Пленники тёмного мира 01 - Зов потерянных

Перешагнул порог. Закрыл за собой дверь.

В опустевшей квартире поднялась пыль — вспыхнула золотом в солнечном луче, закружилась медленно и невесомо, как прощальный танец. И осела. Тишина. Покой. Потушенные свечи.

Глава 3: Пространство тишины

— Эй…

Голос — тихий, почти невесомый — просочился в темноту, как дым сквозь щель. Настя не поняла, слышит она его или чувствует.

Тишина. Мрак стал гуще, плотнее, словно придвинулся ближе.

— Девочка…

На этот раз — настойчивее. Кто-то звал её. Кто-то знал, что она здесь.

— Эй!

Резко. Громко. Голос ударил по сознанию и рассыпался эхом, уходя куда-то в глубину.

Настя распахнула глаза. Темнота — кромешная, вязкая — не дала ничего разглядеть. Сердце рванулось, загрохотало в рёбрах, и тело прошило судорогой: где я? что со мной?

Приснилось? Или её действительно кто-то звал?

Она лежала на чём-то жёстком, ледяном и скользком. Вокруг стоял низкий, монотонный гул — далёкий и утробный, словно где-то в стенах работали огромные механизмы. Время от времени сквозь гул прорывались другие звуки — влажное бульканье, хлюпанье, будто рядом что-то живое дышало и переваривало. Холод пронизывал до костей. Настя обхватила себя руками — тщетная попытка удержать хоть крупицу тепла.

Она не понимала, где находится. Но воспоминания уже поднимались из глубины — медленно, неумолимо, как тёмная вода. Коридор. Отцовская рука. Серые клубы. Рывок. Крик. Стена, поглотившая её.

Каждое новое воспоминание было ударом — точным, безжалостным. Она здесь. Одна. Неизвестно где. Что-то внутри надломилось, и слёзы хлынули раньше, чем она успела их остановить.

Настя села, с трудом оторвавшись от скользкого пола. Руки сами потянулись к лицу — вытереть слёзы, которые текли беззвучно и горячо. Грудь сдавило так, что каждый вдох давался с болью. Она заставила себя дышать — медленно, глубоко, — цепляясь за единственное, что ещё было ей подвластно. «Я жива, — подумала она. — Я ещё жива».

Но мысль эта не утешала. Обида — огромная, детская, невыносимая — заполняла всё внутри, не оставляя места ни для чего другого. Тишина вокруг казалась насмешкой, и с каждой новой мыслью о случившемся боль только росла.

Слёзы больше не текли — они рвались наружу, и Настя не могла их удержать. Она зажмурилась, закусила губу, но тело предало её: плечи затряслись, из горла вырвались всхлипы — сначала тихие, потом громче, отчаяннее. Она плакала, как плачут дети, — безудержно, всем телом, — и в этих рыданиях сошлось всё: страх, одиночество, тоска по отцу, по маме, по жизни, которую у неё отняли.

Она не знала, сколько это длилось. Может, минуту. Может, вечность.

Но постепенно что-то внутри сдвинулось. Волна схлынула, оставив после себя пустоту — и странное, зыбкое спокойствие. Настя сделала глубокий вдох. Ещё один. Провела ладонью по мокрым щекам. Рыдания стихли, превратившись в редкие всхлипы, потом — в тишину.

Она сидела, закрыв глаза, и слушала собственное дыхание. Оно выравнивалось. Медленно, трудно — но выравнивалось. И где-то на самом дне, под слоями страха и отчаяния, она нащупала то, за что можно было держаться: она ещё способна действовать. Она ещё здесь.

Мысль о голосе вернулась внезапно — как вспышка. Кто-то звал её. Кто-то знал, что она здесь. Или это был сон? Морок? Ловушка? Страх тут же стиснул горло: а вдруг, откликнувшись, она привлечёт то, от чего нужно прятаться? Но молчать было ещё страшнее.

— Эй! — прошептала она. Голос вышел сиплым, надломленным и тут же утонул в темноте.

Тишина.

Настя сглотнула и попробовала громче:

— Эй!

Увереннее. Но темнота лишь приняла звук и не вернула ничего — только её собственное дыхание и стук сердца.

Она позвала ещё раз — и ещё. Каждый раз чуть громче, каждый раз балансируя на грани между надеждой и ужасом: а вдруг ответит не тот, кого она хочет услышать? Но ответа не было. Только тишина — глухая, равнодушная, бескрайняя.

