Московские истории. Жизнь, быт и досуг советской эпохи устами жителей столицы

Расселение

С момента, когда разрешили куплю-продажу квартир, в наш и соседние дома постоянно стали наведываться риелторы. Естественно, в первую очередь их интересовали квартиры с меньшим количеством жильцов, причем не особо требовательных. У нас в квартире к середине 90-х остались шесть семей.

В 1997 году нашу квартиру купил какой-то бизнесмен. Каждой семье предложили на выбор варианты, из расчета не более 30 тысяч долларов. Тогда это была стандартная цена однушки в спальном районе. В результате наша коммуналка досталось покупателю меньше чем за 200 тысяч долларов (плюс расходы риелторской фирмы) при рыночной цене квартиры около миллиона.

К тому времени, к сожалению, мама уже стала часто болеть. Мы искали вариант поближе к нам – мы жили на Большой Переяславской. В результате нашли почти в соседнем доме.

Я тогда очень жалел, что выкупить нашу старую квартиру и вернуться на Никитские Ворота нереально.

Новослободская. В чулане, где когда-то хранились метлы, жил дурачок Ныныка

Елена Головань

В 2000-х годах на углу Вадковского переулка и Новослободской улицы, на территории Скорбященского монастыря[11] расположилась уличная кафешка. Раньше на этом месте стоял двухэтажный дом, в котором я провела первые тридцать лет своей жизни.

Я однажды пришла в эту кафешку и села за столик ровно там, где когда-то стояла моя кровать, заказала кофе и стала любоваться привычным узором оконной решетки храма. О том, что это собор Спаса Всемилостивого, я узнала недавно. Обычно мы его звали «политехмой» – в нем был политехникум легкой промышленности.

Мое пространство

Главный вход в монастырь был со стороны Вадковского переулка. В утоптанный, как проселочная дорога, двор вели деревянные ворота. Справа от них располагался двухэтажный дом. В нем раньше жили монахини. На крыльце с пузатыми колоннами всегда сидела тетя Матрена. Про нее говорили плохое: что она всех закладывала. Хотя с нами, детьми, она сюсюкала, я ее боялась. За высокими входными дверями сразу начиналась лестница на второй этаж, в чужое пространство. Мое же располагалось на первом этаже.

Длинный коридор разделяла отгороженная дощатой стеной уборная – отдельная для мальчиков и для девочек. Унитазов никаких тогда не было, только дырки в полу.

Наша половина дома была справа, на восемь комнат. Левая часть, комнат, наверное, на двенадцать, заканчивалась помещением-пристройкой, где была огромная кухня на восемь плит. Там же была дверь в чулан, где монахини когда-то хранили метлы и лопаты. В чулане жил дурачок Ныныка. Взрослый, а вел себя как маленький. Ходил по двору и дудел марши.

В конце тоннеля – тетя Поля

На этой же кухне в жестяном корыте мыли маленьких детей. Надо мной издевались: плохо тебя мама помыла, вон глаза так черные и остались! Взрослые же ходили в баню за Миусским рынком.

Коридор – справа и слева двери, выкрашенные коричневой краской, – освещался двумя тусклыми лампочками в пятнадцать свечей. С самого его конца, с кухни, приходилось нести, отставив от себя, чтоб не обжечься, кастрюлю с приготовленным борщом. Целое путешествие.

В конце нашего коридора – окно, свет в конце тоннеля. Там сидела тетя Поля, мать Масловых. Они жили вчетвером в 5-метровой комнате. Может, поэтому тетя Поля и сидела постоянно у окна. Мне всегда было интересно: что она там делала? Оказалось – считала проезжающие машины.

Около каждой двери лежали дрова, их приносили из сарая во дворе. Дровами топили печки до 1960-х. Потом сделали капремонт, и дом обзавелся отоплением. Тогда же в нашем коридоре появились своя кухня, туалет, ванная.

С видом на решетки

Поскольку мы жили на первом этаже, в каждой комнате был свой погреб, где хранили картошку. В полу был люк, вниз вела лесенка. Окна в комнатах были высокие, с широченными подоконниками и узорными монастырскими решетками. Как-то в школе дали задание нарисовать, что ты видишь из окна. Я была честным художником и старательно выводила узоры этих решеток. После того, как решетки во время капремонта сняли, в окне время от времени стали появляться мужские лица. Просили стакан. Мы давали.

