Навьи пляски

Вытянул Люб руку вперёд, пальцами шевельнул – точь-в-точь хороший хозяин пса дворового приласкал. ВойВетер откликнулся, взъерошил медные пряди волос. Люб улыбнулся довольно, на Ведьму глянул, точно похвалы ждал.

– Это тебе не собака, – укоризненно сказала она. – Хочешь подружиться с ним – придумай чего получше. Вот что! Коли сможешь помочь Вой-Ветру, докажешь, что не зря я согласилась тебя в учение взять.

Резчик нахмурил брови, видать, крепко задумался. ВойВетру такие угрюмцы всегда были не по нраву, и он тут же усвистел куда подальше. Ведьма схватила Люба за рукав и помчалась во всю прыть за Ветром. Хоть петь он не умел, но всегда пытался, да пытался там, где самое веселье!

Люб что-то силился спросить, но только откроет рот – сбивает дыхание встречным воздухом. Да всё падает, падает как нарочно, ну да ничего, о мох спружинит, вспрыгнет и дальше бежать.

Когда остановились они посередь березняка, покрывавшего широкий взгорок, Ведьма только и могла, что хохотать. Люб таращил глаза, борода и волосы – всё в веточках, листочках, посреди кудрей даже стебель с земляничкой запутался.

– Ой да ты… Что же ты… – только и могла выдавить из себя Ведьма. – А потом посерьёзнела, огладила резчика по голове, разом смахнув весь беспорядок: – Это ничего, со мной тоже так было. Давно-давно.

И только замолкла она, как грянул, дождавшись наконец тишины, птичий хор. Слышали и в деревне соловьёв, но не таких. Звуки рождались не только в птичьих горлышках, будто созданных из хрусталя – вытекали из каждого пера, пронзали воздух.

«Смотри, смотри хорошо!» – как можно сильнее подумала Ведьма, и ей показалось, что Люб услышал.

Чем громче, слаще, гуще пели соловушки, тем меньше звук походил на звук. Уж и цвет поменялся, стволы деревьев стали серебриться, листья блестеть, точно изумруды, а сами соловьи, всегда серые да незаметные, горели на ветвях сгустками огня. На нёбе вдруг почудился привкус берёзового сока, мартовского, холодного, но уже кричащего о пробуждении, и запах, запах какой…

Ведьма бы, может, до утра не ушла, но вдруг резко и противно, разрушая чудо, каркнула в ухо ворона:

– Солнце скоро зайдёт!

Пришлось бежать, чтобы Люб успел до ночи ещё и в землянке погостить.

– А зверьё да птицы не все разговаривают, это ты правильно задумался, – тараторила она по пути, стараясь быстротой речи ускорить бег, – тут никогда не знаешь, кто вдруг заговорит, а кто умолкнет.

С последним словом она захлопнула дверь скромной своей домушки и сказала:

– А чего нам спешить? Оставайся-ка со мной до рассвета.

Повернулась – не радуется резчик, и азарт в глазах потух.

– Нельзя мне, – говорит, – сестрица волноваться будет, ещё решит сама за мной в лес пойти. И так я задержался.

– Ворону ставней не зашибёт, коли та с вестью появится? – прищурилась Ведьма.

Люб улыбнулся тепло, про другую улыбнулся, но и Ведьме повадно стало:

– Она и комара-то прихлопнуть не может.

На том и порешили. Опять пришлось вороне отправиться в деревню, предупредить резчикову сестру, что братец задерживается. А Люб принялся по Ведьминой избе бродить да в каждый угол заглядывать. Всему дивился, про каждую соринку расспрашивал, а потом присел на лавку и покачал головой:

– Дивно у вас всё в лесу, я и знать не знал. Столько чудес, столько неведомого да непознанного…

Вроде похвалу говорит, а сам сидит, и лица на нём нет, будто о горе каком ей поведал.

– Что ж это такое, чудеса тебя опечалили? – удивилась Ведьма.

– Не чудеса, а то, что их видимо-невидимо. Никакой жизни не хватит, чтобы каждое узреть, про каждое выслушать.