Ей было двенадцать. Всего двенадцать — но во взгляде её давно поселилось что-то взрослое, тяжёлое, не по годам. Жизнь не стала спрашивать разрешения — просто взяла и впечатала в детскую душу то, что иным не выпадает за целую жизнь: страх, потерю, одиночество. И рядом с этим — упрямую, почти звериную волю держаться.

Тёмные волосы, обычно густые и послушные, сейчас спадали на плечи спутанной завесой. Лицо — тонкое, детское, ещё не тронутое подростковой угловатостью — было бледным и усталым. Но глаза — большие, тёмные, глубокие — жили. В них мерцало всё разом: испуг и любопытство, боль и та пытливая сосредоточенность, с которой она, сама того не замечая, пыталась понять мир, разобрать его на части, найти в хаосе хоть какую-то логику.

Она редко говорила о том, что чувствует. Вся буря пряталась в мелочах: в том, как она машинально сжимала кончики пальцев, как прикусывала губу, когда тревога подступала к горлу. Но даже сейчас — посреди тьмы, страха и неизвестности — в ней оставалось что-то несломленное. Маленький огонь, который упорно горел, хотя всё вокруг давно должно было его потушить.

Дождавшись тишины — настоящей, убедившись, что голос не вернётся, — Настя решила действовать. Глаза понемногу привыкали к темноте, и она начала ощупывать пространство — осторожно, медленными движениями, как слепой котёнок.

Пол — металлический, холодный, покрытый чем-то вязким. Стены — тоже металл, но странный: под пальцами он казался чуть тёплым, и фактура была непривычной — не гладкая, не шершавая, а словно живая, с едва заметной пульсацией. Помещение оказалось маленьким — капсула, кокон. У дальней стены — единственное окно, но за ним стояла сплошная тьма.

Настя подобралась к окну и коснулась его. Пальцы не встретили стекла. Поверхность была упругой, чуть податливой, тёплой — как кожа. Она отдёрнула руку, и по спине пробежал озноб. Это не стекло. Это что-то… органическое. Живое.

Она заставила себя не думать об этом.

На полу местами поблёскивала слизь — густая, прозрачная, с тошнотворным запахом. Настя на четвереньках обследовала капсулу и нашла угол посуше. Забилась туда, подтянула колени к груди, обхватила их руками. Уставилась в тёмное окно, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь.

И тут нахлынуло.

Они шли по разбитой дороге — она и отец. Впереди тянулся мёртвый район: выпотрошенные дома, обвалившиеся стены, почерневшие остовы машин. Здесь когда-то шли бои — военные пытались остановить «серых», и земля помнила это. Воронки, следы гусениц, россыпи гильз в пыли. Со временем «серые» перестали приходить сюда — то ли сопротивление оказалось слишком упорным, то ли просто потеряли интерес. Военные тоже ушли, и район застыл в пустоте. Многие считали такие места идеальным укрытием: «серые» сюда не заглядывают, людей нет, тишина.

— Пап, — Настя не выдержала молчания, — почему мы ушли из дома?

Она называла домом общину — единственное место, где ещё теплилось подобие нормальной жизни. Теперь они шли прочь от него.

Отец помолчал. Потом посмотрел на неё — и в его взгляде мелькнуло то, что он пытался скрыть: неуверенность.

— Здесь будет безопаснее, — сказал он. Голос звучал ровно, почти спокойно.

Настя закусила губу.

— Мне страшно, пап.

Он остановился. Присел перед ней на корточки, заглянул в глаза. Улыбнулся — мягко, через силу.

— Я знаю. Мне тоже. — Он помолчал, и Настя вдруг поняла, что отец впервые признался в этом вслух. — Но там оставаться было нельзя. Люди… они меняются. Страх делает с ними такое, что они сами перестают себя узнавать. Это опасно. Опаснее, чем здесь.

Настя кивнула, хотя внутри всё сжалось. Она вспомнила. Дядя Олег — тихий, незаметный мужчина, который всегда улыбался детям и делился с ними сушёными яблоками. Однажды ночью он схватил чужую девочку — Лену, семи лет, — и потащил к границе общины. Кричал, что отдаст её «серым», лишь бы они не трогали его сына. Его остановили. Лена потом три дня не разговаривала. А дядя Олег сидел у стены и раскачивался, обхватив голову руками, и повторял: «Простите, простите, простите…»

И ещё — Димка. Её друг. Мальчишка, с которым они лазили по руинам, собирали цветные стёкла, придумывали истории про другие миры, где нет «серых». Однажды утром его просто не стало. Кровать была пуста. Мать Димки стояла посреди комнаты и смотрела в стену. Не кричала, не плакала — просто смотрела.