Наша комната была шестой по счету. Мама, папа, я (младшая) и три брата. Разница между мной и старшим братом – 15 лет. Я его почти и не видела, он был летчиком и дома практически не жил. Напротив жили мать и дочь Осиповы – тетя Клава и Маина (от слова «май»). Маину я встретила позже, она преподавала географию в цирковом училище.

В соседней комнате жила Белякова. Возможно, из «бывших»[12]. У нее было интересно: полутьма, коврики, слоники, всякие фигурки, лампа, накрытая шалью. Два раза в месяц к ней приходил долговязый мрачный любовник. Если открывал кто-то из соседей, он, не здороваясь, молча проходил к беляковской двери. Стучал и исчезал. Еще жили Дроздовы – мама и дочь.

Как родители здесь оказались

До войны тут было общежитие Тимирязевской академии. В нем и жил папа. Мама приехала в Москву в 1928 году. Вернее, она тут собиралась быть проездом: ехала в Ригу из Умани, но у нее украли кошелек, и билет в Ригу купить стало не на что. Единственный московский адрес, который у нее был, – папин. Он когда-то был в Умани по комсомольским делам и пытался за мамой ухлестывать. Телефонов тогда не было, так что оставил адрес – на всякий случай. Вот она и пошла пешком с Киевского вокзала сюда, на Новослободскую. Так и осталась. Они были атеисты – никаких свадеб, тем более венчаний.

Папа был инженер, ходил в шляпе и шикарных по тем временам костюмах, мама за этим очень следила. Для соседей он был авторитет – единственный человек с высшим образованием. Когда я родилась, папе было 46 лет. Мы им гордились, но ближе, конечно, была мама. Как-то я спросила, где он работает. Оказалось – инженер на майонезном заводе. Меня это поразило: мой папа – и какой-то майонез!

Как нас расселяли

Вокруг нашего дома были институты. Впритык стоял Станкостроительный, ему было мало места, и дом решили снести, чтобы построить новый учебный корпус. Жильцов выселяли долго. Все отбрыкивались, как могли, – кому охота из центра уезжать? Тем более что в основном отправляли в коммуналки. Но постепенно уезжали. Братья разъехались к женам, и мы с сыном, родившимся в 1966 году, в какой-то момент занимали даже три комнаты. А потом мама получила квартиру в Отрадном, и мы уехали туда.

Метро «Аэропорт». Рядом с бараком, который прозвали «каторга», бабушка посадила вишни

Елена Мельникова

Я некоторое время жила в бараке недалеко от метро «Аэропорт». Находился этот барак на 3-й Свободной улице[13] и имел прозвище «каторга». Родители моего папы поселились там, когда сгорел большой дом в Петровском парке, где они жили.

Стали обживаться. Бабушка посадила в палисаднике вишни и березу. После пожара уцелело что-то из мебели и часть дедовой библиотеки. Разместить это в 14-метровой комнате было трудно – часть книг пришлось сложить в дровяном сарае. В 1949 году бабушка умерла. Дед женился и к папиным 18 годам получил со своей новой семьей комнату на Соколе, а взрослый сын (мой будущий папа) остался на старой площади – в том самом бараке. Туда он позже и привел мою маму.

Меня родители привозили «на каторгу» от бабушки с Автозаводской. В длинном сквозном коридоре стояли газовые плиты. По обеим сторонам коридора – двери комнат с собственными печками. Фундамента у дома не было, была завалинка, засыпанная золой. Мы выковыривали из нее угольки и рисовали ими на асфальте.

Папа все время утеплял наружную стену – было ужасно холодно. У нас стояло много аквариумов с рыбками, и однажды рыбки замерзли, а семейство попугаев пришлось эвакуировать в мой садик (в том здании и сейчас есть какой-то детский сад, в Шебашевском проезде, за МАДИ). В комнате, кроме печки, помещались две кровати, старинный, величиной с дом, резной шкаф со множеством полочек и ящичков, кухонный столик, тазик с кувшином для умывания и телевизор «Рекорд», который подарили моим родителям на свадьбу.

