Иволга

Эйден всё ещё что-то говорил. Глупый мальчишка, он же ничего не слышит. Бесполезная суета. Человечишка.

Лорд набросил себе на шею руку Талиаса. Рывком встал, поднимая. Поволок куда-то. Талиас отстранённо заметил, что даже пытается ему помогать, слабо переставляя ноги.

Ещё одно пятно-лицо. Мелкое, круглое, с этим уродливым следом от ожога на щеке. Равена. Машет руками перед глазами, рот открывается и закрывается.

Эти люди так любят болтать.

Женщина взяла его под другую руку и вместе с Эйденом повела его прочь. Дуб становился всё дальше. С каждым шагом боль нехотя, огрызаясь, отступала. Возвращались звуки — шаги, шумное дыхание лорда и наёмницы, шорох одежды. И вместе с ними наваливалась тяжелейшая усталость.

Земля вдруг сменилась грубыми скрипучими досками. В нос ударил запах пыли и горящих поленьев. Мир перед глазами полуэльфа сузился до одной нечёткой детали — расшитого золотом воротника на кафтане Эйдена, за который он цеплялся слабеющими пальцами. А потом тьма накрыла его тяжёлым, душным одеялом.

Последним, что полуэльф услышал, были слова:

— Потерпи, дружище, ещё чуть-чуть

Это сказал Эйден.

Глава двенадцатая

В маленькой крестьянской хате было натоплено до духоты. Огонь в очаге весело плясал, бросая тени на побеленные стены и облизывая дно чугунного котелка. Вода закипела, забурлила. Пузыри лопались, летели в огонь, тот недовольно шипел и вздрагивал.

— Уже кипит? — Равена влетела в избу взлохмаченная, раскрасневшаяся после бега. В руках она держала корзинку, доверху набитую какими-то травами, кореньями и порошками. Не дожидаясь ответа, она подошла к очагу, водрузила корзину на скамью и, что-то бурча под нос, стала один за другим доставать ароматные пучки и бросать в воду. Затем порылась на полках, нашла половник, начала медленно помешивать отвар.

Совсем скоро хата наполнилась ароматами перечной мяты, терпкого толчёного ореха и чего-то сладко-пряного, похожего на сушёную золотую лозу.

Равена бросила в котелок последнюю горсть тёмно-бордовых корешков.

— Вот только попробуй после этого варева не встать на ноги, листоухий, — проворчала она, глядя на лежащего в углу Талиаса. Тот даже не пошевелился. — Я тебе с ним клизму сделаю, клянусь Всесущим!

Радмир хмыкнул в бороду, не отвлекаясь от своего занятия — в огромных руках снова мелькал крохотный нож и деревяшка. Эйден, сидевший на скамье у стены, слабо улыбнулся. За грубыми шутками наемницы скрывалась искренняя, почти сестринская тревога.

Он принюхался.

— Медвежий корень и золотая лоза? — поинтересовался молодой лорд, наблюдая, как вода в котелке приобретает густой, чайный оттенок. — Сильный тоник. Учащает сердцебиение и разгоняет кровь.

— Так наш лорд разбирается в корешках, — протянула Равена, ещё раз помешала варево и сняла котелок с огня. — Будешь? На вкус как конская моча, зато мёртвого поднимет. Тебе бы не помешало. Выглядишь так, будто сам с Лесом целовался.

Эйден, подумав, кивнул. Он чувствовал себя ровно так, как сказала Равена — опустошённым и обессиленным. Но если физически он был вымотан, то мозг лихорадочно перебирал последние события, пытаясь найти решение головоломки священного дуба.

Он знал, что не уснёт. По крайней мере, пока не упорядочит этот хаос.

Равена сунула ему в руки деревянную кружку, доверху наполненную янтарным чаем.

— Осторожнее, не обожгись, — сказала она. Водрузила другую кружку перед Радмиром и с ещё одной направилась к Талиасу, села возле него, поставила отвар в стороне.

Полуэльф не приходил в себя уже больше часа. Метки на его лице перестали светиться после того события на холме. Но они потемнели, обзавелись отростками-корнями, разрастающимися в разные стороны. Ничего хорошего от этого ждать не приходилось.

Эйден задержал взгляд на лице Талиаса. В который раз за последний час? Третий, четвёртый? Он надеялся увидеть хотя бы след румянца на щеках полуэльфа, но тот всё ещё был бледен, хотя уже не казался таким мертвенно-белым, как тогда, на холме.