Вот уж правда. Что человеческий век? Песчинка. Конечно, мухе или мышке он покажется вечностью, но Ведьма-то – часть леса, и жить будет столько, сколько живёт лес. Много у неё братьев да сестёр, что до последнего дня пойдут с ней рука об руку, но ведь ни один из них так не удивляется, так к ней не тянется – точно к старшей да мудрой, всем она непутёвая дочка, а Любу оказалась кем-то совсем другим.

– Что же я, гостя не попотчевала…

Она медленно разлила настоянную на цветах росу по берестяным кружкам, при этом неотрывно глядя на шкатулку. Один кусочек – это ведь не всё сердце? Даст резчику немного совсем… Сколько лет это ему подарит? Десять, двадцать? А Ведьме тот кусочек – ерунда, сердце же у неё такое большое!

– Угощайся.

Она выставила перед Любом росу и огромное блюдо с крошечным кусочком, источавшим медовый свет. Резчик отведал росу, поблагодарил хозяйку; видит, ждёт она, чтоб и второе угощение принял. Долго смотрел он на кусочек сердца, будто так и сяк примерялся, но потом отважился и откусил. Крошечку совсем, на один зубок.

На лице Люба румянец стал свежее, в глазах бойкие огоньки разожглись, даже плечи будто шире стали. Оглядел он себя, подивился:

– Что же это? Что за угощение такое?

– Такое, что утолит твою печаль. Не кручинься, теперь успеешь всё, что задумал.

Люб благодарно голову склонил, но доедать Ведьмин дар не стал. Не одолеть разом, говорит, больно уж сытно. Оно и понятно, разве вместишь в себя одним махом столько новых лет?

До самых сумерек они за столом сидели. Ведьма всё про лес говорила, а потом заметила, что Люб на неё и не смотрит вовсе. Рассердилась было, решила, что совсем ему не интересно. Приподнялась над столом, смотрит: ученик её, оказывается, край лавки резьбой покрывает.

А едва темнота стала к окну подступать, заторопился, прихватил недоеденный кусочек Ведьминого сердца и ушёл восвояси. Ведьма пересела на лавку, где резчик сидел, провела пальцами по узорам: дивные цветы и звери помигивали, порыкивали, поскрипывали: «Я ещё приду! Я ещё научусь! Я ещё узнаю!»

– Ну и хорошо – напевно отвечала им Ведьма, – ну и славно.

* * *

Люб вырезал ласточку-свистульку – работа шла на диво легко, он подумал даже, что теперь мог бы и без ножа управиться. Древесина будто сама под пальцами прогибалась, укладывалась в узор перьев, в точёный клювик. Но не выходило у него пока, как у Ведьмы, птичек оживлять, чтобы сами они по своей воле скакали да летали. И всё же бывало, что крыльями хлопали и даже пели, а на вид уж точно стали они совсем как настоящие. Ласточка-свистулька в руках так и трепетала… Люб бы только и делал, что глядел на чудо, сотворённое собственными руками, коли не было бы перед ним чуда ещё краше. Злата, Златушка… Она и без того была – солнце ясное, а теперь и вовсе стало глаз не отвести.

Так и не допытался Люб у Ведьмы, чем она его в первый вечер потчевала, но одно было понятно – дарует угощение долгую жизнь и здоровье. Как только на себе действие испробовал, решил, что не мила ему вечность с одним лишь лесом да Ведьминой наукой, если сестрица любимая будет рядом увядать да стариться. Лучше пусть она живёт и радуется, а ему, Любу, и отведённого срока хватит. Хотя тут он слукавил, конечно, почувствовал ведь, что даже крошечный кусочек дни его продлил изрядно. Да и после, когда Ведьма снова раз за разом подносила ему угощение, приходилось Любу хоть немного, да откусывать для вида. Остальное же, бережно завёрнутое в платок, относил Злате.

– Что ты всё глядишь? Дыру во мне просмотришь, – засмеялась сестра и вновь принялась за вышивание.

