За Стеной

Андрей Добрый

За Стеной

Дисклеймер

Данное художественное произведение содержит контент, предназначенный для взрослой аудитории (18+). В тексте присутствует ненормативная лексика, а также сцены и упоминания употребления алкоголя и наркотических веществ.

Всё это является частью художественного замысла и служит для раскрытия сюжета и персонажей. Автор и издательство не пропагандируют подобные действия и не одобряют их в реальной жизни.

Все события и персонажи являются вымышленными, любые совпадения с реальными людьми или событиями случайны.

Берегите себя и своих близких.

Природа стен не признаёт. Найдёт любую трещину, самую незаметную, и медленно превратит эту стену в пыль. — Из дневника профессора В. Л. Орлова

А самые крепкие стены строятся не из бетона. Их возводит страх.

— К. Ясперс

ПРОЛОГ

(Из дневника профессора Виктора Леонидовича Орлова)

12 октября Симбиоз. Красивая была идея. На бумаге. Штамм «Прометей» — химерный, адаптированный к млекопитающим через шесть итераций на культурах нейронов — о симбиозе слышать не хочет. Ему подавай контроль. Полный. Он не лечит нейроны, он выжигает старые связи и прокладывает свои. Плетёт свою сеть. Сегодня закрыл серию на примате. Нервная система макаки — близко к нашей, достаточно близко, чтобы результаты имели значение. Результат: подавление индивидуальной активности на четвёртые сутки. Полное. Протокол прилагаю. Животное ликвидировано. А вот мысль не ликвидируешь. Если эта сеть способна раскинуться дальше? Связать множество в единый организм?

14 октября (приписка на полях) Они просятся наружу. Это не образно. Я чувствую их желание, будто своё. Тихое, нарастающее. С каждым часом сильнее. Им нужен свет. Скопление. Единение. (Последняя запись, без даты, карандаш, буквы сползают со строк) Эти стены душат. Надо выйти к людям. Надо распространиться. Прости.