Он поднёс кружку к губам. Лицо обдало горячим паром, в ноздри ударил целый букет ароматов — вполне себе даже приятных. Эйден сделал глубокий вдох, закрыл глаза. Прильнул губами к краю кружки, осторожно отпил. Скривился. Это была дикая смесь: тягучая, как смола, одновременно кислая, горькая и вяжущая, жгучая и в то же время охлаждающая.

— В сортах конской мочи я не разбираюсь, — Эйден с трудом проглотил варево, отставил чашку в сторону. — Но беру свои слова насчёт твоего самогона обратно: этот отвар гораздо отвратительнее.

— Зато действенный, — Равена хмыкнула. — Сейчас глаза на лоб полезут, и ты поймёшь, о чём я. Радмир, помоги приподнять Талиаса.

Северянин положил на стол нож и деревянный болванчик. Грузно встал, в два глотка осушил свою чашку — и даже не поморщился, — направился к полуэльфу. Эйден вытянул шею, разглядывая плоды трудов хьёрда: на столе лежала миниатюрная и весьма искусно исполненная птичка. Радмир уже закончил саму фигурку и приступил к резьбе, тонко очерчивая каждое пёрышко.

— Осторожно, держи голову, — суетилась Равена. — Да, так. Повыше. Ага. Нежнее, ты ж не мешок с картошкой ворочаешь!

Радмир аккуратно приподнял Талиаса, прислонил к стене, подложив огромную ладонь ему под затылок.

— Так, ваше полуэльфийское высочество, давай-ка обратно в мир живых, — проворчала Равена.

Она похлопала Талиаса по щеке, растёрла ему грудину костяшками пальцев. Полуэльф едва заметно поморщился.

— Ага, вот и славно. Радмир, держи ровнее.

Она коснулась ложкой его нижней губы, дала стечь в рот нескольким горячим каплям. Талиас дёрнулся, закашлялся, попытался отвернуться.

— Живой, мох тебя забери, — с облегчением буркнула Равена. — Раз сопротивляться силы есть, значит, и глотать сможешь.

Следующую ложку она поднесла медленнее, выждала, пока он сам судорожно сглотнёт.

Эйден незаметно выдохнул. Он переживал за Талиаса и в чём-то ощущал свою вину за то, что случилось. Всего день в пути, а полуэльф уже дважды пострадал из-за него. Высокомерный прагматик внутри молодого лорда шептал, что наёмник получает деньги за такой риск. Но простая человеческая эмпатия брала верх, оставляя на сердце лёгкую горечь.

Нельзя, чтобы всё это было зря. Там, у дуба, Талиас сказал, что дерево живое. Что тьма ещё не захватила его. Значит, шанс на спасение есть, нужно им воспользоваться.

Эйден перевёл взгляд с наёмников на свою кружку с отваром. Обречённо вздохнул. Набрал в грудь воздуха и быстро выпил. Со стуком отставил кружку в сторону, шумно выдохнул.

Отвар подействовал почти мгновенно. Сердце с силой ударилось о рёбра, по венам прокатился жар. Туман в голове резко рассеялся, уступая место звенящей? даже болезненной ясности.

Тело вдруг наполнилось силой — плечи расправились, дыхание стало глубже. Эйден шумно втянул воздух. Улыбнулся. Ошеломительный эффект!

За работу. Нужно найти решение до того, как действие этого чудо-зелья закончится.

Эйден осмотрелся. Взгляд упал на белую стену. Идеально. Он упёрся руками в стол, надавил, отодвигая его в сторону — тяжёлые дубовые ножки ответили протяжным, пробирающим, скрежетом. Деревянная птичка и ножик на столешнице покачнулись.

— Вот это нашего лорда таращит, — удивлённо протянула Равена.

— А мою кровь этим сеном не разгонишь. Только спать сильнее тянет, — Радмир потянулся, громко хрустнув суставами, спрятал зевок тыльной стороной ладони.

— Да ты себя-то видал? Тебе в три раза больше этой дряни надо выпить, чем нашему рыжему задохлику, — Равена хмыкнула. — Вали, спи. Я подежурю.

— Ты права. — Радмир благодарно кивнул. — Ночи — сон, рассвету — разум.

