Под покровом ночи

Когда они набрали скорость, обдуваемые прохладным ветром – Милберн вел яхту к тому месту, где стояло на якоре их собственное судно – Ирв выстрелил в плечо Кейт. Он пока еще не собирался ее убивать. Скорее он нажал на спусковой крючок из желания закрыть эти глаза. Он хотел, чтобы она была еще жива, пока он насилует ее. Возможно, он был не слишком мягок с женщинами, но уж некрофилией, во всяком случае, не страдал.

Выстрел удивил его, удивил своей громкостью, руку обожгло порохом. Но ее голова откинулась назад, и когда он убрал ствол, женщина соскользнула на пол.

Закончив с ней, он встал и застегнул брюки. Ее глаза все еще были закрыты, но он чувствовал, что она внимательно смотрит на него из-под ресниц. Он опустил обожженную руку с пистолетом вниз, лениво целясь в ее высохшую старую грудь.

Ирву хотелось спать. Весь этот морской воздух, возбуждение…

Его лицо налилось тяжестью, наверное, сейчас он был похож на Роберта Митчума,

[14]с этими мешками под глазами.

Он посмотрел на Кейт и решил не сбрасывать тело в океан. Милберну это не понравится, но Ирв решил продемонстрировать ее родным и близким, какой она оказалась слабой. Изображала из себя бывалого конка – капитана рыболовного судна, а теперь полюбуйтесь-ка на нее… Едва дышит, куда делась вся ее важность… И потом, если они оставят на борту тело, это еще больше запутает копов, заставит их поломать головы. Что они смогут сделать, снять отпечатки его члена? Установить личность по сперме?

Ирв сделал леди счастливой, подарил ей немного удовольствия перед смертью. Он смотрел на эти сомкнутые ресницы, знал, что под ними сверкают ее глаза. Он нажал на курок и отправил ее в царство мертвых старух.

Глава шестая

Ирв Макман приготовил себе еще один коктейль из водки и сока лайма, до краев наполнив им низкий и широкий стакан. Он понес его к раздвижным стеклянным дверям, отпивая на ходу. Занавески были раздвинуты. Он посмотрел в сторону третьего прохода. На другом конце прохода узкая полоса пены билась о стенку дамбы. За ней был канал, ведущий в Атлантический океан. Где-то там вдалеке, над океаном, дул ранний утренний ветер.

Для большинства жителей «Корал-Риф Клаба» Атлантический океан был всего лишь огромной лужей, таящей в себе постоянную опасность. Даже те из них, у кого были яхты, что они знали об океане, о навигации? Все эти богатые судовладельцы, нанявшие капитанами парней, служивших во Вьетнаме, молодых парней, которые заставляли вверенные им суда двигаться по нужному курсу, пока они там, внизу, напивались в стельку или дрочили. Папаша Ирвина был одним из них, поэтому-то Ирв и знал, что происходит внизу, пока капитан с неприступным видом стоит на своей вышке и слушает рок-н-ролл. Ирвин ненавидел этих парней, этих всезнаек, с их вечным «да, сэр, нет, сэр» и военной выправкой. Он ненавидел их и ненавидел старых краснорожих пердунов вроде своего папочки, в сорок лет купившего франшизу, открывшего несколько ресторанов фаст-фуд, где готовили жареных цыплят, и сейчас купавшегося в деньгах.

Он ненавидел их, потому что они вели совершенно заурядную жизнь, в которой не было места для творчества и которую они и не пытались изменить, и тем не менее все время давали ему понять, что он болтается как дерьмо в проруби вместо того, чтобы заняться чем-нибудь стоящим. Особенно эти проклятые капитаны, парни его возраста. Нет, они ничего такого не говорили, они не осмелились бы вступить с Ирвом в открытый конфликт. Они так же подхалимничали с ним, как и с его отцом, всегда «да, сэр, нет, сэр». Но когда они обращались к Ирву, в их голосе чувствовалась насмешка. Он поймал их на этом, пытался призвать к ответу. Даже пожаловался отцу. Но его папаша всегда был пьян в стельку и благодарен любому, кто мог пришвартовать его чертову яхту, не врезавшись в причал, поэтому спустил все на тормозах. Такое отношение просто взбесило Ирва. Это произошло буквально на днях.

Ирвин сделал большой глоток своего коктейля. Это был уже третий стакан за последний час. Сколько было времени, всего девять утра? Как обычно, ни один из них не мог заснуть после выполнения заказа. Они вернулись на берег около полуночи и с тех пор просто курили травку, пили, смотрели телевизор.