Папа весной собирал мне сок из бабушкиной березы, а мама варила варенье из бабушкиной вишни. По праздникам все соседи устраивали застолье во дворе. Мы, ребятишки, влезали по очереди на большую табуретку и читали стихи, а взрослые пели. Еще во дворе были качели, которые дедушка собрал для меня на своем заводе «Изолятор». К нам приходили мальчишки из соседнего двора, где построили пятиэтажку из красного кирпича, и сгоняли нас с наших качелей. А в 1963 году, когда мне было три года, мы получили квартиры в новом доме на Войковской, за вторым мостом. В этот дом въехала половина жильцов нашего барака, и застолья по праздникам соседи теперь уже устраивали в общем холле, куда выходили двери четырех квартир. Рядом с местом, где были наши бараки, стоит теперь ЖК «Аэробус».

Большая Дорогомиловская. Откуда дует ветер?

Елена ТретьяковаПервая внучка

Мои бабушка с дедом переехали с улицы Горького на Большую Дорогомиловскую, №26, в 1936 году и прожили там 38 лет. Там родились их дети, моя мама и дядя с теткой, потом я.

Мой дядя женился и уехал жить к жене. Мама вышла замуж и от работы получила комнату в соседнем доме, тоже в коммуналке. Родители и тетя много работали, росла я в основном с бабушкой и дедом. Я была их первой внучкой, и они меня сильно баловали.

Длинный коридор и одна плита

Наш дом был построен в середине 1930-х. Он был одноэтажный, длинный – шесть входов, которые даже трудно было назвать подъездами. В каждом таком подъезде – три квартиры. И длиннющий коридор через весь дом, в центре которого была кухня – три плиты и раковина с холодной водой. Ванной, конечно, не было, ходили в баню.

У нас была квартира № 1 – угловая, может быть, поэтому у нее была своя, отдельная кухня. В квартире № 16, последней, кухня тоже была. Меня, маленькую, мыли на этой кухне в корыте, рядом с плитой, на которой нагревали воду. Соседи завидовали – в общем коридоре ребенка не искупаешь.

Во дворе у всех были свои сарайчики, где хранили картошку, вещи всякие. А туалет всегда запирали на замок: с Киевского вокзала люди бегали в близлежащие дома и слезно просили пустить их, ибо на вокзале туалет был ужасный.

В комнате дед сделал под потолком так называемые полати, типа больших антресолей, на них спала тетя. У нее там даже стоял проигрыватель с пластинками. Когда приходили гости, меня закидывали наверх, и я меняла пластинки.

Живем рядом с вокзалом

Сколько себя помню, у нас всегда были гости. Близость к Киевскому вокзалу этому способствовала. Да и бабушка была очень хлебосольной и гостеприимной.

Гостей она всегда предупреждала: «Мы живем рядом с вокзалом, не берите такси!» Было много случаев, когда таксисты подвозили незадачливого гостя столицы к нашему дому, предварительно изрядно покатав по близлежащим улицам и переулкам, тем самым значительно облегчив его кошелек.

Многолюдью способствовало и то, что тетка, мамина младшая сестра, была тогда молоденькой – у нас собирались бесконечные молодежные компании. Две большие комнаты, своя кухня, плита газовая, и что-то приготовить и посидеть за столом можно – удобно!

Дом игрушки и избушка Наполеона

Одно из ярчайших воспоминаний детства у меня – «Дом игрушки» на Кутузовском проспекте. Ходили мы туда практически ежедневно. Сначала с бабушкой и тетей, потом с ватагой детей со двора. Изучены были наизусть все витрины и все игрушки, продавщицы знали нас в лицо.

Еще я очень любила «наполеоновский дом», как его называли, – деревянный особнячок на Малой Дорогомиловской, 47, который был уничтожен в 2004 году.

Всегда просила дедушку: «Поехали на санках к избушке!» Дед рассказывал мне, что в этом доме ночевал Наполеон, когда с войском стоял на Поклонной горе.

Водили меня часто в «Бородинскую панораму» – помню, какие очереди туда стояли, – и в Дом нефтяников на набережной Тараса Шевченко. К маминым подругам, бывшим одноклассницам, обожала ходить в гости, и на Бережковскую набережную – к родственникам.

Запретный мост и торговля квасом

Дед, будучи на пенсии, работал дворником у нас во дворе, а летом подрабатывал, торгуя квасом на площади Киевского вокзала. Я всегда крутилась рядом с ним.

Во дворе детей было много, лазили мы там, где можно и где нельзя. А нельзя было переходить по Бородинскому мосту, нельзя было идти на Смоленку.

Но все равно ходили! И получали за это по первое число. Зато можно было бегать в угловую булочную, где был такой вкусный хлеб. Еще в овощной бабушка посылала, она называла его «зеленной магазин». И на вокзале, когда стали постарше, покупали у цыганок – сбылась детская мечта! – леденцы на палочке.