Люб не отвечал, лишь улыбался. Иголка в пальцах Златы быстро-быстро ныряла в льняное полотенце, а потом так же шустро выныривала, мелькая зелёным нитяным хвостом. На белой ткани распушились лапы ели, мигнули глазки-черничинки. Раньше сестра вышивала петушков да васильки с ромашками, а теперь вот – лесные всё узоры. Не оттого ли, что Люб днями напролёт в лесу пропадал, она и сама теперь в чащу рвалась? Прибежит подружка Цветава, позовёт на луг венки плести – откажется Злата, а кликнет землянику на опушке собирать – со всех ног бежит. Но Люб за неё не боялся, лес к сестре был ласков, даром что ворона вечерами каркала, деревенских пугала разгневанными духами. Верно из Златы бы вышла ученица не хуже, а то и лучше самого резчика, да только не будет Ведьма Злату учить. Стало Любу думаться, что лесная к нему неровно дышит, оттого сразу учить согласилась, оттого и жизнь его длить решила.

– Опять в лес уходишь? – спросила Злата, когда начал Люб туесок собирать. – Может, возьмёшь с собой хоть разочек?

– Не могу, сестрица, не проси. Жди меня дома, а я тебе снова гостинец принесу.

– Ты уж принеси, принеси, братец! Больно вкусное угощение.

Теперь по лесу идти совсем не то, что раньше. Даже днём он полон чудес, если знать, куда глядеть, кому кивнуть приветливо, а от кого глаза отвести. Насыплешь под волнушку пригоршню ягод, спрячешься за еловый ствол, а на угощение прибежит зверь невиданный с алой шерстью, такой длинной, что ни носа, ни глаз не видно. Руками изловить его пытаться – себе на погибель, но зато как зверь поест, оставит после себя красный волос, а если повезёт, так и два! Волос тонкий, замаешься в траве его искать, но коли отыщешь, так никакая тьма тебе будет не страшна! Сияет почище самого жаркого костра.

А вот если доведётся увидеть в чаще лужицу, которую окружают белые воронцы, то бежать нужно прочь! Говорила Ведьма, что в луже той, если ночью вглядываться, можно увидеть глаза тех, кто имел несчастье в круг воронцов ногой ступить. И о таких чудесах – дивных или страшных – целыми днями Люб слушал да их запоминал.

Вот уж и землянка Ведьмы завиднелась, а поодаль тоненько зазвонило, запело. Люб заулыбался, остановился даже. Выполнил он пожелание наставницы – придумал, как Вой-Ветру помочь. Люб вырезал из ели, что лучше всех на ветру пела, тонкие полые трубочки и подвесил среди ветвей. Вой-Ветер проносился мимо них, и те разливались нежным перезвоном. Теперь уж никто из лесных не шарахался от песен бедолаги, а наоборот – соберутся, заслушаются.

Так бы Люб и стоял, уж больно хороша мелодия, да пора было к Ведьме идти – ждать она не любила. Постучался, но никто не открыл, тогда сам дверь распахнул. За что бы его наставница точно не похвалила, так это за робость.

– Здравствуй, хозяйка, – сказал громко, прежде чем войти.

Не ответил никто. Тогда Люб шагнул за порог и видит: сидит Ведьма за столом и плачет, а перед ней на кружевной салфетке лежит цветок. Увядший лежит, несколько лепестков и вовсе оторвались и скрутились рядом. Но даже в таком увечном Люб прошлую красоту разглядел. Был он нежно-сиреневым, с лепестками такими прозрачными и переливчатыми, точно стрекозиные крылья.

– Стряслось что-то? – спросил Люб, присев возле Ведьмы, погладив её по спине.

– Он был такой красивый. Я сорвала его и совсем забыла, что когда-нибудь любой цветок увядает.

– Неужто он один такой на весь лес? Да коли и так… Лето новое придёт – другой, ещё краше вырастет!