После этого отец принял решение.

— А почему здесь безопаснее? — спросила Настя. Она хотела понять. Ей нужно было понять.

Отец выпрямился, посмотрел на горизонт — туда, где торчали скелеты домов.

— Потому что здесь никого нет, — сказал он просто. — «Серые» приходят туда, где люди. Где жизнь, где шум, где дети. А здесь — пусто. Мёртвая зона. Мы будем жить тихо. Незаметно. Как будто нас не существует.

Он помолчал и добавил — тише, будто самому себе:

— Должно сработать.

А потом в воспоминаниях всплыло другое. То, о чём Настя старалась не думать, но что всегда было рядом — как тень, как рана, которая не заживает.

Мама.

Она ушла тихо. Так тихо, что Настя иногда думала: может, это был сон. Может, она просто проснётся, а мама будет рядом, тёплая, живая, с запахом травяного чая и тихой песней, которую напевала, когда думала, что никто не слышит.

Началось с кашля. Они прятались тогда в подвале — холодном, сыром, с бетонными стенами, покрытыми инеем. Мама кашляла, и отец говорил: «Пройдёт. Обычная простуда». Но простуда не проходила. Кашель становился глубже, мокрее, злее. Потом поднялась температура. Потом мама перестала вставать.

Настя помнила её лицо в те последние дни: бледное, восковое, с тёмными полукружьями под глазами. Но мама всё равно улыбалась. Каждый вечер шептала что-то ласковое — Насте, отцу, — и голос её становился всё тише, как музыкальная шкатулка, у которой кончается завод.

В последний вечер мама лежала, укрытая всеми одеялами, какие у них были. Насте она казалась маленькой — такой маленькой, как будто болезнь не просто забирала силы, а забирала саму её, по кусочку, по капле. Мама пыталась шутить. Её губы двигались, но слова выходили хриплыми, надтреснутыми, похожими на стон.

Настя легла рядом и обняла её. Мамино тело было горячим и одновременно каким-то пустым, как будто жизнь уже почти покинула его, оставив только жар.

— Всё будет хорошо, — прошептала мама.

Настя кивнула. Вжалась в неё крепче. Хотела что-то сказать, но не смогла — горло перехватило.

К утру мама не проснулась.

Настя долго лежала рядом с ней — молча, не шевелясь, — и слушала тишину на том месте, где раньше было мамино дыхание. Мир, в котором они были втроём — держались за руки, мечтали, смеялись, — этот мир закончился. Просто перестал существовать. И на его месте осталась пустота — огромная, ледяная, заполнить которую было нечем.

Воспоминания оборвались.

Снаружи раздался звук.

Настя замерла. Всё тело окаменело. Она перестала дышать, вцепилась взглядом в тёмное окно и напрягла слух до звона в ушах. Лязг — негромкий, металлический. И шаги. Глухие, тяжёлые, мерные. Совсем близко. За стеной капсулы.

Кровь отхлынула от лица. «Серые». Они пришли. Перед глазами вспыхнули образы — клубящиеся тени, мертвенно светящиеся глаза, ледяное прикосновение, — и Настю затрясло. Мелко, неудержимо.

Она медленно, беззвучно поднялась. Прижалась спиной к стене. Сердце колотилось так, что казалось — его слышно снаружи. Мысли заметались: «Что делать? Что делать? Кто это?»

Голоса. Приглушённые, неразборчивые — не слова, а ритм, интонация. Кто-то разговаривал. Потом — шаги. Быстрые, удаляющиеся. Стихли.

Тишина вернулась — но другая. Настороженная. Хрупкая. Настя стояла, вжавшись в стену, минуту, две, пять, десять. Ноги дрожали. Наконец, не выдержав, она медленно сползла на корточки, обхватила колени и зажмурилась.

Мысли метались — рваные, бессвязные. «Что, если они вернутся?» — «Может, это не "серые"?» — «А если уже здесь?» — «Как выбраться?» — «Есть ли шанс?» Вопросы наслаивались друг на друга, и ни на один не было ответа. Круг тревоги сужался, закручивался, и в центре его, как единственная точка опоры, осталась одна мысль.