Крякнув, он поднялся на ноги, сгрёб рукой свою поделку и нож и, тяжело ступая от усталости, направился к свободному тюфяку, постеленному прямо напротив входной двери — чтобы быть первым, кого встретят незваные гости, реши они заявиться в дом. Ещё какое-то время он возился там, устраиваясь, а потом шумно засопел, засыпая.

Эйден как будто не обращал на них внимания. Он сдвинул в сторону несколько обугленных деревяшек в очаге, схватил один из горячих угольков и, с шипением перекидывая его из ладони в ладонь, направился к стене. Ему не терпелось перенести вспыхнувшие яркими красками мысли из головы на свой импровизированный холст. Сегодня он найдёт решение загадки древнего дуба.

Пальцы с силой прижали уголь к стене так, что его кончик с тихим щелчком отломился и упал под ноги. Но Эйден не придал этому значения: его всецело поглотили идеи. Широкими жестами, скрипя углём по неровной стене, он чертил линии. Соединял их, переплетал, пока к потолку не протянул широкие ветви могучий дуб.

Эйден отошёл на пару шагов, глядя на своё творение. Исписанный кусочек угля упал под ноги. Перепачканные чернотой пальцы задумчиво потёрли подбородок, оставив след на коже и рыжей однодневной щетине.

Молодой лорд кивнул. Вернулся к очагу, выудил очередной, уже остывший уголёк, вернулся к рисунку. И стал стремительно что-то писать.

Равена вытянула шею, рассматривая строчки, написанные ровным почерком — слишком простым для знатного лорда и в самый раз для сосредоточенного учёного:

Янтарный порох. Жар. Глина. Щёлок. Спирт?

Он снова отступил, посмотрел на записи, прокручивая в пальцах уголёк. Правая нога лорда-учёного отстукивала дробь по деревянному полу.

— Угомони этого дятла, — недовольно проворчал Талиас, приоткрыв глаза. — Он будто на голове у меня пляшет.

— Тшшш, — Равена приложила палец к губам и перешла на шёпот. — Перед нами удивительное явление: человек рассуждающий.

Стук прекратился — Эйден замер, так и оставив правую ногу на пятке. Затем перенёс вес на пальцы, шагнув вперёд. Забормотал:

— Если температура горения пороха вдвое выше... кора дуба не выдержит... как создать прослойку? Разница теплопроводности...

Снова что-то начал писать — какие-то странные символы, цифры, буквы. Равена наблюдала за ним, подперев подбородок локтем. Талиас же, протяжно вздохнув, сполз по стене на соломенную подушку, подтянул одеяло повыше и закрыл глаза — сил на то, чтобы смотреть это шоу, у него не было.

Отвар будоражил мысли и разгонял кровь. Стало нечем дышать, спина взмокла. Эйден рывком расстегнул ворот кафтана, перепачкав дорогую ткань углём.

— Интересно, все учёные такие неряхи или это нам повезло? — протянула Равена. Но молодой лорд её не слышал. Он шагнул почти вплотную к стене и размашисто, резко, будто с раздражением, начал один за один вычёркивать свои формулы.

— Янтарный огонь, — бормотал он. — Слишком высокая температура. Не годится. Взрыв? Уничтожит дерево. Рубка? Погубит жизни. Как в длинном доме. Не сходится. Что-то не сходится. Где же...

Действие отвара стало слабеть. Усталость свинцовым грузом навалилась на плечи — казалось, она давит вдвойне сильнее, чем раньше. В голове перепутались формулы и мысли. Нет, не время, ещё не время.

Эйден быстро помотал головой. На чём он остановился? Никак не вспомнить.

Он потёр переносицу, закрыл глаза. И остался так стоять, не в силах разомкнуть ресницы и закончить начатое.

— Эй, приятель, — Равена тихо подошла, коснулась локтя. Эйден вздрогнул, быстро заморгал, обернулся. — Ложился бы ты спать. Еле на ногах стоишь.

— Не могу, я должен...

— Ты уже сделал всё, что мог. — Равена покачала головой. — Если ты не выспишься, завтра от тебя толку не будет. И дереву ты не поможешь. И вот это вот всё, — она указала сначала на Талиаса, потом на рисунки на стене, — было зря. Давай, не упрямься.

Эйден хотел было возразить, но не смог выдавить и слова — не только тело, но и собственный язык перестал ему повиноваться. Наконец, он едва заметно кивнул. Равена неожиданно мягко, почти по-матерински, улыбнулась.

— Вот и правильно, хороший мальчик. Идём, я тебя уложу.

