Полная версия
Журнал «Юность» №11/2025
Нина не ответила. Она теперь тоже думала, понравилось бы тут Андрею. Как будто нет. Наверное, он бы нашел для семьи что-то более уютное. Заранее почитал бы отзывы, посмотрел фотографии на сайте, выбрал бы номер получше.
Туалетная комната на удивление просторная: ванна с низкими бортиками, в такой, наверное, лежишь, будто в луже. Раковина малюсенькая, будто вся керамика ушла на унитаз, высокий и основательный, словно трон, а ее уже слепили из остатков. Нина помыла руки, набрала в ладони холодной воды, макнула лицо. В ушах еще стоит гул концерта. Вот бы уже проснуться.
Булочка сходила в душ, судя по мощному плеску, шлепнулась в ванну. Раз не позвала, значит, все нормально. Вышла румяная, намотав на себя все, какие были, полотенца: тюрбан на голове, казалось, был сделан из поломойной тряпки. Не стала обрабатывать тальком натертости, хотя они еще розовели достаточно ярко. Нина вздохнула с облегчением: она беспокоилась, что следы белого порошка могут насторожить администратора мотеля или горничную. Машинально прибрала одежду за собой и дочерью, сложила покрывало, развесила брошенные и затоптанные полотенца. В номере становилось душно. Нина включила кондиционер, выставив на нем семьдесят градусов по Фаренгейту. А Булочка, развалившись на середине кровати, разодрала шоколадный батончик и смачно откусила. Нуга, арахис, какая-то химия.
Нина плюхнулась в кресло, потянулась к прикроватной тумбочке, взяла рекламные брошюрки, приглашающие отправиться в национальный парк Йосемити по живописной дороге. Обещаны водопады, озера, секвойи, ледники…
Ну и ладно, что номер такой. Ладно, что на концерте не все прошло гладко. В конце концов они обе просто устали. Сказывается разница во времени. Надо бы поспать. Как только Нина об этом подумала, мимо номера протопала горничная, толкая визгливую тележку. За стеной бубнит телевизор. Булочка шуршит упаковкой от батончика, причмокивает и всасывает шоколадные крошки. Хватит жрать! Но внутренний крик остается беззвучным. Нине нужен воздух, она задыхается, трупики слов падают, гаснут.
– Сделать тебе чай? – наконец произносит она. – Зачем давиться сухомяткой?
– Сэнкью, мамми, я колой запью.
На черном томике Библии стоит уже открытая запотевшая бутылка. Оксанка хватает ее, оставляя на священной книге капли конденсата.
Нине вспомнился требник в руках батюшки, что отпевал Андрея. Но в этом смутном воспоминании священник больше похож на колдуна. Кондиционер дымит ладаном, голубоватые клубы заполняют номер, и Нина погружается в тревожный сон. Последнее, что она слышит, – «Ты меня стесняешься, ты меня не любишь».
5Под утро Нина перебралась на кровать. Умостилась рядом с Оксаной, закинула на нее руку, прижалась грудью к теплой спине, но это не было объятием. Вернуть бы ее детство, целовать макушку с прядками, мягкими, как перышки, вместе грызть ранетки, смеяться, что молочный зубик остался в яблочке. Откуда эта фраза «Ты меня стесняешься, ты меня не любишь»? Оксана так сказала или это приснилось? Бросила в лицо засыпающей матери? Для бодрствующей мамы у Оксаны была другая тема. Как бы Нина ни пыталась надышать побольше тепла, дочь выдавала беспощадное: «Ну, ты же знала… знала, что папу уже не спасти. Он все равно умер. Зачем было кредитов набирать, тратить все ему на медицину, а потом продавать квартиру? Ты обо мне подумала?»
Нина снова попыталась уснуть, но затхлый воздух забивал ноздри ватой. День будет насыщенный, и кто знает, сколько времени она проведет за рулем. Остановятся ли они в гостинице парка или проедут дальше и заночуют снова в каком-нибудь мотельчике, чтобы сэкономить? Нет, надо еще подремать.
Она пролежала так несколько минут, игнорируя и свет утреннего солнца, и запах кофе где-то совсем рядом. Внезапно стало хорошо. Эти обшарпанные страшные стены останутся, кондиционер – пластиковый вонючий ящик – тоже, а они с дочкой уедут. Нина скинула тонкое одеяло, пошевелила пальцами ног, вытянулась струной и тут же села. Оксанка привстала, смачно зевнула розовым ротиком, осмотрелась, будто вспоминая, где она и как здесь оказалась. Хо-ро-шо!
