Легенды о Шторме или Шторм навсегда

– Да, сегодня что надо, не то что вчера.

Они обменялись дружескими рукопожатиями.

– Хочешь покататься?

– Да.

– Долго?

– Часа два-три, не больше.

– Хорошо, а то после пяти я собирался закрыть станцию. Иду в гости к друзьям.

– Отлично, я вернусь к этому времени. Хочу прокатиться вдоль косы.

– Да, там очень красиво. Удачи, друг!

Шторм сел в лодку и стал грести. Море успокаивает, – подумал он, преодолевая часть побережья острова. Сегодня он хотел уплыть дальше, чем обычно, уплыть от себя, от своих тёмных дней, так он называл дни, когда не мог писать. Он привык жить как все, помнить прошлое, но не позволять ему овладевать собой. Однажды была война, тогда он был офицером, командиром сводной роты. Он видел смерть, сам почти погиб, но в последний миг, когда он умирал, кто-то схватил его с такой силой, что ему ничего не оставалось, как жить. Жить, помнить, смириться с тем, что теперь он калека. На войне он потерял ногу. Тогда он был не в себе, хотел, чтобы от него все отстали. Он думал, что его будут жалеть, и это чувство его душило. Ему никто не нужен, даже она, – тогда думал он.

Ему казалось, что она не оставит его из жалости, но теперь понимал, что ошибался тогда, время упущено, но у него есть шанс всё исправить. Конечно, ему не получится переписать свою жизнь, но он попробует вернуть её. Иногда мы возвращаемся к истокам, но продолжаем бежать от неизбежности, и как это ни смешно, в этой самой неизбежности мы находим себя настоящего.

Шторм грёб изо всех сил. Он вспотел, рубашка промокла насквозь, но он не хотел останавливаться. Таким способом он пытался заглушить боль, которая всегда была с ним и отступала только тогда, когда он писал. Он писал про людей, для него это составляло основу письма. Пробовал себя в любых жанрах. Это могла быть драма, мистика, триллер и даже постапокалипсис, и чаще всего жанры переплетались, но каждый раз он отдавался написанию рукописи целиком, вкладывая в неё всего себя, свою душу. Он мог печатать текст, иногда забыв сохранить его, в таких случаях он тут же перепечатывал его слово в слово, а иногда даже лучше, но чаще он писал в блокнот, а затем перепечатывал черновик, внося поправки. Перед тем как отдать текст редактору, он несколько раз перечитывал его сам, и каждый раз он находил в нём ошибки.

Когда он потерял ногу, она пришла к нему. Она продолжала любить его, несмотря ни на что, и он всегда любил её. Она сказала, что никуда не уйдёт, тогда он стал кричать, оскорблять её. Сейчас ему было стыдно за себя. Всё это время он жил для того, чтобы доказать ей и всем остальным, что он чего-то стоит в этой жизни. Зачем? Теперь, когда он всё доказал. Зачем он снова отказался от неё? Ведь она ему так нужна сейчас. Нет другого потом, завтра, есть сегодня, сейчас, всегда. Он знает, что теперь будет делать. Завтра он позвонит ей, и она приедет к нему, и они будут вместе писать эту чёртову книгу. Он уедет вместе с ней, если она этого захочет. Он может вообще больше не писать. Работу он себе найдёт. Он может быть редактором или учителем в школе. Перед глазами у Шторма возник образ учителя литературы с одной ногой, повязкой на глазу и попугаем на плече. Йо-хо-хо, сегодня изучаем Стивенсона «Остров сокровищ»! Где мой ром, mil rasgos, mírame en el trueno*!? Называть, за глаза, его, конечно же, будут Морган или Сильвер, или просто старый пират. Нет, в школу исключено.

тысяча чертей, разрази меня гром* – перевод с испанского.

Он может просто жить. Ему не обязательно работать. У него есть деньги, плюс хорошая пенсия, которой одному ему хватало когда-то с лихвой. У него даже получалось пить каждый день, к нему приходили гости, которых он поил. Спасли его книги. Сначала список школьной программы, он читал всё, начиная с Пушкина, Гоголя, Тургенева, заканчивая более сложными произведениями Толстого и Достоевского. Вообще, курс средней школы он перечитал за год. Ещё год он читал зарубежную литературу. Любимыми авторами у него были тогда Хемингуэй, Гюго, Кинг, Ремарк и многие другие. Он читал очень много, почти всё время, а спустя несколько лет стал пробовать писать. Он брался писать стихи, рассказы, повести и даже роман, который так и не дописал.

Шторм грёб около часа и сам не замечая отклонился от маршрута. Берега не было видно совсем. Ну, вот, я и море, – подумал он. Как там у Хемингуэя? – «El mar es el símbolo de la vida, la vida misma, el inicio de la madre. Al mismo tiempo, es la imagen de un elemento que lleva al desastre y la muerte. La navegación marítima a menudo se considera un estado entre la vida y la muerte».* Ему захотелось уплыть, далеко к горизонту. Он один в открытом море. Шторм и море. Сняв с себя промокшую одежду и протез, держась за весло, он погрузился в воду. Оттолкнувшись от лодки, Шторм быстро плыл к горизонту. Минут семь он плыл, не останавливаясь. Когда он обернулся, лодка показалась ему совсем крохотной, тогда он поплыл обратно, но лодка не становилась больше, а наоборот, удалялась от него, превратившись в точку, и наконец пропала из виду совсем.

Море – это символ жизни, сама жизнь, воплощение материнского начала. В то же время – это образ стихии, которая несёт стихийное бедствие и смерть. Плавание по морю нередко рассматривается как состояние между жизнью и смертью* – перевод с испанского

Шторм продолжал плыть. Он сбился с курса. Солнце было справа, значит нужно плыть от него, но оно не стоит на месте, он развернулся и поплыл в другую сторону. Он плыл долго, несколько часов подряд, иногда он останавливался, чтобы передохнуть, а затем снова плыл. Берега не было видно. Надежда стала оставлять его. Теперь он просто держался. Лежа на спине, он смотрел в небо. Небо было чистым. Шторм не может утонуть. Пусть будет шторм! Пусть всегда будет небо, пусть всегда будет море, пусть всегда будет солнце, пусть всегда будет шторм! – пронеслось у него в голове. С неба стало капать. Сначала он подумал, что ему кажется, но это были капли дождя. Только что небо было чистым, и вот, на тебе. Шторм стал уставать. Сказались несколько часов непрерывной гребли и часы, которые он провёл в море. Наверное, он уже поставил мировой рекорд. Пожалуй, ему не писателем становиться надо было, а паралимпийцем. Сколько он протянет так?