Легенда зимних ветвей

Маргарита Журавлева

Легенда зимних ветвей

Звезда на запотевшем окне

Снег в ту ночь падал лениво, будто сам сомневался, стоит ли ему беспокоить город. Старые Клёны занимались любимым зимним занятием — притворялись декорациями к рождественской открытке: фонари светились мягким янтарем, витрины отражали снежинки, улицы пустели так быстро, словно вместе с сумерками включали режим самоизоляции.

Антикварный домик господина Верена, человека скандального, громогласного и вечно спорящего со всеми соседями по поводу «истинного происхождения новогодней традиции», стоял в стороне от центральной улицы, будто стеснялся собственного характера. Дом этот был старый, с узкими окнами и воротами в виде раскрытой книги — Верен считал, что так «история приветствует каждого». История, впрочем, была против: внутри всё чаще слышались странные звуки, будто кто-то открывал и закрывал несуществующие шкафы.

Именно туда, под этот уютно-зловещий фасад, и привела судьба Алессану поздним зимним вечером.

Алессана сжимала в руке ключи от лавки и мысленно ругала себя за то, что задержалась. Снег в волосах блестел, как мелкий сахар, пальцы в перчатках замёрзли, а щеки уже напоминали два помидора, оставленных в морозилке.

— Прекрасно, — буркнула она себе под нос, — ещё немного, и я превращусь в рождественское украшение. Повесить бы меня на ёлку и пусть все любуются: «Вот какая у нас милая, слегка недовольная ведьмочка...»

Она свернула в узкий переулок, ведущий к дому Верена — у старика было обыкновение заказывать у неё редкие карты и книги. Собственно, она пришла лишь для того, чтобы передать ему одну из таких находок — старинную копию «Гербария зимних духов».

Но возле ворот стояли трое людей, явно встревоженных. Снег под их ногами был перемешан, словно они топтались тут не меньше часа.

— Простите, — осторожно сказала она, подходя ближе. — Что-то случилось?

Один из мужчин, сосед Верена, махнул в сторону дома:

— Кажется... он исчез.

— Исчез? — повторила она. — В смысле — вышел гулять? Уехал? Заснул? Спрятался за шкафом, чтобы никому не открывать?

— Нет, — уныло ответил мужчина. — В смысле исчез. Мы заглянули в окно. Внутри свет горит, камин тлеет, но… никого. А дверь заперта изнутри. И через кошачью дверцу он бы точно не пролез, хотя пытался однажды.

— Потрясающе, — Алессана покачала головой. — Сразу вижу, что начинается очередной спокойный вечер.

Её слегка подтолкнули к окну — посмотреть самой. Она заглянула внутрь.

И впервые за ночь почувствовала, как по спине побежали холодные колючие мурашки.

Пол комнаты был усыпан… ёлочными игрушками. Стеклянные, фарфоровые, тончайшие, будто дышни — они лежали разбросанные, словно прошёл маленький шторм. Их блеск под светом камина напоминал осколки льда. В центре — тонкие нити, на которых их обычно развешивали, свисали из его рук.

А прямо у камина, рядом с медным совком для углей, лежала мокрая варежка. Детская? Взрослая? Определить было трудно — она была настолько промёрзшей, что словно недавно побывала в снегу.

— Варежка? — удивилась Алессана. — У Верена? Да он ненавидел зиму и перчатки в принципе. Говорил, что «ничто не должно отделять учёного от мира».

— Мы тоже удивлены, — вздохнула женщина рядом. — Может, это… убийца?

— Или призрак, — добавил мужчина с заговорщицким видом.

Алессана не смутилась, лишь отпустила короткий смешок:

— Конечно, призрак. Пришёл, разбросал игрушки, оставил мокрую варежку, и затем уважительно запер дверь изнутри. Классическая работа потусторонних сил.

Но говорить это было легко. А вот глядя внутрь — вовсе не так легко игнорировать тревогу.

Пальцы сами собой сжались вокруг рукояти зонта. Немного фальшивой защиты, но лучше, чем ничего.

Она обошла дом в поисках открытой двери или окна. Всё было закрыто. Замки в порядке. Стекло целое.