И завтрак – подсохший скрэмбл, драники, которые здесь назывались хэшбраунами, стружки пережаренного бекона, тост с маслом – неожиданно оказался вкусным. Нина выпила две кружки водянистого кофе, а Оксанка – кока-колу с шариком мороженого.
На улице продирает свежестью, воздух – как охлажденное белое вино. Почему-то солнце заливает шоссе и поля розовым закатным светом. Оксанка, наверное, тоже заметила эту аномалию и улыбнулась своим каким-то мыслям. Нина расплатилась за ночь в мотеле, и они, свободные, выехали с парковки. Вокруг разворачивался бесконечной лентой непривычный пейзаж, чужие просторы: плавные пятна песка, на них островки странного тонкого бурьяна, невысокие скрюченные деревья, похожие на пляшущих человечков Конан Дойля. Далекие горы в ленивых лежачих позах, серые скалы, обступающие шоссе. Какой-то резвый зверек метнулся перед самым капотом, распустив пушистый хвост, и Нина понадеялась, что не переехала глупое существо. Оксанка все время смотрела по сторонам и, к радости Нины, почти не отвлекалась на телефон.
– Как тут красиво, – выдохнула она, обращаясь то ли к матери, то ли к пейзажу.
– Булочка, я так рада, что тебе тут нравится. – Нина улыбнулась так естественно, как не улыбалась давно.
– Чувствую вдохновение.
– Ого, здорово! – Нина прикусила губу, понимая, что сфальшивила.
– Я серьезно, мам, – обидчиво ответила Оксана. – Я могла бы написать фолк-песню о крутой девчонке, которая живет во-о-он за тем дальним хребтом.
Нина пыталась вспомнить, замечала ли когда-нибудь за дочерью интерес к сочинительству.
– Все знали ее как охотницу и искусную мастерицу, она шила парки с такими узорами, что ей завидовали Солнце и Ветер. Они-то и решили погубить девушку. Потому что не терпели соперничества, хотели, чтобы только их трудами люди восхищались и только о них слагали песни…
– Похоже на сказку. Но мне нравится. А как бы ты назвала эту девушку?
Оксана пожала плечами.
– Может быть, Оксана? Или Нина?
Какое-то время дочь развивала свой плохенький детский сюжет, а Нина, вперив невидящий взгляд в шоссе, льстиво поддакивала, надеясь, что дочь не заметит фальшивых интонаций и не разозлится. Когда справа показалось пастбище, Нина сбросила скорость. Несколько лошадиных морд обернулось в сторону «Жука». Оксанка им помахала, купленный вчера на заправке этнический браслет с бирюзой блеснул на солнце. Она все фантазировала о прекрасной деве, накручивая одну нелепость на другую, и будто дирижировала лошадьми. Громче, противнее!
– Не знала, что ты… сочиняешь… пишешь всякое, – пробормотала Нина.
– Ну да, всякое пишу, – самодовольно заявила дочь и отвернулась к окну.
Солнце подернулось мыльными облачками. Голос Оксаны зазвучал как снотворное. Грозные реки, черные болота… Нина пыталась все это вообразить, но получалось плохо. Оксана теперь смотрела только через камеру смартфона. «Специально, чтобы не столкнуться взглядом со мной», – подумала Нина. Булочка снимала все: свою высунутую из окна руку, себя в зеркале на козырьке, быстро меняющийся пейзаж, вывески и предупреждающие знаки: «Не оставляйте мусор», «Осторожно, медведь», «Круглосуточное кафе», – все это было написано яркими буквами на нарочито кривых, плохо оструганных досках.
Машины проносились мимо, но тоже запечатлевались в телефоне: здесь уже не было огромных фур с бычьими мордами и логотипами компаний на бортах, не было трейлеров, только пикапы разной степени убитости. Те обгоняли с дребезгом, обдавая «Жучок» красноватой пылью. Заехали на территорию национального парка. Мощная женщина в песочной форме, которая делала ее похожей на киношного шерифа, ухмыльнулась, глядя на их машинку, и сказала, что дальше их никто не пропустит, пока они не наденут цепи на колеса. Через открытое окно в салон залетали мелкие капли дождя. Нина кивнула, мол, сделаем, и отметила на карте, выданной при въезде, то кафе, где можно взять цепи напрокат.