Эйден смутно запомнил, как женщина вела его к его матрасу, чуть в стороне от очага, как помогла ему лечь. Как грубым рукавом отёрла сажу на носу и подбородке. Как укрыла одеялом.

— Спи, лорд, — услышал он её слова будто издалека. — Завтра будет сложный день.

***

Маленькое тело. Хрупкое. Тесное. Почему все люди такие неудобные? И их жизненная сила — всё равно что капля росы на траве: не хватит даже приглушить вечную жажду.

Тонкие как ивовые прутики женские ножки с трудом поднимаются по холму. Мышцы уже окаменели от долгого подъёма, но нельзя бросать это тело здесь, когда цель так близко.

Взгляд на вершину холма. Там, печально шурша золотыми листьями, стоит исполин. Идол, которому поклоняются глупые люди. И часть Вечного Леса. Та часть, что полнится первородной Силой.

Оболочка вдруг заваливается, неловко упираясь в землю слабыми ручонками. Под кожей на правой щиколотке что-то влажно и сухо хрустит — сустав не выдержал. Бесполезная, никчемная опора. И почему люди сделаны из такого хрупкого материала? Так легко сломать...

Подъём становится легче. Исполин — древний Дуб, почти такой же древний как сам Лес, — угрожающе гудит, размахивая ветвями. Знает, что за Сила пришла к нему. И знает, что конец его близок и неотвратим.

— Не подходи, — слышится его низкий басистый шёпот. Оболочка плотоядно улыбается — слишком широко и неестественно для живого человека.

Из груди вырываются хрипы, ноги дрожат. Это тело уже исчерпало себя. И оно больше не в силах держать Его.

— Анни, наконец-то! — позади раздаётся голос. — Мы вас потеряли!

Кто это?

Неловкий, на пределе сил, поворот головы. Перед глазами — женщина. Волосы тронуты серебром, кожа тонкая, сморщенная, как вялое яблоко. Но от неё исходит сила — как отголосок Леса. На груди, там, где сердце, едва светится золотистый узор, похожий на резной лист. Дуб выбрал себе Поцелованную? Человека? Ха. Какой в этом толк?

— Анни? — женщина наклоняет голову, в карих глазах вспыхивает тревога. Она что-то видит. Чувствует. Нахмурилась. Шагнула вперёд. Протянула руку. Касается. Тело вздрагивает, от пят до макушки словно проходит электрический разряд — так чувствует себя дерево, когда в него попадает молния.

Эта сила, она Ему знакома. Первородная. Как у Его Слышащей. Только светлая, как ясное летнее утро.

Хочется. Хочется её.

Сбросить этот ненужный корсет. Дотянуться, проникнуть в жрицу. Выпить.

Кожа вдруг кажется невыносимо тугой. Рёбра — как тесная, душная клетка, которая мешает распрямиться.

Но ростки всегда находят путь в земле.

Влажный хруст разрываемой плоти наполняет пространство. Сосуд открывает рот в немом крике — голос был первым, что Он забрал. Позвоночник резко выгибается назад, тело швыряет на спину. Руки тянутся перед собой, судорожно скрючив пальцы в тщетной попытке удержать рвущуюся изнутри мощь.

С сухим треском хребет ломается ровно по центру. Свобода.

Вздувшиеся вены на шее девицы лопаются, брызгая густой тёмной смолой. Из-под ключиц, разрывая тонкую бледную кожу, с чавканьем вырываются гибкие, покрытые шипами ветви. Нижняя челюсть с отвратительно-сладостным хрустом распахивается шире человеческих пределов, разрывая щёки — и из гортани взвивается ввысь толстая, пульсирующая лоза.

Долгожданное цветение. Свобода. Триумф.

Жрица что-то кричит, выставляет вперёд руки. Кончики пальцев вспыхивают золотым сиянием. Обжигающим даже на расстоянии. Дуб поделился с ней силой. Но в этой смертной оболочке той силы — капля.

Старуха встаёт между ним и дубом. Какая прелесть — она жертвует собой ради своего господина. Не волнуйся. Я возьму вас обоих.

Он засмеялся. Но смех этот не был рождён человеческим горлом — это был скрежет ветвей, взвившихся ввысь из разорванной в клочья человеческой оболочки.

Длинная ветвь — гибкая, как у ивы, — броском разъярённой змеи бьёт вперёд. Плетью обвивается вокруг тонкой шеи Жрицы, вскидывает вверх. Женщина вцепляется в Него сухими пальцами, пытается вдохнуть, широко раскрыв рот и выкатив глаза.