И тут на одном из окон она заметила… знак.

Нарисованную на запотевшем стекле кривую звезду.

Не красивую, не праздничную. А неуверенную, с неровными лучами, будто человек, рисуя, дрожал или торопился.

Алессана не удержалась:

— О. Шедевр. Если призрак вернулся из мира иного, то явно был не художником.

— Это не мы рисовали, — сказал сосед.

— Замечательно. Значит, либо Верен, либо кто-то внутри.

— Верена нет.

Она снова посмотрела на квартиру. Камин, разбросанные игрушки, варежка, звезда. Если бы это был трюк, он бы выглядел менее театрально. Если бы преступление — было бы больше беспорядка.

— Есть запасной ключ? — спросила она.

— Да… но он тоже внутри. Он оставлял его на крючке у двери.

Ситуация начинала приобретать неприятный, очень неприятный оттенок. И именно в этот момент раздался знакомый голос — с едва различимым раздражением, усталостью и обязательной нотой «я сейчас уже на грани сарказма»:

— Почему, как только в городе происходит что-то странное, вы обязательно оказываетесь в эпицентре, Алессана?

Она глубоко вдохнула и повернулась.

Капитан Ласточкин стоял, кутаясь в длинный тёмный шарф, с выражением лица «мне обещали тихий вечер, где моя компенсация?» На волосах — снег. На ресницах — тоже снег. Он выглядел так, будто на него только что обрушили сугроб с крыши.

— Рад вас видеть, капитан, — улыбнулась она. — Приятно, что вы так быстро реагируете на любые таинственные происшествия, в которых я совершенно случайно оказываюсь.

— Ваши «случайности» уже давно должны иметь собственный график и отчётность, — вздохнул Ласточкин. — И отдельный бюджет.

— На цветы в благодарность? — невинно спросила она.

— На моё лечение.

Соседи заговорили наперебой, Ласточкин жестом остановил их и подошёл к окну, вглядываясь внутрь.

— Игрушки… варежка… и, — он наклонился ближе, — прекрасный образец художественной самодеятельности.

Алессана покачала головой.

— Вы тоже считаете, что звезда кривоватая?

— Я считаю, что если это послание, то автор был в крайнем эмоциональном состоянии. Или просто плохо рисует.

— Подозреваю второе, — сказала она. — Но неприятное чувство всё равно есть.

Он обернулся к ней:

— Вы видите что-то, чего не замечаю я?

Она задумалась. Внутри было слишком тихо. Странно тихо, учитывая то, что камин всё ещё тлел. И игрушки. И варежка.

— Я вижу… что всё это инсценировка, — тихо сказала она.

— Объясните.

— Смотрите: игрушки разбросаны хаотично, но ни одна не разбилась. Варежка мокрая, но на полу нет талой воды. Звезда нарисована слишком аккуратно для паники — но слишком неаккуратно для символа. Что-то не сходится.

Ласточкин приподнял бровь.

— Значит, инсценировка?

— Да, но с какой целью? Увести след? Создать атмосферу ужаса? Или… что если это просто отвлекающий манёвр?

— Чтобы мы не заметили чего-то важного?

— Именно.

Он вздохнул:

— Превосходно. Только сторожевому духу зимы этого и не хватало — чтобы вы давали ему подсказки.

— Если бы дух был, капитан, я бы уже читала ему лекцию о плохой планировке преступлений.

Он закатил глаза, но уголок губ всё же дрогнул.

Через пару минут мужчина с ломиком аккуратно вскрыл дверь — иначе было никак, и ждать разрешения Верена теперь не имело смысла.

Дверь действительно была заперта изнутри.

Когда они вошли, холод ударил в лицо. Слишком сильный для комнаты с работающим камином.

— Я так и знала, — прошептала Алессана. — Здесь будто… проходил ветер.

— Сквозняка нет, — сказал Ласточкин. — И окно закрыто.

Они начали осматривать комнату.

Игрушки лежали ровно так, как они видели снаружи. Варежка — всё такая же мокрая, холодная. Звезда — действительно нарисована изнутри.