Проехали метров пятьсот. Колоннады мощных стволов и камни, похожие на мумии древних вымерших животных. Свернули, вильнули и припарковались у высоченной деревянной статуи медведя, державшего в лапах приветственную табличку. Здесь температура была заметно ниже, чем внизу. Нина дотянулась до сумки на заднем сиденье, выудила кардиган себе и свитер Оксанке.
Выбрались из «Жука», поежились. Оксанка протерла фронтальную камеру о свитер на животе и сделала несколько быстрых селфи. Нина даже не поняла, попала она в кадр или нет. Злой ветер моментально исхлестал щеки мелкой ледяной крупой.
Кафе напоминало старую дачу с огромной верандой. В углу зала кто-то орал песню, по ощущению, под такую хорошо вечером сидеть у костра и жарить зефир на палочках или что они там плавят. Атмосферно, хоть слов и не разобрать. Смуглая молодая официантка, улыбнувшись одними индейскими глазами, посаженными близко к орлиному носу, усадила гостей за стол у окна с видом на огромную секвойю. Нина обомлела. Ствол – будто оплывшая от времени рыжая колонна. Почему остальные не смотрят на такую красоту? Они что, местные? В некотором смысле местные всегда слепые. Ну или они приехали раньше и уже налюбовались.
Массивный стол был велик для двоих. Нина хотела было пересесть, но огляделась – столы везде одинаковые, на них запотевшие кувшины с водой и тающими кубиками льда, перед гостями громадные тарелки с гигантскими порциями чего-то мясного с бурой подливой. Люди тоже примерно одинаковые, бледные жующие морды, сытые стоны. Официантка поймала взгляд Нины и ткнула коротким темным пальцем в меню, где жирным шрифтом сообщалось: от любого блюда можно заказать половину порции. Нина благодарно закивала и поймала себя на том, что опять широко улыбается не своей улыбкой.
Оксана бегло глянула в меню, выбрала ланч, где, как в столовой, предлагали первое, второе, третье, десерт и молочный коктейль с шапкой из сливок. Нина заказала себя половину порции рагу с овощами и черный кофе.
Официантка обещала вернуться через пару минут, и Нина решила пока договориться с администратором о цепях. К столику подошел мужчина, похожий на лесоруба: джинсы, клетчатая рубаха в бледных катышках, очень старые кроссовки – точно здоровяк носил их, не снимая, десятилетия. Нина призналась, что никогда не имела дела с цепями, и американец, должно быть, вообразив себя супергероем, вызвался помочь. Пожелал приятного аппетита и сказал найти его потом через ресепшен. А Нина снова затосковала по Андрею. И стало немного стыдно, что тоска эта возникла не сама по себе, а от беспомощности. Потом поплачу, решила Нина, вглядываясь в Булочку, силясь узнать в ней свою прежнюю дочь.
Еду и правда принесли очень быстро, не успел гитарист за столом в углу затянуть новую хриплую балладу. Нина справилась с рагу минут за семь и теперь маленькими глотками растягивала кофе и гадала, сколько жиров в молочном коктейле Оксанки.
Облака собирались в тяжелые серые ковры, из которых кто-то наверху выбивал, точно пыль, мелкий колючий снег. С цепями «Жук» держался увереннее. Он медленно взбирался все выше по серпантину, поскрипывая под натиском ветра.
Справа мерзлые морщинистые скалы. Слева за столбиками ограждения глубокая белая муть, из которой едва проступают острые, как пики, верхушки елей. Куда-то подевалась суета популярного заповедника: ни туристов, ни персонала, ни магазинчиков. На смотровых площадках призраки скамеек. Ограждения колышутся в тумане, будто рыбацкие сети. Пустые урны, нечитаемые стенды, истерзанные непогодой. Неужели внизу облака, правда так высоко?
Булочка протяжно зевнула и почесала сначала одно ухо, потом второе.
– Вот это «Сайлент Хилл». А у нас есть что пожевать? – Оксана посмотрела на мать, будто та была автоматом с готовой едой.
– Мы же только что обедали. – Нина не успела натянуть маску все принимающей осознанной матери.
– Мне уши заложило. – Оксанка раскрыла рот, глотнула пустого непитательного воздуха. – Жвачку мы не покупали, так что мне остается делать?
– Зевать? – предположила Нина, опять неправильно.
– Сама зевай! – Булочка выдернула пачку рогаликов из бардачка и саданула со всей своей дури кулаком по пластиковой крышке.
– Что такое?
– Говори! Я же знаю, что ты думаешь…
Булочка зажала зубами уголок пачки, дернула головой, и в Нину мелкой дробью выстрелили крошки с корицей.
