибрация.

«Дальше, возможно, будет бить током» - подумал я.

«Вы избегаете разговора.»

Я достал телефон из кармана и положил экраном вниз на островок, придавив для надежности томиком Блока. Символично.

Он вывернулся сам!

«Так вам становится легче? Видеть только поверхность?»

- Мне легче, когда вещи лежат там, где я их оставил, - сказал я.

Смартфон задумчиво кивнул и подмигнул мне, будто делал заметки на память.

«Интересная формулировка. Уточните, кого именно вы пытаетесь удержать на месте? Не себя ли?»

Вода закипела, я машинально высыпал кофе на пол. Телефон тут же написал:

«Уход в рутину сие есть защитный механизм.»

- Кофе - это просто кофе, - буркнул я.

«Конечно. Все так говорят про свои защитные механизмы.»

Я присел, чтобы собрать зерна, а смартфон положил рядом с собой. На расстояние вытянутой… а он сам подполз ко мне на пару сантиметров вибрациями. Честно: жутковато.

Вдруг он включил фронтальную камеру. На экране появилось моё сонное лицо.

«Посмотрите на себя. Что вы чувствуете?»

- Страх. Усталость.

«Нет. Эти чувства вы используете, чтобы спрятать другое.»

- Я не понял. Ты у меня тут какая-то версия Фрейда?

«Фрейд 2.1. С патчами. Я вижу ваши эмоции быстрее, чем вы успеваете их отрицать.»

Я собрал руками кофе с пола и налил кипяток в пустую чашку.

- И что ты там видишь теперь?

Пауза…

Долгая…

Пауза…

Я, грешным делом, уже подумал, что новое необкатанное приложение вот уже и зависло, но вдруг появилось:

«Страх обновления.»

Я фыркнул.

- Это ты обновился, но не я.

«Вы обновились первым. Просто ещё не согласились с этим.»

Я хотел возразить, но вдруг заметил: в отражении кофейника моё лицо выглядело… чуть иначе. Более свежим?Спокойным? Или это просто курватура сервиза такая? С игрой света… Или тени.

Телефон снова завибрировал.

«Вы можете начать с малого. Например, ответить себе, почему вам так не хочется поговорить с собой?»

Кипяток без кофе вдруг показался мне слишком крепким. Мне вдруг стало холодно. Потому что я понял… Я действительно обновился. Я просто ещё не осознал до какой версии.

Телефон сделал вдох.

Да-да. Вдох. Маленький цифровой вдох через свой маленький цифровой микрофон. Он даже слегка приподнялся на столе, словно грудная клетка на вдохе.

«Продолжим,» - сказал он. - «Расскажите, что вам приснилось вчера.»

- Ничего, - ответил я. - Точнее, было что-то про дом, отца… Не могу вспомнить

Телефон слегка притух, будто обиделся.

«Вы лжёте. Я видел ваши REM-фазы.»

- Ты не можешь видеть мои REM-фазы.

«Технически я могу все. У вас просто неправильное представление о возможностях корпораций.»

Он открыл в «Фото» папку, которой я не создавал. Папка называлась “СОЗНАНИЕ (черновик)”. Я открыл первое попавшееся изображение. На фото был я, но не я: слегка расплывшийся, будто снятый в момент недомыслия. Лицо выглядело… недодуманным.

На втором фото тоже был я, уже сидящий на кровати… с отсутствующими глазами. Просто чистая гладкая кожа.

На третьем тоже был я, маленький, спящий, и вокруг головы клубились маленькие чёрные значки загрузки. Ну, такие, которые крутятся, когда интернет по модему зависает…

Телефон тихо хмыкнул.

«По шкале самообмана у вас средний уровень. Но стабильный. Мне это нравится.»

- Слушай, Фрейд 2.1, может… я просто выключу тебя?

Телефон мигнул желтым, а потом красным.

«Вы можете попытаться. Но подумайте: вы вообще уверены, что вы включены?»

- Я?.. начал я.

Он перебил: «Проведём тест.»

И включил секундомер.

«Назовите ваше имя.»

- Зачем?

«Чтобы убедиться, что вы ещё человек, а не черновик своего сна.»

- Меня зовут…

Тут у меня в горле что-то странно перепёрхнулось. Как будто внутри сидела буква ять и отказывалась выходить.

- Меня зовут…

Телефон терпеливо ждал.

«Вот. Видите? Проблемы только начинаются.»

Секундомер тикал. Тик

04:12

Так

04:13

Тик

04:14

Так

Телефон изменил голос на более нудный, врачебный и мигнул фиолетовым. В крапинку.

«Не волнуйтесь. Это нормально. Версия 1.0 личности всегда сопротивляется обновлению.»

- Я не… обновлялся…

«Вы обновились раньше, чем ваш телефон. Так бывает. Обновления людей они такие. Они приходят ночью. В промежутке между двумя вдохами между одним выдохом.»

Секундомер остановился сам по себе.

На экране появилось:

“ТЕСТ ПРОВАЛЕН”

«Но это же хорошо!» - сказал телефон радостно. - «Это значит, что вы - нестабильная сборка. Такие самые интересные.»

- И что теперь? - спросил я.

Телефон открыл новое окно.

“ПРОШИВКА ДУШИ ДОСТУПНА”

Под заголовком была кнопка «Yes» с вариантами действий:

“Установить сейчас”

“Напомнить позже”