Но было ещё кое-что. Алессана заметила первой — тёмное пятно на столе. Маленькое, почти незаметное.

Она подошла ближе.

— Капитан…

— Что там?

Она провела пальцем по пятну, понюхала. Лёгкий запах… хвои? Смолы? Особенно свежей.

— Это сосновая смола, — сказала она. — Очень дорогая. Её используют при реставрации старинных деревянных объектов. И…

Она опустилась на корточки, пододвинув ковёр.

— И её капли ведут… в коридор.

Ласточкин уже был рядом.

— След?

— Похоже на то.

Она поднялась и пошла вдоль невидимой дорожки. Смола вела вглубь дома, к небольшой боковой комнате, которую соседи называли «кабинетом Верена».

Дверь была приоткрыта.

Она осторожно её толкнула.

Внутри стоял полный порядок. Но прямо в центре стола лежал раскрытый фолиант. Страница, на которой он остановился, показывала рисунок… клена, покрытого инеем. И рядом — примечание:

«Те, кто знает слишком много, могут быть найдены зимней ночью. Легенда о ветвях…»

Алессана тихо втянула воздух.

Ласточкин стоял у двери.

— Ну? Что там?

Она повернулась к нему:

— Кажется, Верен пытался нам что-то рассказать. Только теперь его нет.

— Значит, — серьёзно сказал Ласточкин, — начинаем расследование.

Он подошёл ближе, наклонился к фолианту, и на мгновение их лица оказались совсем рядом. Он заметил и отозвался с привычным сухим сарказмом:

— Вы, похоже, вляпались в очередную историю.

— Я? — фыркнула она. — Это вы врываетесь в мой спокойный вечер каждые пару недель.

— Потому что вы вечно оказываете влияние на статистику преступлений.

— Статистика сама на меня влияет.

Он улыбнулся — очень коротко, чтобы никто не заметил. Но она заметила.

Когда они вернулись в гостиную, Ласточкин ещё раз осмотрел окно со звездой.

— Что бы это ни было, — сказал он, — кажется, кто-то хотел, чтобы мы увидели именно это.

— Или чтобы мы не увидели другое, — ответила она.

Он кивнул.

— Завтра к этому вернёмся. А сейчас, — он посмотрел на неё с видом, словно собирался добавить ещё что-то важное, — вам всё же стоило бы идти домой.

— Вы беспокоитесь?

— Я беспокоюсь о том, что если вы попадёте в неприятности, мне придётся писать трёхстраничный отчёт.

— Как мило.

— Это не комплимент.

— Но я его так услышала.

Он устало выдохнул.

И в этот момент снаружи раздался звук. Дальний, странный, похожий на… треск льда.

Они оба обернулись к двери.

Алессана тихо сказала:

— Капитан… мне кажется, ночи в этом городе становятся слишком шумными.

Он кивнул:

— И слишком холодными. Что-то начинается.

Снег за окном падал всё гуще, а кривая звезда на стекле будто кривилась ещё сильнее, словно знала что-то, чего не знали они.

Но скоро они узнают.И это станет лишь началом.

Варежка, которой не было

Снег за окнами дома антиквара продолжал спадать так медленно, что казался не настоящим, а нарисованным. Ночью Старые Клёны всегда были тише обычного, но сегодня тишина чувствовалась почти плотной — будто воздух прислушивался к тому, что происходило внутри.

Алессана всё ещё стояла у окна с криво нарисованной звездой, пытаясь понять, что именно выбивает её из привычной логики. Ласточкин, который уже третий раз за пять минут осматривал комнату, испытывал примерно такие же чувства — только выражал их в более земной, громкой форме.

— Вы уверены, что не вносили изменения в архитектуру дома? — спросил он, присматриваясь к углам гостиной. — Например, не добавляли тайных лазов для инея, гуляющего по ночам?

— Если бы я добавляла тайные ходы, капитан, я бы сделала их достаточно широкими, чтобы вы туда пролезли. Чтобы вас можно было в случае чего спрятать от полномасштабного отчёта начальству.

— Забота трогательная, — буркнул он, — но отчёты пишу я, а прятаться потом приходится вам.