– Аккуратнее, пожалуйста.
– Ну да, аккуратно! – Оксана сорвалась на крик. – Я же не виновата, что меня мамочка родила с куриной костью вместо левой руки? Ну, извини, что открываю пачку зубами, как псина. Мамуля ведь не поможет, не хочет, чтобы я лишний раз ела мучное и сладкое.
– Я ничего такого не говорила, не выдумывай!
– Если ты не произносишь все это вслух, не значит, что я это не слышу.
– Булочка, ты о чем? – Нина почувствовала, что теряет контроль и над собой, и над машиной.
– Ты все время кричишь: «Хватит жрать!» Ты кричишь это за завтраком, за обедом и за ужином. Ты кричишь это, даже когда я ничего не ем. Просто видишь меня и мысленно орешь. Когда я была маленькой инвалидкой с протезом, я тебе больше нравилась, да? Толстуху с усохшей культей сложно любить, я понимаю. Твоя бы воля, ты бы меня в интернат какой-нибудь сдала с глаз долой.
– Как я сразу не догадалась, у тебя ПМС, да?
Нина вплыла в состояние, которое бывает, когда уже много чего натворил, но еще не можешь остановиться, потому что как только это сделаешь – придется признать, что произошло, и решать проблему, а пока главное не тормозить, не думать.
– А по-твоему, после месячных у меня отрастет рука и исчезнет лишний вес? – огрызнулась Оксанка.
– Не хами матери. – Нина ощутила, как заполыхали щеки.
А Оксанка как будто обрадовалась. Ее заплывшие глазки заблестели, она торжествующе вскинула культю, мотнулся пустой зашитый рукав.
– А знаешь, ты права, ты плохая мать.
В лицо Нине шмякнулся пакет с рогаликами. От неожиданности она зажмурилась. Ей вдруг показалось, что это все пространство сна. Не может Оксанка читать ее мысли, не может. И эта дорога не может быть такой бесконечно извилистой, и разве облака… разве они бывают густыми, как подтаявшие снеговики?
Вот сейчас надо остановиться, самое время, идеальный момент. Нина хотела прижаться к скале и плавно докатиться до ближайшей смотровой площадки, чтобы там перевести дух, успокоиться. Но «Жук» теперь не слушался, будто и правда гигантский мальчишка, спрятавшийся за мутной, как тень, лесистой вершиной, беспорядочно жмет на кнопки пульта управления. Машинку крутануло раз, крутануло два, занесло. Передний бампер сшиб ограждения, заставив Нину клацнуть зубами, и левое колесо зависло над белой пеленой. Потянуло внизу живота, как бывает при просмотре роликов про прыжки с парашютом или про падения с высоты. Вот и они с дочкой сейчас будто зависли в воздухе. Глухая тишина. Только внутри «Жука» что-то тоненько скрежещет. Машинка как будто жалуется, а мгла смыкается над ней, и в ушах шуршат пузыри.
Булочка тряхнула головой, точно проснулась. Стиснула в кулаке недоеденный рогалик.
– Оксана, не шевелись… – Нина перешла на шепот, будто и голос имел вес.
– Мам, я не хочу! – пронзительно взвизгнула Оксанка.
– И я не хочу. – Нина осторожно наклонилась вправо, прижав локтем пустой рукав Оксанкиного свитера.
– А если мы упадем, вдруг мне зажует там ногу?
Или машина взорвется, как в фильмах…
– Не взорвется.
– Да откуда ты знаешь! При папе ты за руль-то садилась – по пальцам моей единственной руки можно пересчитать, ты и ездить разучилась совсем.
Оксанка криво ухмыльнулась и сразу задохнулась от страха: машинка качнулась, точно ее, как лодочку, спустили на молочно-белую воду.
– У тебя вообще нет совести? – Слезы обожгли глаза, и на один блаженный миг мир затуманился.
– Есть, но недоразвитая, мамочка, как и эта кочерыжка! – Оксанка вытянула пустой рукав из-под матери. – Я уродина, я больше не хочу это выносить. Лучше умереть.
– А обо мне ты подумала? – прошипела Нина. – Где твой телефон?
Булочка беспомощно опустила глаза. Нина поняла, что мобильник выскользнул и уехал под сиденье.
– Достать?
– Нет, я дотянусь.