Тетя – дежурная по этажу – и запах карандашей

В 1973 году открыли гостиницу «Белград», и моя троюродная тетка стала работать там, как теперь говорят, администратором, а тогда, видимо, просто дежурной по этажу. Мы иногда с мамой к ней забегали к концу ее смены. Как там было красиво, просто другой мир! Ну и, конечно, мне доставались всякие «плюшки» – жвачка, шоколадки, ластики, карандаши, фломастеры (я очень любила рисовать).

Еще помню из детства запахи: с Бадаевского пивзавода и карандашной фабрики имени Сакко и Ванцетти. Бабушка принюхивалась и точно определяла, откуда дует ветер.

По выходным отец водил меня завтракать в небольшую стеклянную кафешку недалеко от пивзавода. Мне ужасно нравилось, что яичницу подавали в маленькой металлической мисочке-сковородке, это было необычно.

Уехали мы с Дорогомиловской в феврале 1974 года.

Маросейка. Черный ход с огромным железным крюком на двери

Елена Третьякова

Я помню тетушкину коммунальную квартиру на улице Богдана Хмельницкого[14] – знаменитый дом № 2/15, угловой, построенный когда-то мужем для графини Разумовской.

Коммуналка была интересная, соседи там жили где-то с 30-х годов. Тетя, например, родилась в 1935 году. Все выросли и состарились здесь, были очень дружны.

Помню черный ход с огромным железным крюком на двери. Темную комнату, где мы, дети, прятались. Маленькую комнатушку при кухне, там когда-то жила прислуга. Черный телефонный аппарат на стене. Кухня была огромная, как и ванная, а унитаз меня просто завораживал. Он стоял как бы на постаменте, как трон, а бачок – высоко под потолком, откуда свисала цепь с фарфоровым (или фаянсовым) набалдашником.

Комнаты у всех были большие, с лепниной на потолках, с двустворчатыми дверями. В тетушкиной имелся камин, естественно, не работавший, но безумно красивый, с полочкой, на которой стояли всякие фарфоровые безделушки.

Я помню поездки к тете примерно года с 1970-го. Она была очень гостеприимной. Своих детей у нее не было, и тетя собирала на праздники всех родных. Я любила приезжать к ней на майские праздники и 7 ноября, смотреть демонстрации и салют. Мне нравилось лежать на широком подоконнике и наблюдать за прохожими.

Расселили их квартиру, по-моему, в начале 1980-х. Однокомнатную квартиру тетя получила на Самокатной улице, но до сих пор тоскует по Маросейке, иногда просит отвезти ее туда.

Никитский бульвар. Лупанарий, или проклятая коммуналка

Наталья КувановаПрестижный дом с опасными проходными дворами

В 1936 году моя тетушка Людмила Кирилловна вместе с мужем поселилась в комнатушке на четвертом этаже «Соловьиного дома», на Суворовском бульваре. Тетушка объясняла такое название тем, что в прежние времена там жили певцы московских театров. Кроме певцов в доме жили и бывали многие известные люди. В их числе директор Большого театра Федор Кокошкин, Ференц Лист. Здесь же была театральная студия Михаила Чехова. По официальной версии, дом получил свое имя в 1830–1840-х годах, когда здесь жил и писал свои романсы композитор Александр Варламов – «Гори, гори моя звезда», «Я встретил вас и все былое», «Я помню чудное мгновенье»…

Дом был построен так, что из каждого подъезда можно было через черный ход выйти во двор. Подъезды, в свою очередь, выходили и на Никитский бульвар, и на Арбатскую площадь, и в Калашный переулок. Кроме того, поперек двора стоял флигель с двумя арками. Так что, пройдя в первую попавшуюся дверь, можно было выскочить с любой стороны дома. Этим прекрасно пользовались арбатские воришки, промышлявшие в ближайших продуктовых магазинах или подворотнях. Мы часто находили брошенные пустые кошельки. Идти по двору поздним вечером было просто опасно. Мало того, что встречались подозрительные личности, так еще и часто проносились стаи крыс, питавшихся на помойке ресторана Дома журналистов.

Публика иного свойства

В прежнее время знаменитости жили на втором этаже. Третий и четвертый этажи, где расположились дешевые меблированные комнаты, были надстроены позднее, их тоже заселяли всякие творческие личности – ХЛАМ (художники, литераторы, артисты, музыканты). Правда, к 1930-м годам, к моменту переезда тети, там уже обитала публика совсем иного свойства: в основном работники торговли и пролетарии.