«Выжить. Просто — выжить».

Она не знала, сколько просидела так — скрючившись, с закрытыми глазами, слушая собственный пульс. Но когда открыла их снова, что-то изменилось.

За окном светлело.

Не солнечный свет — нет. Что-то другое. Чужое. Тусклое, холодное свечение, не имевшее видимого источника, заливало пространство за пределами капсулы. Там, где минуту назад стояла непроглядная тьма, теперь проступали контуры, линии, формы.

Настя поднялась. Ноги ещё дрожали, но любопытство — то самое, упрямое, не убиваемое — толкало вперёд. Она подошла к окну, положила ладони на странную тёплую поверхность и заставила себя посмотреть.

У неё перехватило дыхание.

То, что она увидела, не укладывалось ни в какие рамки. Это не было похоже ни на что из того, что она знала, видела, могла вообразить. Мозг отказывался обрабатывать картинку, глаза — верить в неё. Рот приоткрылся сам собой.

— Вот чёрт… — выдохнула Настя. Пауза. Глаза не отрывались от окна. — Где это я… Мамочки…

Глава 4: Кричащие тени леса

Солнце ударило по глазам.

Андрей вышел из подъезда и замер на пороге, щурясь от резкого света. После ночного мрака, после холодного бетона, на котором он провёл несколько часов, — солнце казалось чужим. Неуместным. Город лежал вокруг в руинах, а небо над ним сияло так, словно ничего не произошло.

Тишина. Ни голосов, ни машин, ни птиц. Только пыль, висящая в неподвижном воздухе, и далёкий скрип — где-то ветер раскачивал незакрытую дверь.

Андрей поправил лямку рюкзака, перехватил биту поудобнее и зашагал.

Он шёл в Вайренбург. Домой — если это слово ещё имело смысл. Когда-то они с Настей ушли оттуда, как и тысячи других, — бежали в безлюдные районы, надеясь, что «серые» не найдут их там, где нет людей. Не помогло. Ничего не помогло. Но сейчас ему нужно было вернуться: собраться с мыслями, запастись всем необходимым. Вайренбург — отправная точка. А дальше — видно будет.

Шаг давался тяжело. Тело двигалось, но каждое движение словно продиралось сквозь вязкую толщу — усталость, боль, бессонная ночь, горе. Всё это тянуло назад, к бетонному полу подъезда, к оцепенению. Но он шёл.

Город провожал его руинами. Дома стояли выпотрошенные — стены покорёжены, крыши обвалились, из оконных проёмов торчала арматура. Когда-то здесь жили люди. Готовили ужин, укладывали детей, ругались из-за пустяков, мирились. Теперь окна смотрели на улицу пустыми глазницами, а двери, распахнутые настежь, скрипели на ветру — монотонно, тоскливо, как скрипят вещи, которые больше никому не нужны.

Кое-где среди разрухи ещё сохранились островки прежней жизни. В одной из квартир, мимо которой он проходил, стены всё ещё хранили фотографии в рамках и детские рисунки — выцветшие, покрытые пылью. Мебель стояла нетронутая, будто хозяева вышли на минуту и вот-вот вернутся. Не вернутся. Андрей отвёл взгляд.

У знакомого двора он невольно замедлил шаг. Детская площадка — та самая, полуразрушенная, со ржавыми качелями и горкой, на которой облезла краска. Они с Настей играли здесь. Она забиралась на горку, а он ловил её внизу, и она хохотала — звонко, до слёз, запрокинув голову. Смех этот стоял у него в ушах до сих пор.

Андрей стиснул зубы и пошёл дальше.

Битое стекло хрустело под подошвами. Солнце припекало всё сильнее, превращая разрушенные улицы в раскалённую духовку. Воздух дрожал над асфальтом, и редкий ветерок не приносил прохлады — только поднимал пыль и гонял по тротуару сухой мусор.

На окраине руины кончились. Дорога вынырнула из мёртвого города и потянулась вдоль леса. Когда-то ровная, асфальтированная — теперь растрескавшаяся, в выбоинах, с пробивающейся сквозь швы травой. Только старые колеи, едва различимые, напоминали о том, что здесь когда-то ездили машины, ходили люди, текла обычная жизнь.