Нина скосилась на окно, пытаясь оценить все риски. Густой туман и лишь одна прореха, в которой видно хоть что-то. Словно старый уже не белый, почти серый пододеяльник, из середины которого ромбиком торчит узорчатое одеяло. Далеко внизу белая речушка кипит среди черных камней. Долго ли лететь до нее, сколько кувырков сделает «Жучок», сколько раз ударится о скалы, будет ли боль обжигающей, и каково это – знать, что конец через несколько секунд.
Медленно и осторожно, как если бы шла по канату, Нина оттянула ремень безопасности, наклонилась к дочери, протолкнула пальцы под кресло, почувствовала подушечками пластик, потянула плавно. Наконец телефон в руке, распрямилась, поймала собственное отражение в зеркале: бледная, как пелена за окном, взглянула на Оксанку – такая же. Что толку от мобильника, если нет сети.
– Нас найдут. Машину зафиксировали в журнале, они отслеживают, сколько приехало, сколько уехало, – успокаивала Нина себя и дочь. – Вопрос времени. Надо просто подождать.
– А времени у нас вагон!
Оксана всхлипнула, дернулась, и «Жучок» тут же отреагировал, точно в настоящего полудохлого жука ткнули булавкой. Мир опять накренился. Теперь уже оба передних колеса покачивались над пропастью.
– Может мне перелезть назад? – едва слышно прошептала Оксанка.
– Слишком опасно, мы упадем раньше.
Оксанка криво ухмыльнулась.
– Может, папа нас к себе забирает. Ну, хотя бы попали на концерт.
– Милая, нас спасут. И все будет хорошо.
«Или не спасут…» – прошептал какой-то незнакомый внутренний голос. Это приговор? Если погибать, если остаются считаные минуты, Нина хотела бы вспомнить теплые деньки на море: они с Андреем молодые и здоровые, без конца целуются, передают с рук на руки тяжеленькую Булочку. Воспоминания послушно приплыли, но показывали Нине не пляж, не морскую гладь, а маленький протез, точно Оксанке пришили руку от какого-нибудь жуткого экспоната музея средневековых кукол. Вдруг, перебивая давнее теплое перед глазами, задрожал образ пятнадцатилетней Оксанки, как она, заброшенная, сидит в окружении последних опустошенных упаковок снеков. Взгляд тяжелый, жесткий. Он выражает не боль и не злобу – разочарование. Раньше Нина бесилась, кричала, вдалбливала дочери, что на мать так смотреть нельзя. На подружек можно! На нее – никогда. И только сейчас, удерживая в памяти мутную картинку, она заметила, какая Оксанка еще юная. Ребенок в теле, которое он не выбирал.
Нине, всем позвоночником ощущавшей шаткое равновесие машинки и пропасти, вдруг захотелось погладить Булочку по голове, заправить за ухо слабенькую прядь. Но она не решилась даже приподнять руку, все еще сжимавшую бесполезный руль. Сколько они так сидят? Сколько вообще можно это выдержать.
Все тело занемело, подвижными остались только глазные яблоки. Оксанка, ненаглядная дочка, сидит, крепко зажмурившись. По ее лицу блуждает странная улыбка. А снег все густеет, спускается косо, вот уже скала, за которой поворот проступает в пелене, будто неясная тень. А за поворотом, который Нина не проехала, не сумела, не смогла, спасение – смотровая площадка, а на этой площадке нарядный магазинчик, и люди, и кафе с теплыми пирожками. «Жучок» уже весь белый, почти слившийся с этим последним видимым миром, тихо-тихо застонал.
И вдруг из-за поворота, из-за скалы, ударили фары, и снег в их лучах сделался золотым.
Тамерлан Гаджиев
Родился в Москве. Стихи и проза появлялись на страницах журналов «Новый мир», «Волга», «Дарьял», ROAR и «Дискурс». Выпущенный в 2023 году в издательстве «Эксмо» роман «Синефилия» был номинирован на премию «Лицей» для молодых авторов. Предыдущая публикация в журнале «Юность» – ноябрь 2024 года.
Алекс
– Вот такая красивая история, дорогуша, – закончил он.
– Ты никогда не называл меня дорогушей.
– Тебе не нравится?
– Не знаю. – Лена приподнялась на диване. – Это прозвучало… как-то неестественно.
– Что ты этим хочешь сказать? Поясни!
– Я не хотела тебя обидеть.
– Меня трудно обидеть. Но ты права, я прозвучал неестественно. Извини, я просто хотел добавить оригинальности. Помню, в прошлый раз ты просила, чтобы я был оригинальнее.
– Оригинален не на словах, а в поступках.
– Хорошо. Я тебя понял.