Она чуть улыбнулась и перестала смотреть на звезду.

Комната была всё такой же — холодной. Иней около камина не исчезал, хотя от огня должен был растаять. Запах хвои держался в воздухе, словно кто-то недавно протаскал сюда целую бутылку смолы.

Игрушки лежали кучками — в некоторой последовательности, но всё равно разбросанные. Десять или двенадцать. И чем дольше Алессана на них смотрела, тем меньше ей нравилось происходящее.

Она подошла ближе, осторожно пригнувшись над разбросанными фигурками.

— Капитан… — тихо сказала она. — Вы это видите?

Он подошёл к ней.

— Только если это не требует снимать перчатки. Я хочу, чтобы пальцы остались при мне.

— Пальцы останутся. А вот спокойствие — нет.

Она подняла одну из игрушек.

Фигурка маленькой ели, покрытая белой эмалью, с серебристыми прожилками, как инеем. Игрушка была удивительно тяжёлой для своих размеров — что уже казалось подозрительным, но не настолько, чтобы кричать о тайнике.

— Эта игрушка… — начала она.

— Не говорите мне, что она живая, — попросил Ласточкин. — У меня был тяжёлый день.

— Нет, не живая. Но она… XIX века.

Он хмыкнул:

— Может, Верен коллекционировал?

— Коллекционировал, — кивнула она. — Но обычно он хранил украшения этого периода в коробках. А не бросал их на пол. И уж точно не использовал в качестве… чего бы это ни было.

Она взяла вторую игрушку — миниатюрную клёновую ветвь из папье-маше, окрашенную белой эмалью. Тонкие трещины на поверхности имитировали ледяной узор. На основании — едва заметный символ: две перекрестившиеся веточки и точка инея над ними.

Тот самый знак.

Алессана сжала предмет крепче.

— А вот это… — она подняла взгляд. — Это уже интересно.

— Не пугайте меня, — вздохнул Ласточкин. — Я ещё не отошёл от вечернего кошмара.

— Смотрите, — она показала ему маленький символ. — Видите знак?

Он наклонился ближе, щурясь.

— Если это не подпись юного рукотворца, то знак действительно странный. Что он означает?

— Он встречается в старых записях о Кленовом Братстве. Но это не обычный символ. Это — их зимнее крыло.

Он помолчал. Потом ещё немного.

— У них было зимнее крыло?

— Да. «Хрустальный кабинет» или «Общество Ледяного Сада». Оно занималось не собиранием воспоминаний природы, а… — она поискала слово, — замораживанием. Сокрытием. Архивацией тайн, которые считались слишком опасными.

Ласточкин потер переносицу:

— Прекрасно. То есть у нас исчезновение, разбросанные игрушки, мокрая варежка и, вдобавок, древнее тайное общество? Думаю, я заслужил повышение. Или, хотя бы, отпуск.

— Я бы тоже не отказалась от отпуска. Но вот — имеем то, что имеем.

Он присел на корточки и начал осторожно подцеплять одну из игрушек.

— Между прочим, — заметил он, — эта игрушка слишком увесистая. Могла бы убить кота, если бы по ней запустить.

— Вы хотите проверить?

— Нет. Я люблю котов. А вот игрушки — не особенно.

Она усмехнулась.

Когда они закончили осмотр гостиной, холод в комнате стал ощущаться ещё сильнее. Ветер на улице поднялся, и раз в несколько секунд в стекло били лёгкие снежинки.

Ласточкин поднялся, подошёл к камину и поводил ладонью над огнём.

— Огонь есть. Тепло от него должно идти. Но в комнате морозно.

— Как будто что-то вытягивает тепло, — сказала Алессана.

Он покосился на неё:

— Только не говорите про духов.

— Я и не говорю. Скорее… про технологию или хитрость.

— Вы уверены? — уточнил он. — Потому что в предыдущий раз ваша «технология» оказалась одержимым музыкальным автоматом.

— Он не был одержим! Он просто воспроизводил записи в неправильном порядке!

— Да, особенно тот фрагмент, где он сам себе хлопал.

Она вздохнула, но улыбка всё же появилась.