Ведьма посмотрела на него, будто издалека, будто впервые видела:

– Неужто Злата одна такая на весь мир? Да коли и так… Умрёт она – родится другая девица, ещё краше…

Теперь уж и Люб посмурнел. Покоробило его, как Ведьма сестру любимую с каким-то цветком сравнила, пусть и самым дивным, пусть и расчудесным. Вслух же промолвил:

– Много ты мудрости знаешь, и ко всякой я прислушивался, да только сейчас не стану. Человек – он один такой, и второго подобного не сыщешь, не сотворишь и не повторишь. А цветок твой… Хочешь, вырежу для тебя точно такой же? Что не найдёшь ни единого отличия?

– Чтобы ты правоту свою доказал да гордыню потешил? Не хочу.

– Не для того, – ответил Люб и коснулся мокрой щеки Ведьмы, – а чтобы ты больше не плакала.

Как маленькие дети в момент могут от рыданий перейти к смеху, так и Ведьма: только что была как небо в дождь, а утешил её Люб, и тут же просияла.

– Давай! Тогда давай! – запела она и в ладоши захлопала.

Сказал Люб – надобно исполнять. Но тут уж он не переживал, так ему теперь ремесло легко давалось, что мог ветер в волчьей шерсти изобразить, а тут всего-навсего цветок.

Принялся Люб за работу, а Ведьма взялась внимательно наблюдать. Вот стебелёк тоненький из бруска осинового проклюнулся, вот листик развернулся, вот – другой. Лепестки нежные показались; да не такие пожухлые, как у живого цветка, который Ведьма сорвала, а ровные да гладенькие. Вырезает Люб и радуется: как ладно получается. Глянул на Ведьму, думал, то-то сейчас обрадуется, расхвалит, а она пальцем опасливо поделку потрогала точно мышь дохлую:

– Ты же сказал, такой же будет. Точь-в-точь. А совсем не так выходит.

«Да как же не так?!» – едва не бросил в сердцах Люб, но сдержался. Редко кто его работу хаял, но, может, и права Ведьма. На лепестках чуть заметных прожилок недостаёт, да и стебелёк толстоват вышел. Снова взялся за нож и принялся править с ещё большим тщанием.

– Ну, теперь-то уж совсем такой, не отличишь? – спросил Люб, прикосновениями пальцев вынуждая лепестки легонько колыхаться точно от ветерка.

Ведьма взяла у него из рук цветок, и понял Люб, что слепо сердце мастера, не видит недостатков. В чужих руках цветок был мёртв. Ведьме даже ничего говорить не пришлось.

И так и эдак он над цветком корпел. Здесь подправит, там подчистит – всё Ведьма не довольна, всё найдёт, за что поделку упрекнуть. Он уж сам перестал замечать незримые изъяны, вслепую приходилось до ума доводить. Уже и солнце светить устало, начало на макушки сосен заваливаться, спать укладываться. Надо бы уж Любу Ведьме сказать, что завтра доделает, но его такое зло взяло – как это он, да не может как надобно сделать?!

Сумерки сгустились, рубаха уж взмокла, пряди рыжие на лоб налипли – трудится резчик над цветком. Вроде и закончил, уж лезвием страшно коснуться, нечай всю работу разом испортишь. Но и Ведьме показывать боязно: опять скажет, что мёртвый да непохожий. И всё же Люб протянул ей цветок. Пальцы дрожали, будто он и правда какой ученик-неумёха, который в первый раз свою поделку строгому мастеру показывал. Ведьма приняла подарок бережно, и только лёг он на её ладони, Люб почувствовал аромат лепестков, что становится ярче такой летней лунной ночью, как эта.

– Ай да мастер, – с улыбкой похвалила Ведьма.

– Что ж, рад, что угодил тебе, – отвечал Люб, а сам в окно глядел. Засиделся он, ох засиделся. Совсем темно в лесу стало. – Теперь уж не завянет твой цветок, любуйся на здоровье, да слёз не лей. А мне домой спешить надо.