Через пару секунд на Ленин телефон пришло уведомление – скоро прибудет курьер с цветами. С ее счета снялись десять тысяч рублей.
– Спасибо, конечно, но я не хотела цветов.
– Да, но ты хотела поступок. Вот же он.
– Цветы – это не поступок.
– Как ты могла заметить, мои возможности слегка ограниченны.
«Надо бы переписать алгоритм самоиронии», – подумала Лена. Она прошла на кухню. Холодильник был полон – Алекс регулярно мониторил наличие продуктов, и, если чего-то из базового списка не хватало, он сразу же оформлял доставку из ближайшего супермаркета. Лена давно не ходила по магазинам.
– Хочу чего-то особенного. – Лена сняла с вешалки шопер.
Продуктовый был пуст. Кассирша уставилась в телефон: смотрела реалити-шоу. С потолка свисала голограмма, изображавшая фрукты, овощи, хлеб, сладости – весь ассортимент магазина. Лена прошла в отдел сладостей. Хотелось всего и сразу, но одновременно не хотелось ничего. Так бывает. Лена чувствовала себя потерянной. Опустошенной. Сегодня она скучала по Саше сильнее, чем раньше.
Подруги говорили, что жизнь продолжается. Она готовила ужин, каталась на велосипеде, смотрела сериалы – но в одиночестве. Она пробовала подключать к просмотрам сериала Алекса, но тот постоянно вставлял киноведческие комментарии. Лену это раздражало.
– Почему бы тебе просто его не вырубить? В чем проблема? – спрашивала Лену психолог.
– Это все-таки мой муж, – отвечала Лена, понимая, как глупо звучат ее слова.
– Нет. Это написанная мужем программа. Причем, судя по твоим рассказам, программа нуждается в доработке.
Лена соглашалась. Порой ей самой хотелось вырубить Алекса. Но внутренний голос говорил, что этот шаг оскорбит память покойного мужа. Она ошибалась, называя Алекса своим мужем. Алекс – это их с Сашей дитя.
– Ты без продуктов, – заметил Алекс, когда она вернулась.
– А ты, как всегда, проницателен.
Алекс включил музыку – Брамс, «Третья симфония». На первое свидание Саша повел ее в консерваторию. Поначалу ей не понравилось, что Саша взял билеты почти на последний ряд. Но он сказал, что так лучше: ничего не отвлекает от главного, от музыки.
– Музыка – это самое важное в жизни, – говорил он. Он про многое так говорил: еду, спорт, любовь и даже работу.
Когда они познакомились, по интернету гулял мем: найди айтишника, переезжай с ним в Тбилиси и снимай рилсы – будет тебе счастье. В Тбилиси они не переехали, рилсы Лена никогда не снимала. Зато нашла программиста.
– За искусственным интеллектом будущее! – рассказывал он на том первом свидании.
– А я слышала, что из-за него многие лишатся работы.
– Нет, это все бредни, – возражал Саша. – Развитие искусственного интеллекта приведет к развитию технологий – следовательно, появятся новые профессии.
Саша верил, что благодаря искусственному интеллекту человечество покорит космос. Лена считала, что для начала хорошо бы наладить жизнь на Земле. Есть столько неизлечимых болезней.
Диагноз Саше поставили в июле. Рак простаты. Покинув больницу, они три часа молча просидели на лавочке в Грачевском парке, и Саша все щурился от солнца. Было людно. Мимо них пробегали потные спортсмены в разноцветных лосинах, небрежно одетые собачники и дети. Много детей. Они кидались друг в друга песком, задавали взрослым бессмысленные, только им понятные вопросы. При виде них Лена вспомнила, как, узнав, что они с Сашей не смогут иметь детей, они так же отправились в Грачевский парк и так же всю прогулку молчали.
Дома Лена заварила чай, а Саша включил документалку про освоение космоса. Они уснули на диване. Лена проснулась рано, в пять утра. Но солнце уже встало. Лена отворила окно. В комнату проник шум пробудившегося мегаполиса: гудели моторы «газелей», развозивших продукты по супермаркетам, хлопали металлические двери подъездов, а где-то вдалеке пролетел самолет. Лена пошла в душ.
– Доброе утро, – сказал Алекс, когда она выбралась из ванной. – Ты сегодня проснулась раньше будильника. Мне перенастроить его на это время?
– Нет.
– Правильно. Согласно последним анализам, твоему организму необходимо спать как минимум семь часов. Ты спишь в среднем около шести с половиной. Иногда просыпаешься, чтобы выпить воду, но это я в расчет не беру.