Я посещала эту квартиру уже в 1950-х годах. Примерное описание ее есть в песне Высоцкого: «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная…» Уборная была и в самом деле одна, по утрам в нее выстраивалась длиннющая очередь с «погаными» ведрами, содержимое которых накапливалось за ночь. Комнатки метров по 10–12, почти в каждой – семейство из двух, трех, а то и более человек. В начале бесконечного коридора почему-то стояла телефонная будка. Подвыпившие жильцы частенько путали ее с туалетом. Тогда начиналось следствие со скандалом. Впрочем, скандалы бывали постоянно: из кухни вечно доносились вопли и ругань.

Тетушка с мужем старались максимально избегать коммунальных дрязг и как можно реже появляться дома. Они уходили рано утром и возвращались после 10 вечера, на кухне только грели чайник и жарили яичницу. Когда тетушка овдовела, она стала присматривать за квартирами своих более обеспеченных знакомых, разъезжавшихся по дачам и командировкам, таким образом отдыхая от коммунальной жизни. По праздникам, когда к соседям приезжали родственники из колхоза и заваливались спать в коридоре, тетушка уходила дежурить на работу.

Одни неприятности

В конце 50-х в доме сделали капитальный ремонт, коридор уполовинили, оставив всего семь комнат вместо пятнадцати, и умудрились втиснуть в него ванную комнату. Количество жильцов поубавилось, но нравственные качества их не улучшились. Образованная тетушка прозвала квартиру «лупанарием»[15], до того она именовалась «проклятой коммуналкой».

Когда в 1997 году дом снесли, я, проходя мимо, вспомнила игуменью Алексеевского монастыря, на месте которого собирались строить Храм Христа Спасителя, и так же, как она, прокляла место, где остались только развалины: «Никогда здесь ничего стоять не будет!»

Проклятия моего хватило на 25 лет. Недавно узнала, что это место теперь окружает новый забор, и кажется, начинается строительство нового ЖК, который, конечно, будет покрупнее Соловьиного дома.

Поварская. Стеклянный потолок

Наталья Куванова12 квадратов в полуподвале

Дома № 19/12 на улице Воровского[16] больше нет, нет и соседнего. Их снесли в 1983 году. Теперь здесь сквер с детской площадкой и памятник Бунину. Мой дом не был ничем знаменит – обычная городская усадьба второй половины XIX века, но он гармонично вписывался в архитектуру улицы. Для меня же он был связан с воспоминаниями самого раннего детства.

Комнату в 12 квадратных метров в полуподвале дали моему отцу, вернувшемуся с фронта на костылях. Он просил жилье без лестниц, просьбу уважили: вниз вели всего три ступеньки. По ним жильцы попадали в длинный темный коридор, в конце которого было две двери в квартиры: налево – в квартиру 7-а, направо – в нашу.

Комната для кучера и легендарный вяз

Квартира в прежнее время предназначалась для прислуги. В комнате, где мы поселились, раньше жил кучер. Она была длинной и темной, окно выходило на стену серого дома, посредине стояла большая печка. Позже ее снесли и заменили на угловую «голландку». До конца 50-х отапливались дровами, которые обычно хранили в сараях на малом дворе. У нас сарая не было, наши дрова лежали в углу кухни.

Кухня тоже была длинной, со стеклянной дверью в маленький двор, посреди которого рос легендарный вяз – одно из старейших деревьев Москвы[17]. Второй, большой двор, выходил на улицу Писемского[18] и запирался на чугунные кованые ворота с дверцей. На ее перекладине каталась вся дворовая детвора. По сторонам двора располагались флигели, где двухэтажные, а где в один этаж. В углу между флигелем и нашим домом была арка в тот самый малый двор с дровяными сараями. Оттуда можно было перелезть во двор соседнего дома и выскочить в Ржевском переулке.

Верхние и дворовые

Публика во дворе обитала самая разнообразная: бандиты-братья Пшеничниковы, дворник-татарин с пятью дочерьми, продавщицы ближайших магазинов, проститутка Лилька. Все они обитали на первом этаже. На втором этаже жила интеллигенция: врачи, преподаватели и даже родственница прежней владелицы дома Нина Александровна Дубровина. Жители второго этажа назывались «верхние» и в дворовой жизни никак не участвовали. А жизнь была бурная.