Лес обступил дорогу с обеих сторон, и в воздухе появился другой запах — свежий, живой, зелёный. Андрей вдохнул глубже. Первый нормальный вдох за всё утро.

Он шёл и думал. Мысли ходили по кругу, как звери в клетке: с чего начать? Куда идти? К кому обратиться?

К военным? Бессмысленно. Он знал, как устроена эта машина: уставы, приказы, стратегические расчёты. Для них он — никто. Очередной бродяга, потерявший ребёнка. Таких тысячи. Его историю выслушают с каменным лицом, запишут в журнал и забудут, прежде чем он выйдет за ворота.

К учёным? Те закопались в своих лабораториях и давно потеряли связь с реальными людьми. Они решали глобальные задачи, гнались за открытиями, а конкретный человек с конкретным горем был для них статистической единицей. Просьба одного отца не значила ничего на фоне их масштабов.

Андрей был один. По-настоящему один. Ни системы, ни союзников, ни плана. Только дорога, рюкзак и упрямая, бешеная решимость, которая не давала ему остановиться.

И тогда он вспомнил.

Слухи. Те самые, что ходили среди людей — передавались шёпотом, обрастали подробностями, вызывали споры. Говорили, что в одной из удалённых общин группа неофициальных учёных совершила невозможное: открыла портал в мир «серых».

Андрей помнил, как впервые услышал об этом. Кто-то рассказывал у костра — сбивчиво, захлёбываясь словами. Люди слушали, и на лицах мешались надежда и недоверие. Портал. В мир тех, кто забирает детей. Звучало как бред. Как сказка для отчаявшихся.

Но за сказкой стояли детали — слишком конкретные для выдумки. Община, живущая по своим законам, не признающая официальную власть. Группа людей — бывшие инженеры, физики, химики, — работавших в заброшенных лабораториях и подвалах. Старое оборудование, ворованные данные, информация, добытая разведчиками вблизи больших порталов, через которые «серые» приходили в наш мир. Месяцы экспериментов. Неудачи. Снова эксперименты.

И однажды — прорыв. Говорили, что им удалось расщепить границу между мирами. На мгновение — буквально на несколько секунд — в подвале открылся проход. Воздух загустел, пространство дрогнуло, и сквозь разрыв проступило нечто иное: серая пелена, дышащая холодом, чужая реальность, от одного вида которой у людей подкашивались ноги.

Никто не шагнул внутрь. Ни один. Смельчаки, готовые на всё, — замерли на пороге и не смогли заставить себя сделать шаг.

А потом портал схлопнулся. Энергии не хватило. Он вспыхнул — и погас, как свеча на сквозняке. Учёные пытались повторить эксперимент, но ресурсов было слишком мало, а каждая новая попытка требовала всё больше. Со временем слухи поутихли. Люди перестали говорить о портале — то ли разочаровались, то ли устали надеяться. История растворилась, как и десятки других историй, оставив после себя только смутное воспоминание.

Но Андрей помнил. И сейчас, шагая по пустой дороге под палящим солнцем, он вцепился в это воспоминание, как утопающий — в обломок доски.

Портал существовал. Его открывали. Пусть на секунды — но открывали. А значит, это возможно. Значит, есть путь. Значит, Настю можно вернуть.

Мысль эта горела внутри — жаркая, упрямая, — и Андрей не собирался её гасить. Скептики сказали бы: безумие. Бред отчаявшегося отца. Но скептики не теряли дочерей.

Ему нужно было найти эту общину. Узнать, где она, кто эти люди, что у них получилось на самом деле. Добраться до них — и заставить попробовать снова.

Он ускорил шаг. Вайренбург ждал впереди — за лесом, за холмами, за десятком километров разбитой дороги. Дом. Точка отсчёта. Место, откуда начнётся путь к ней.

Андрей шёл — быстро, твёрдо, не оглядываясь. Солнце жгло спину, пот стекал по вискам, а в голове — впервые за последние сутки — стучала не только боль, но и цель.

***

Утренний лес стоял в тумане — тихий, сырой, ещё не проснувшийся. Солнце пробивалось сквозь листву косыми лучами, и там, где они касались воздуха, кружились золотые пылинки. Пахло хвоей, мокрой землёй и прелым листом. Где-то высоко перекликались птицы.

Трое мужчин двигались по лесу бесшумно, как тени. Шли плотной группой, ступая по тропе уверенно — каждый шаг выверен, каждая остановка осмысленна. Лес они знали, как собственный двор, но никогда не теряли осторожности: лес умел преподносить сюрпризы.