Ведьма не могла не заметить, что смотрит он не на подарок, не на неё, а на чёрную ночь. Попросила робея, жалобно даже:

– Оставайся…

– Никак не могу, сестрица дома ждёт. Могу ли я разве Злату одну оставить? Она же всю ночь век не сомкнёт, а то и сама в чащу кинется себе на погибель. И так уж я дольше положенного задержался, бегом теперь бежать.

Люб поднялся с лавки, ноги от долгого сидения заныли, так и просят, мол, останься да останься, куда же мы сейчас по кочкам впотьмах поскачем. Да только он и глазам усталым, и ногам стонать запретил. Домой надо, и всё тут. Про Злату он, конечно, не солгал, но и всей правды Ведьме не раскрыл. Сестрицу предупредить можно, да и бойкая она, не пропадёт, а вот коли лесной уступишь, останешься на ночь – потом ведь не отступится. Так и поведётся: сегодня одна ночь, потом другая, так и переманит с концами. Вовек ни деревни, ни сестрицы не увидит.

– Мне ведь тоже теперь без тебя плохо, – тихо сказала Ведьма.

Поглядел на неё Люб: пригорюнилась лесная, прутики да травинки, что в волосы её вплетены, попрятались. Совсем будто обычная девушка пред ним стоит, а он, Люб, словно её обидел. Вот и как тут уходить? Тяжело стало на сердце, но и согласиться в землянке Ведьминой заночевать никак не мог.

– Прости, уж не серчай на меня…

– И ты на меня – за то, что велю не возвращаться более.

Другой бы, может, допытываться стал: что да почему, а Любу и так всё понятно стало. Мало Ведьме кусочка сердца, что он для неё отвёл. Всё получить желает, или уж совсем с глаз долой. Как ни жаль ему, как ни дорого ему Ведьмино ученье, а Злата дороже.

– Что ж, быть по сему.

Сказал, и за порог в ночной лес шагнул. Поначалу смело вперёд шёл, хоть после заката и не велено людям во владения духов захаживать, но он же, чай, не совсем чужой, не зря ему Ведьмина наука дадена. Да и лес на него вроде бы не оскалился…

Чудно, правда, вокруг стало. Воздух весь дрожит и светится, будто с полной луны кто-то золотящуюся пыль стряхнул. Деревья ветками постукивают, как на ветру, да только ветра и нет совсем. А в траве точно самоцветы сверкают, так и тянется рука зачерпнуть пригоршню, да только Люб не наклонился даже. Помнил, что как примешься камушки красивые собирать, так вовек и не остановишься, пока спина неразгибной дугой не скривится, а глаза от блеска не ослепнут. Дальше побрёл, вдруг слышит:

– Чего пришёл?! Аль не знаешь, что ночью нельзя?

А потом по всему лесу, из-под каждого куста, с каждой ветки рты бестелесые пораскрывались и эхом загомонили: «Чего пришёл? Чего, чего, чего? Пришёл чего, а?» И почуял Люб, будто на него смотрит кто-то недобро. Тогда-то он и вспомнил один Ведьмин урок, не урок даже – так, забава скорее. Лесные духи видят не так, как простые люди, вот они как-то с Ведьмой намалевали на бересте личины ВойВетра и Безголосого Ю, да свои лица рисунками прикрыли. Принялись меж деревьев бродить, да с духами здороваться. Те увидят и величают не по истинной сущности, а по личине намалёванной. А если ничего не рисовать, лишь лицо чем прикрыть, то и вовсе невидимым для духов делаешься.

Сорвал тогда Люб репейный лист, пальцами дыры для глаз проделал и спрятал за ним лицо. Голоса тут же смолкли, недобрый взгляд перестал тыкаться в спину. И всё же лес будто насторожился, Люб прибавил шагу – побыстрее бы уж вырваться-выбраться, да домой вернуться.

Подумалось ему, что уж половина пути позади, маска из репейного листа худо-бедно спасала, но и вздохнуть с облегчением не успел. Вдруг ветка по лицу хлестнула, располосовала мясистый лист, и остался резчик лицом к лицу с лесом.