Детей во дворах водилось множество. Главный вопрос дня был: «Во что сегодня играем?» Играли в прятки, ножички, пристенок, в штандер и вышибалы. Но самой интересной игрой были казаки-разбойники. Сперва обсуждался состав команд: «мальчишки против девчонок» или «двор на двор». Второй вариант был предпочтительнее: мальчишки лучше знали окрестности. Затем команда разбойников уносилась прятаться, а казаки начинали гадать, где на этот раз их ловить. Все дворы от Поварской до Собачьей площадки[19] были в нашем распоряжении. Мы могли ворваться в любую кухню с черного хода (как правило, там двери не запирались) и попросить выпустить нас через парадный вход. Однажды нас даже пропустили через склад кинопродукции на Молчановке.

Пикник на чердаке

Не было в нашей округе ни одного подвала, сарая или чердака, куда бы мы ни сунули свои любопытные носы. Но самым привлекательным оказался чердак нашего дома, куда нам долго не удавалось забраться – слишком высоко начинались перекладины пожарной лестницы. И вот однажды мы обнаружили во дворе старый стол, передвинули его под лестницу, лихо вскарабкались на самый верх. На крыше было слуховое окно, мы пролезли в него и оказались на чердаке.

Чердак был огромный, пыльный, грязный, но с правой стороны обнаружился маленький чуланчик со столом, лавками и – самое главное! – с круглым окошком, выходящим прямо на Гнесинский институт. Я была настолько очарована этим помещением, что решила туда переселиться. Собрала кое-какую утварь: кружки, миски, бутылку молока, печенье и торжественно пригласила дворовых друзей на новоселье. Мы забрались в чуланчик, выпили молоко, слопали печенье и отправились исследовать заповедные чердачные закоулки.

Хрустальный дворец не выдержал

В самом центре мы обнаружили огромный стеклянный фонарь-пирамиду, вершина которого «пробивала» чердачный потолок и вздымалась над крышей[20]. Жить в хрустальном дворце в центре Москвы, что могло быть заманчивее?

В одной из граней пирамиды вылетело несколько стекол, но внизу все стекла были целыми. Зеленоватые, ребристые, толстые, они, казалось, могли выдержать всю нашу компанию девятилетних сорванцов. Осторожно, одной ногой я попробовала встать на стеклянный пол. Стекло тут же провалилось вниз, прихватив за собой соседние блоки. Все это с диким грохотом обрушилось в кухню второго этажа (я чудом удержалась на краю провала), не на шутку напугав соседку, которая ставила пирожки в духовку. На ее крики сбежались остальные соседи, несколько мужчин бросились на чердак. Удрать мы не успели. Какой-то дядечка строго велел спускаться по пожарной лестнице за ним. Я неловко спрыгнула с последней ступени (стола там уже не было) и разбила коленки и локти. Нас под конвоем доставили на второй этаж и приготовились долго-долго распекать, но, увидев мои ранения, милостиво отпустили, взяв обещание впредь на чердак не соваться.

А потом стали строить Проспект Калинина[21], и пустых домов с чердаками стало хоть отбавляй. Начались поиски кладов и другие увлекательные забавы. Клада мы так и не нашли, но во время одной из таких «экспедиций» я повстречала своего будущего мужа.

Арбатские переулки. «И зачем вы сюда едете, – говорили нам, – комнаты темные, старухи полоумные»

Наталья КувановаДом для служителей церкви

До моих тринадцати лет я, мама и папа втроем жили на двенадцати квадратных метрах в доме № 19/12 на Поварской улице. В 1963 году «Книжная палата», где мама работала библиографом, похлопотала, и нам улучшили жилищные условия. Мы получили на первом этаже целых две комнаты метров в двадцать общей площади на улице Рылеева[22], №22/8, на пересечении с Большим Власьевским.

Сейчас в этом доме никто не живет, оба этажа – снизу кирпичный, сверху деревянный – накрыты сеткой, намекающей, что его собираются реставрировать и отдать церкви. Это подтвердила и женщина, прихожанка Храма Священномученика Власия в Старой Конюшенной слободе. Когда-то так оно и было, это был дом церковнослужителей. В нашей квартире жил настоятель храма отец Константин Всехсвятский со своим многочисленным семейством. Он служил во Власьевской церкви до 1920 года, затем в церкви Преподобного Сергия в Рогожской слободе.