ГЛАВА 1. САД ПРОФЕССОРА ОРЛОВА

В квартире стоял запах, к которому нельзя было привыкнуть, но можно было перестать его замечать. Пожелтевшая бумага, книжная пыль, въевшаяся в дерево полок. Едкий шлейф спирта и формалина. И сквозь всё это — влажный, упрямый дух грибницы, который просачивался из-под крышек чашек Петри и расползался по квартире, как хозяин, которому не нужно разрешение. Старый арбатский дом, третий этаж, высокие потолки с лепниной, давно потерявшей очертания под слоями побелки. Квартира когда-то была просторной. Теперь пространство заполнили стеллажи, забитые книгами, журналами и лабораторным железом. В углу гостиной, у потрёпанного дивана с продавленным сиденьем, низко гудел пузатый холодильник, который пережил три переезда и два ремонта. Напротив стоял телевизор «Рубин» с выпуклым экраном, включённый на тихую громкость. Его мерцание хоть как-то связывало с внешним миром. Профессор Виктор Леонидович Орлов сидел за столом в кабинете, который когда-то был спальней. Его тощая, чуть сгорбленная фигура в выцветшем халате, казалось, проросла корнями в этот хаос. Семьдесят пять лет прорезали лицо глубокими бороздами. Руки лежали на столе, длинные, с тонкими пальцами, почти прозрачными на просвет, и кончики этих пальцев нервно, безостановочно отстукивали что-то по столешнице. Он смотрел на свой сад. Колбы, чашки Петри, пробирки. Стопки бумаг с формулами и схемами нейронных связей. В синеватом свете светодиодов грибные колонии в сосудах были похожи на ландшафты, увиденные сверху. Одни — пушистые, снежные. Другие — плотные, кожистые. Третьи тянулись к свету тончайшими нитями-гифами. Он потянулся к ближайшей чашке. Там, в питательной среде, жила культура, которой он дал имя «Прометей». Химерный штамм на основе Ophiocordyceps, адаптированный через шесть итераций к нервной ткани млекопитающих. Пальцы, холодные и влажные, обхватили стекло. Поднёс к глазам, и весь мир перестал существовать. Пыль на книгах, протекающая раковина, монотонный голос из телевизора — всё растворилось. Осталась только эта тончайшая паутина жизни. Мама бы поняла, — мелькнуло неожиданно и больно. Он медленно отвёл взгляд от чашки и нашёл её — старую фотографию в простой рамке, затерявшуюся среди книг на полке. Женщина с ясными глазами и мягкой улыбкой сидела на чугунной скамейке в ботаническом саду МГУ. Снимку было лет сорок. Тогда она ещё узнавала его. Тогда она ещё была собой. Потом пришёл Альцгеймер и забрал её по частям. Сначала имена внуков, потом его имя. Потом лицо. Потом саму себя. Она умерла в казённой палате, глядя в потолок глазами, в которых не осталось ничего, что можно было бы назвать человеческим. Он тогда стоял у её кровати, держал руку, которая не сжимала в ответ, и думал: если бы можно было перезапустить. Если бы можно было восстановить связи, которые рвёт болезнь. Не лекарством, которое замедляет разрушение на полгода. А чем-то, что строит заново. «Проект Мицелий» родился в тот период. Идея была простой и, как все простые идеи, безумной: использовать механизм нейроконтроля кордицепсов, их способность перестраивать нервную систему хозяина, но направить его не на подчинение, а на восстановление. Создать биологический инструмент, который не разрушает связи, а прокладывает новые. Скальпель для мозга. Живой, точный, самоорганизующийся. Десять лет. Три лаборатории. Четыре отказа в финансировании. Увольнение из института, когда комиссия по биоэтике закрыла проект после утечки данных о работе с приматами. Он перенёс всё сюда, в квартиру. Собрал оборудование из того, что удалось вынести и докупить. Ламинарный шкаф стоял в ванной, автоклав — на кухне, вытяжка работала через переделанную вентиляцию, и соседи снизу жаловались на запах, но не могли понять, откуда он идёт. Он снова посмотрел на чашку. «Прометей». Титан, подаривший людям огонь и жестоко за это поплатившийся. Орлов усмехнулся. Точное название. Слишком точное. Сдавленно вздохнув, прошёл в соседнюю комнату. Здесь пахло иначе: резко, по-звериному. Опилки, корм и что-то лекарственное, приторное. В террариуме, затянутом мелкой сеткой, сидел макак-резус по кличке Агат. Когда-то живой, любопытный, быстрый. Теперь он замер, уставившись в одну точку. Мех потускнел и сбился. Движения, если случались, были резкими, дёрганными. Пятьдесят шесть часов назад Орлов ввёл ему последнюю версию «Прометея». Первые сутки Агат показывал результаты, от которых у Орлова тряслись руки. Не от страха — от возбуждения. Обезьяна щёлкала когнитивные тесты с такой скоростью, с какой не щёлкала никогда. Сортировка фигур, последовательности, зеркальные задачи — всё решалось мгновенно, без ошибок, как будто в её мозг вставили новый процессор. А потом, на вторые сутки, всё изменилось. Агат перестал решать задачи. Перестал реагировать на раздражители. Сел и замер. Тесты, которые он щёлкал часом раньше, теперь не вызывали ни малейшего интереса. Он просто сидел и смотрел. Орлов присел на корточки, колени затрещали. Смотрел на Агата, а видел десять лет своей жизни, свёрнутых в эту маленькую фигуру за стеклом. Штамм взял полный контроль. Не симбиоз. Подавление. Индивидуальность стёрта, центральная нервная система перестроена. Быстро. Жёстко. Необратимо. И при этом — какой потенциал. Какая чудовищная, завораживающая мощь. Он медленно протянул руку к стеклу. И в этот момент Агат резко, с механической точностью, повернул голову. Не к руке Орлова. К дальнему углу, где на табуретке мерцал экран «Рубина» с вечерними новостями. Лица дикторов, кадры улиц, люди. Тело обезьяны напряглось. Его тянуло к экрану, к мерцанию, к движению, к скоплению образов. Орлов выпрямился. В висках застучало. Последние дни он и сам ловил себя на этом. Взгляд цепляется за толпу в телевизоре. Слух выхватывает из городского гула за окном рокот множества голосов. И это смутное, навязчивое ощущение, которое не было его собственным. Чужой зуд в собственной голове. Нет. Это нервы. Переутомление. Просто нервы. Вернулся в кабинет. Уставился на записи, но формулы, ещё вчера казавшиеся стройными, теперь расплывались, не держались в голове. Подошёл к маленькому холодильнику за стеллажом, потянулся за инсулином. Рука дрогнула. Стеклянный пузырёк выскользнул из влажных пальцев и разбился о кафельный пол. Орлов замер, глядя на осколки и растекающуюся жидкость. Стоял так долго. Минуту, может две. Слушал, как тикают часы на стене, как гудит холодильник, как бормочет телевизор в соседней комнате. И под всеми этими звуками, под ними, глубже — что-то ещё. Давление. Как будто воздух в квартире стал плотнее и в этой плотности было направление. Туда, за стены. К людям. К свету. Он медленно поднял голову. Посмотрел на чашку Петри со штаммом «Прометей», стоявшую на столе. Десять лет. Мать, которую он не смог спасти. Институт, из которого его выгнали. Комиссия, которая закрыла проект. Страна, которой давно не было дела до фундаментальной науки. И квартира, в которой он превратил ванную в лабораторию, а жизнь — в эксперимент, у которого не осталось наблюдателей. Если не он, то кто? Если не сейчас, то когда? Он подошёл к столу. Пальцы перестали дрожать. Взял ватный тампон, смочил в спирте, протёр край чашки. Движения точные, привычные. Потом снял стеклянную крышку. Аккуратно, двумя пальцами, положил её на стол рядом. Вытяжка в ванной работала. Ламинарный шкаф был выключен — он стоял в другой комнате, и Орлов к нему не пошёл. Просто снял крышку здесь, за столом, в кабинете, где не было ни фильтров, ни защиты. Он знал, что делает. Он делал это сознательно. Воздух квартиры смешался с воздухом из-под стекла. Орлов сделал глубокий, м