Первым шёл Виктор — высокий, жилистый, с густой бородой и прищуренными глазами, которые постоянно обшаривали пространство. Тёмно-зелёная куртка сливалась с подлеском, тяжёлые ботинки, стёртые сотнями километров, ступали мягко. За плечами — чёрный рюкзак, увешанный карманами. Виктор шёл первым всегда — так сложилось давно и без обсуждений.

За ним — Павел: коренастый, подвижный, с открытым лицом и короткой стрижкой. Он нёс двустволку — старую, но ухоженную, с отполированным до блеска цевьём. На поясе — ножи, подсумок с патронами. Павел из троих был самым шумным — и в жизни, и на охоте, — но когда дело доходило до выстрела, руки у него не дрожали.

Замыкал Николай — широкоплечий, молчаливый, в тёмной накидке с меховой оторочкой. На запястьях — самодельные браслеты из бечёвки, в руках — бинокль. Николай видел дальше всех и слышал лучше всех. Поэтому бинокль всегда был у него.

Они вышли на охоту затемно, как выходили каждое утро по графику. Три группы охотников сменяли друг друга, обеспечивая посёлок мясом. Сегодня — их очередь.

Посёлок — бывший коттеджный городок на опушке — стал их домом, когда всё вокруг начало рушиться. Люди из окрестных мест стянулись сюда после первых случаев с «серыми», объединились, распределили обязанности. Кто-то занялся огородами, кто-то — скотиной, кто-то — охраной. Охотники кормили всех. Жизнь наладилась — хрупкая, зависимая от каждой пары рук, но устойчивая. Посёлком управлял человек, которому доверяли, — жёсткий, рассудительный. При нём всё работало: и график дежурств, и распределение еды, и тот негласный порядок, без которого община давно бы развалилась.

Охотники углублялись в лес, и тишина постепенно начинала казаться странной.

— Слушайте, — первым заговорил Николай, — тихо как-то. Слишком тихо.

— Ага, — Павел вытер лоб тыльной стороной ладони. — Обычно к этому времени хоть кто-нибудь попадается. Хоть заяц.

— Ничего, — Виктор не сбавлял шага. — Подождём. Всё ещё впереди.

Он помолчал, потом усмехнулся:

— Кстати, слышали вчера Никитиных? Орали так, что я думал — крышу снесёт.

— А, — Николай хмыкнул. — Любка опять, что ли?

— Ну а кто ещё. — Павел покачал головой. — Вот чего ей не хватает? Живём друг у друга на виду, тут чихнёшь — весь посёлок знает. А она…

— Да ладно вам, — Виктор махнул рукой. — Кто мы такие, чтобы судить? У каждого свои черти. В такие времена люди с ума сходят по-разному.

Разговор увял. Лес вокруг молчал — и это молчание становилось всё тяжелее.

Птицы стихли. Николай заметил это первым — именно потому, что минуту назад они ещё пели. А теперь — ничего. Ни щебета, ни шороха в подлеске, ни треска сучьев. Даже ветер, казалось, замер. Лес словно задержал дыхание.

Холодок прошёл по спине. Николай молча поднял бинокль и начал обводить взглядом лес — знакомые маршруты, поляны, просеки. Всё пусто. Ни одного зверя. Ни одной птицы.

И тут — вдали, за деревьями — он увидел это.

Серое пятно. Нет, не пятно — воронка. Огромная, серая, медленно клубящаяся, чужеродная на фоне зелени, как дыра, прожжённая в ткани мира.

Николай замер. Сердце ударило — раз, другой, третий — тяжело, гулко.

— Мужики, — голос вышел сиплым. Он не отрывался от бинокля. — Подойдите. Посмотрите на это.

Павел взял бинокль первым. Прижал к глазам, нашёл воронку — и лицо его вытянулось.

— Это что за…

— Дай, — Виктор забрал бинокль. Смотрел долго, молча. Челюсть напряглась, между бровей залегла глубокая складка. Потом медленно опустил бинокль и посмотрел на остальных.

Несколько секунд все молчали.

— Что будем делать? — спросил Виктор. Не риторически — он действительно спрашивал.

— Надо подойти чуть ближе, — сказал Николай. — Посмотреть. Понять, что это. Потом вернёмся и доложим.