Этот ужас на её лице. Как он прекрасен. Бойся. Твой страх делает тебя только желаннее.

Глаза начинают закатываться. Нет, не спеши. Твоё сердце нужно мне живым.

Он ослабляет хват. Жрица делает вдох. И в следующий миг под золотистый узор на её груди входит острый шип, с игривой лёгкостью проламывая грудную клетку, словно картон.

Старуха не кричит. Она умирает мгновенно, безвольно повиснув на древесном шипе.

Тепло. Горячо. И вкусно.

Он бьётся в экстазе, ощущая, как замедляется биение её сердца, насаженного на лозу. Её светлая магия, пряная, хмельная, перетекает в него. Кровь жрицы вязкими ручьями стекает по корням, густо покрывая землю.

Ещё. Нужно больше.

Ошмётки того, что было телом Анни, становятся просто никчёмным мусором. Его цель дальше. Исполин.

Дуб гудит всё громче, листья источают слепящий, обжигающий свет. Его кора кажется неприступной бронёй. Но у любого доспеха есть изъян.

Его корни жадно ощупывают гиганта. Вот оголённый корень. Здесь — глубокая борозда от старого топора. Вот оно!

Он вливается в эту трещину. Дуб кричит как раненая птица — громко, пронзительно. Но никто его не услышит — его Слышащая выпита до дна.

Светлая древесина отвечает на вторжение горячим терпким соком. Тот прожигает борозды в Его чёрных корнях. Лес плотоядно хохочет. Он ждал. Борозды в раненых корнях наполняются мутной слизью. Пузырясь, будто вскипая, она въедается в ткани Вечного Дуба, заставляет того содрогаться в конвульсиях.

Лес ввинчивается в размягчённую древесину. Слизь густеет, кровавой коркой запирает места, где вошли корни, образуя огромные, пульсирующие чёрные наросты. Узлы.

Дуб кричит. Но в крике этом нет больше и капли боли. Лишь ярость раненого зверя. Он всё ещё силён. Но скоро, совсем скоро, он сдастся. И больше на этой кроне никогда не распустится листва.

***

Эйден распахнул глаза, судорожно хватая ртом воздух. Потолок тёмным пятном кружился над ним. Из груди вырывалось хриплое дыхание. В желудке поселилась голодная тошнота, граничащая с горечью. Во рту — металлический привкус крови, смешанный с чем-то омерзительно-кислым.

Ему приснился кошмар. И в этом сне он был самим Лесом — тем, что превратил в марионеток тех солдат, что пророс из той повозки и убил ту маленькую девочку. Жестоким. Озлобленным. Беспощадным.

Но хуже всего было то, что Эйден во сне испытывал удовольствие, граничащее с экстазом. В голове мелькали сцены — разрываемая плоть Анни, жрица в удушающих объятиях лозы, её сердце, медленно бьющееся на кончике острого шипа, дуб, кричащий от боли и бессильной ярости. Он наслаждался этим во сне.

А сейчас он стал сам себе омерзителен.

Мозг продолжал лихорадочно перематывать кошмар. Эйден пытался найти смысл. Но стоило ли искать его в жестокости?

Перед мысленным взором вдруг в яркой вспышке возникла финальная сцена. Вот оно! Эти узлы. Под этой коркой пульсирует чёрное сердце Леса. И там — его слабое место.

В голове резко прояснилось. Он сел, уставился на свой рисунок на стене.

— Понял. Я понял, — едва шевельнув губами, прошептал Эйден. Он скинул одеяло, через бок встал. Деревянный пол встретил его холодом: за ночь очаг погас, и осенний ветер быстро выдул из домика тепло. Босиком, шипя от прикосновения к остывшим доскам, пробежал к очагу. Так, кремень, кресало. Высечь искру. Зажечь огонь. Нужен свет.

От очага снова повеяло теплом. Эйден удовлетворённо кивнул, повернулся к стене, на которой чернели чертежи. Окинул взглядом. Нашёл. Вот, где ошибка. В руке снова оказался уголёк, и Эйден-учёный принялся править формулы.

— Ух, мох тебе в задницу! — Равена возникла за его левым плечом. — Вот так в нужник ночью встанешь, а тут такое зрелище: лорд лунатит

— О, Равена, я вовсе не сплю, — шёпотом ответил Эйден, восхищённо разглядывая своё творение. — Я нашёл решение.