— Капитан, давайте серьёзно. Кто-то хотел создать атмосферу… мистическую. Хотя на деле всё выглядит слишком продуманным.

— А то и слишком театральным, — добавил он.

Она кивнула.

— Да. Преступник явно не рассчитывал, что мы поверим в сверхъестественное. Он создаёт образ. Отвлекает. Или прячет что-то под видом паники.

— Тогда вопрос — что именно?

— Пока не знаю. Но игрушки — важная часть.

Он снова посмотрел на разбросанные предметы.

— Мы заберём их в отдел.

Она резко повернулась:

— Что? Прямо все?

— Да. Это улики.

Алессана драматично приложила руку к груди.

— Это антиквариат XIX века, капитан. С вероятностью растрескаться девяносто процентов.

— Я очень нежно отношусь к вещественным доказательствам, — уверил он.

Она скептически изогнула бровь.

— Да? А кто уронил вазу в прошлом месяце?

— Она сама выскользнула.

— Она была на столе.

— Стол был скользким.

— По-моему, это называется «вы оправдываетесь».

— Я не оправдываюсь, — сухо сказал он. — Я указываю на обстоятельства.

Спор был настолько знаком, что в комнате от него будто стало теплее.

Они снова вернулись к окну со звездой. Алессана провела пальцем по стеклу — холодно. Очень холодно.

— Что-то здесь было, — сказала она. — Или кто-то. Но дверь была заперта изнутри.

— Может быть, Верен заперся и проигнорировал гостей? — предположил Ласточкин.

— Он бы потом вышел. Или закричал из окна. Или написал бы об этом в городской газете, обвиняя соседей в заговоре. Он же любил скандалы.

— Согласен, — капитан задумчиво отступил на шаг. — Тогда… он действительно исчез.

Она посмотрела на мокрую варежку. Она лежала всё так же — холодная, чужая, не принадлежащая дому.

— Эта варежка не его, — сказала она. — Я знаю. Верен носил только кожаные перчатки. Ненавидел шерсть.

— Тогда чей же это атрибут зимней моды?

— Следующего звена в цепочке.

Он подошёл, присел рядом и поднял варежку двумя пальцами, словно она могла укусить его.

— Немного великовата для женщины. Слишком грубая для ребёнка. Мужская.— И мокрая. —— И глупая. Кто оставляет улики прямо на полу?

— Тот, кто хочет, чтобы мы увидели одну улику — и не увидели другую.

Он на мгновение замолчал.

— Вам не кажется… — начал Ласточкин, — что всё это больше похоже на предупреждение?

— Похоже, — тихо ответила она.

Через полчаса осмотр был закончен. Соседей отправили домой. Комната была опечатана. Но Алессана всё ещё не хотела уходить. Её тянуло обратно к игрушкам — что-то в них не давало покоя.

Они вышли на крыльцо вместе. Снег усилился, ветер подкрадывался под одежду, кусал за уши.

— Проводить вас? — спросил Ласточкин. — Иначе вы попадёте в неприятности в соседнем переулке, и это будет снова моя проблема.

— Ваша? — усмехнулась она. — Я думала, что это я всегда вытаскиваю вас из неприятностей.

— Мы явно читаем разные отчёты.

— Возможно.

Они стояли рядом, дыша холодным воздухом.

— Но всё же, капитан… — сказала она, взглянув на тёмный дом. — Это не обычное исчезновение.

— Я знаю, — Ласточкин посмотрел туда же. — И… да. Я тоже слышал этот звук.

— Какой?

— Треск льда. Как будто что-то ломалось… но не здесь. А где-то рядом. Или… внутри стен.

Она посмотрела на него.

— Значит, вы тоже это чувствуете.

Он выдохнул белый пар.

— Я чувствую, что зима в этом году слишком активна.

— Возможно, она скрывает что-то. Или кого-то.

— Возможно, — кивнул он. — И я не уверен, хочу ли я это «кто-то» видеть.

— Не бойтесь, капитан, — сказала она с улыбкой. — Если что — я защищу вас.

— Боюсь, если что, вам придётся защищать меня от вас же.

— Я не настолько опасна.

— Вы опасны статистически.