Нависли над ним деревья, голосами злыми зарычало, загрозило. Может, и свёл он с духами какие знакомства, но закон для всех людей един: ночью в лес нельзя! Клацнули рядом громадные зубы – точно капкан захлопнулся, корни за ноги принялись хватать, земля вязкой стала, точно трясина.

Всё уж, подумал, пропадёт, как чья-то бесплотная лапа его с места сдёрнула.

Никого не увидел Люб, да только такой ветер поднялся! Деревья шарахнулись, трава присмирела, к земле прижалась, а у самого резчика в ушах засвистело – того гляди оглохнет. А силища эта его куда-то принялась тащить, толкать, и уж бояться мочи нет, какое худо лучше, разве разберёшь? Да и вроде не обидел его невидимый заступник, разве волосы растрепал. Тогда узнал Люб, кто к нему на подмогу пришёл – Вой-Ветер. Видать, по душе ему пришлись певучие трубочки, да так, что отважился наперекор своим пойти.

Толкал Люба Вой-Ветер, почти что волоком тащил, да показалось, будто не вперёд, к деревне, а обратно в чащу. Неужто к Ведьме?

– Стой! – заорал во всё горло, да куда там вой и свист перекричать. – Стой! Не поможет мне Ведьма, осерчала на меня!

А Вой-Ветер знай продолжил толкать, гнать. Только и духи не отступили: шишки градом посыпались, ветви, точно ловчие сети, дорогу преградили. Вдруг почуял Люб – лапти в воду студёную ушли, и разом тихо стало вокруг, спокойно. Глянул под ноги, а стоит он в ручье. Сам Вой-Ветер по берегу заметался, в ручей не ступил и будто бы зашептал: «Вода духов силы лишает. Беги, резчик, домой». А ручей-то этот как раз из леса в деревню и вёл.

Поклонился Люб Вой-Ветру и побрёл по колено в воде к сердечку своему, к сестрице Злате.

* * *

Первое время Люб тосковал по Ведьмовому учению, больно уж ему нравилось тайны лесные узнавать да применять там и сям себе на выгоду, но потом ничего, привык. Тем более что поделки его, и без того пригожие, совсем дивными стали, в деревне нарасхват. Кому и нечего в обмен дать – так поглазеть приходили. Вскорости Люб и думать забыл про Ведьму. Научила кой-чему – и на том спасибо. И Злата рада: братец всё больше с ней дома, а гостей любопытных она всегда приветить рада, каждую безделицу резную покажет да нахвалит.

Как-то проходил мимо деревни бродячий торговец со всяким чудным товаром, увидал работу Люба, да и принялся уговаривать:

– Отправляйся ты со мной на ярмарку, там твои поделки с руками оторвут!

Подумал резчик, а и правда. Чего бы не попытать счастья? Звал с собой Злату, да та отказалась. Видно, что и хотелось ей на богатые уборы да ленты глянуть, но и от дома – от деревни ли, леса ли? – оторваться сил нет.

– А кто ж за хозяйством последит? Мне курей кормить надо, коровушку. Нет, Люб, езжай один, а уж я тебя дожидаться буду.

Так и порешили, а Люб пообещал сестрице подарок какой с ярмарки привезти.

Отправился он с торговцем в дальнюю дорогу. Посмотрел на пёструю ярмарку, подивился чужой работе, да похвалился своей. Сколько всего красивого да затейливого, а лучше его оживших птичек да зверёнышей ничего и нет – все поделки вмиг разобрали! Тогда выбрал он для Златы подарки: медный браслет, вышитый камушками поясок да целый ворох пёстрых лент, и домой отправился.

Отворил дверь, улыбкой просиял – представил, как сейчас Златушка ему на шею кинется, как примется привезённые подарки разбирать, смеясь от радости. Да только дома тишь и запустение. И не так, что вот только хозяйка за делами крутилась и отбежала к колодцу за водой или к подружке словом перекинуться, а будто уж не один день изба пустая стояла.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Апсайклинг – творческое преобразование старых или ненужных вещей и материалов в новые, более ценные и функциональные.