Наёмница уставилась на стену. Она видела только какие-то каракули вокруг кривовато нарисованного дерева.

— Аааа, — протянула она, делая вид, что всё поняла. — Ну, ты молодец! А теперь давай спать. До рассвета ещё часа три, не меньше.

Эйден покачал головой. Он знал, что уснуть не сможет. Не столько из-за научного возбуждения, сколько из-за страха, что кошмар вернётся. Что-то Равена увидела в его глазах. Она сощурилась, разглядывая его лицо. Взгляд остановился на тенях под глазами, прикушенной до крови губе.

— Так это ты стонал во сне, — вынесла она вердикт. — Что, кошмары?

— Да, — Эйден потёр переносицу. — Лес играет со мной.

— И часто тебе такое снится?

Эйден криво улыбнулся:

— Каждую ночь, — он отвернулся. — Но это сейчас неважно.

— Ну это как сказать, — Равена почесала затылок. — От такого крыша едет. А ты ж учёный, тебе нельзя. Утрать ты разум, что останется, кроме красивых глаз?

— Поэтому я должен успеть закончить начатое до того, как сойду с ума, — Эйден снова посмотрел на стену. — И первый результат я получу уже утром.

— До утра ещё дожить надо, — нахмурилась наёмница. — И если ты сейчас не ляжешь, завтра будешь шататься не хуже деревенского пьянчуги после попойки.

Она потянулась к сумке, висящей на скамье, выудила знакомую кожаную флягу.

— Давай. Пару глотков моей микстуры. Вырубит без снов, обещаю.

Эйден отрицательно помотал головой.

— Нет. Алкоголь притупляет разум. Завтра мне нужна идеальная концентрация. Если я ошибусь с пропорциями янтарного пороха, мы все взлетим на воздух вместе с Дубом.

Равена закатила глаза. Ох уж эти благородные учёные! Но, мох его дери, рыжий прав.

— Ладно, трезвенник, мне больше достанется, — Равена сунула флягу обратно в сумку. — Ща, есть идея.

Она встала, шумно шаркая, дошла до корзины, брошенной в дальнем углу хаты. Порылась там. Нашла какой-то корень, поднесла к носу, понюхала, скривилась. Отбросила в сторону, что-то проворчала. Продолжила копаться. Эйден с любопытством следил за ней.

— Вот оно! — она тихо вскрикнула на радостях, подняв над головой кривой тонкий корешок.

Талиас нервно заворочался на своём тюфяке и шумно, показательно, вздохнул. Равена бросила на него быстрый взгляд и виновато прикусила губу.

— Нашла, — Равена перешла на шёпот, сунула корешок в руки Эйдена. — На, жуй.

— Это что? — так же шёпотом спросил Эйден. Он понюхал корешок — тот пах сырой землёй.

— Лунный корень. Выменяла у травницы, когда для ушастого травки на снадобье собирала. Рассудок твой драгоценный не замутит, но сердце успокоит. Снов от него не бывает — ни хороших, ни плохих. Просто пустота до самого рассвета. Жуй, лорд. — Равена выразительно посмотрела на него. — Иначе я сама тебе его в глотку затолкаю.

Эйден снова взглянул на корешок. Затем на Равену — в её глазах читалась ультимативная забота. Он вздохнул, закинул корень в рот. И тут же чуть не выплюнул — горько! Рот наполнился слюной, будто это могло помочь смыть этот ужасный вкус.

— У тебя в арсенале хоть что-то приятное есть? — сказал он, когда с трудом прожевал и проглотил корешок. Равена ухмыльнулась.

— Есть, но ты же у нас не пьёшь, — она ему подмигнула. — Молодец! Вот, на, запей водичкой и на боковую.

Эйден благодарно принял ковш с водой, осушил его до дна. Вернулся на свой тюфяк. И действительно, едва он лёг, как тяжесть в груди начала отпускать, а мысли о щупальцах Леса растворились в мягком, сером тумане без сновидений.

Примечания

1

Как скажешь (эльф.)

2

Как скажешь (эльф.)

3

Как скажешь (эльф.)

4

Как скажешь (эльф.)

5

Как скажешь (эльф.)

6

Как скажешь (эльф.)

7

Как скажешь (эльф.)

8

Как скажешь (эльф.)

9

Как скажешь (эльф.)