Она рассмеялась.

Ветер усилился.

И где-то далеко снова раздался тот самый звук — будто ледяная кора треснула под шагами.

Они оба обернулись.

Тьма. Ничего.

Но чувство, что кто-то наблюдает, не исчезло.

Когда они разошлись и Алессана направилась домой по зимней улице, она всё думала об игрушках. Особенно — о символе зимнего братства. О тяжести фигурок. О странном холоде в комнате.

Её шаги по снегу становились тише. Воздух — холоднее. А мысль — яснее.

Это не было простым исчезновением.Не было случайностью.Не было панической сценой. Это было сообщение.Очень старое.Очень точное.И очень опасное.

Когда город засыпает снегом

Снег той ночью не думал останавливаться. Казалось, что небо разорвало на крошки огромную подушку и теперь трясло её над городом с каким-то озлобленным упорством. К утру Старые Клёны выглядели так, будто их накрыли толстым ватным одеялом. Деревья скрипели под тяжестью снега — не привычно, не в ритме зимы, а как-то тревожно, будто предупреждали прохожих: «Сегодня лучше не шуметь… сегодня лучше не смотреть по сторонам».

Алессана шагала по сугробам в сторону библиотеки, где назначила встречу Ласточкину. Она провела ночь, перебирая в уме детали произошедшего. И чем дальше отходила от дома антиквара, тем яснее понимала: случайностей в этой истории не было.

Она подняла шарф на нос — холод слишком кусал кожу — и ускорила шаг. Город действительно будто засыпал снегом — но не в том поэтичном смысле, как в открытках. Скорее, как животное, укрывающее следы.

И следы были важны.

Особенно в городе, где слишком много вещей не любили, когда их тревожили.

У дверей библиотеки уже стоял Ласточкин. Опершись на перила, он выглядел так, будто вёл тяжёлый переговорный процесс с собственным шарфом.

— Доброе утро, — сказала Алессана, подходя ближе.

— Утро можно назвать добрым, — произнёс он мрачно, — только если у вас есть чай. И желательно горячий. И желательно много.

— Капитан, вы — хрупкая натура.

— Я — замёрзшая натура, — поправил он. — В моём отделе отопление работает по принципу «Сами согреетесь». Пришлось выйти раньше, чтобы отморозить меньше конечностей.

— Всё ради дела.

— Всё ради того, чтобы вы не ввязались куда-нибудь без меня, — уточнил он.

Она усмехнулась и потянула дверь.

Тепло библиотеки, мягкий запах старых книг и чернил вмиг окутали их, как уютный кокон. Внутри было тихо, хотя на стойке выдачи уже сидела Эмили Лостбаум, медленно переворачивая страницы большого реестра.

Когда она подняла голову и увидела их, в её глазах мелькнуло облегчение — а затем тревога.

— Алессана… капитан Ласточкин… — Эмили поднялась. — Вы пришли.

— Мы обещали, — кивнула Алессана. — И, кажется, нам правда нужно поговорить.

Эмили выглядела так, будто спала плохо. Лицо было бледным, руки дрожали — она спрятала их в рукава кофты, но тщетно. Она явно боялась — и старалась скрыть это.

— Пройдёмте в читальный зал, — тихо сказала она. — Там нас никто не будет слушать.

Зал был пуст, свет проникал через высокие окна, в которых снег казался мягкой пеленой. В этой тишине каждый шорох книги звучал, словно гром.

Эмили поторопилась закрыть дверь и лишь тогда заговорила:

— Я слышала… о Верене. Что он исчез.

— Исчезновение ещё расследуется, — сухо сказал Ласточкин, — но да, он пропал при странных обстоятельствах.

— Очень странных, — добавила Алессана.

Эмили сжала пальцы.

— Он… был у меня три дня назад. Казался встревоженным. Он спрашивал… записи. Старые записи Кленового Братства. Те, что я не выставляю на открытых полках.

Ласточкин скрестил руки.

— Почему не выставляете?

— Потому что там слишком много личного. И слишком много… — она искала слово, — мифов, которые лучше не демонстрировать всем подряд. Они опасны, если их интерпретировать неправильно.