По восьмому каналу показывали «С леди так не обращаются», поэтому они стали смотреть «Бостонского душителя» с Тони Кертисом и немолодым уже Генри Фондой. Кертис убивает всех этих женщин, и никто и не догадывается, что это он. Но он выдает себя, совершив ограбление. Ирвин комментировал все происходящее в фильме, говоря, что это может послужить уроком для них обоих. Единственная гарантия безопасности в наши дни – это специализация. Если у тебя что-то получается, то нужно за это держаться, изучить вдоль и поперек, отработать технику, стать, черт возьми, нобелевским лауреатом своего дела. Милберн, все время жалуясь на свой проклятый глаз, не понимая, о чем идет речь, с трудом досмотрел фильм до конца. А смысл был очевиден, это было как послание с небес, предназначенное именно для них.

Ирвин все еще чувствовал, что воняет рыбой, этой чертовой приманкой из анчоусов, которой она их окатила. Запах гниющей рыбы при каждом вдохе. Вот угораздило… Алкоголь не помогал. Равно как и средства для полоскания рта. Он облился одеколоном Армани с ног до головы, снова принял душ и опять попрыскал на себя одеколоном. Но запах не исчезал. Как какое-то проклятие вуду. Можешь убить меня, но будешь вонять до конца своей жизни.

Да еще этот Милберн, который всю ночь стонал и жаловался. В результате у Ирва жутко разболелась голова.

– Поехали на Ларго.

– Этот гребаный доктор принимает только с десяти. Чего ты хочешь, дружище? Сидеть и ждать в машине, чтобы все могли полюбоваться на тебя и твою чертову повязку?

Ирв залпом допил остатки своего коктейля, чувствуя, как к горлу подступает изжога. Все равно изжога и головная боль лучше, чем пуля в груди, которую он мог бы получить, если бы она хоть чуть-чуть умела стрелять. Как только он подумал об этом, его снова потянуло в сторону бара. В конце он слишком рисковал, переигрывал. Особой нужды в этом не было, просто хотелось порисоваться.

– Не ори на меня, – сказал Милберн, пытаясь придать своему голосу оттенок угрозы. – Да ты должен ползать передо мной на коленях и просить прощения. Я точно потеряю этот чертов глаз. Наполовину ослепну – и все ради чего? Чтобы ты мог изобразить какую-то киношную сцену, потешить свое самолюбие?

Ирвин отставил от себя стакан, чтобы как следует врезать ему по яйцам, но Милберн отшатнулся и выглядел таким жалким, пытаясь хоть как-то прикрыться на этом клетчатом диване, в своей розовой рубашке-поло и белых штанах, похожий на толстую некрасивую девочку, с тонкими прядями волос и безвольным белым лицом, что Ирвин пожалел его. Хотя этот козел заслуживал удара, хотя бы потому, что все время ныл.

– Я знаю, ты это еще оценишь, Милберн. Представь, ты входишь и спрашиваешь доктора, можно ли тебе носить черную повязку. Крутой чувак, пиратская повязка на глазу. Ты ноешь, но на самом деле тебе это нравится. Это первое настоящее происшествие за всю твою жалкую жизнь, с тех пор как я выбил из тебя дурь в подготовительной школе.

– Слушай, – сказал Милберн. – Это была простая операция. Мы должны были выйти в море, шлепнуть старушку, утопить тело и убраться оттуда. Мы спокойно сели, все просчитали, все согласовали. Все было продумано до мелочей, как если бы мы написали это на бумаге. И вот мы выходим в море, и ты снова начинаешь выделываться и менять правила игры. В чем дело?

Я стою и не верю своим ушам, думаю – может, у тебя крыша поехала или что-то вроде этого? Просто как Джек Николсон в этом кино, где он отправляется за своей женой и ребенком в гостиницу.

–

«Сияние».

– Да. Вот именно. Прямо как в этом фильме. На мгновенье мне показалось, что я должен пристрелить тебя, убить вселившегося в тебя беса. Господи, ты был как одержимый.

В ответ на это Ирв бросил на Милберна тяжелый взгляд.

– Как-как ты сказал, пристрелить, слабоумный ублюдок?

– Я просто хочу сказать… – Милберн заерзал на диване. – Конечно, я ничего такого бы не сделал. Дьявол, конечно, нет. Но ты вел себя как ненормальный.

– Ты чертовски прав, я ненормальный. Если бы я был нормальным, я бы уже давно свернул тебе шею за твои слова.

– Как будто это был не ты. Как будто… Я не знаю. Это страшно. Ты не способен действовать по плану.

– Опять этот план, гребаный план. – Ирвин протянул руку и задвинул шторы. Для пущего эффекта. Чтобы напугать этого идиота. – Это как пьеса. – Он уже почти не сердился. Даже почувствовал некоторое облегчение от того, что Милберн поделился с ним своими мыслями об убийстве. Когда в один прекрасный день Ирв решит его прикончить, подкинуть работу гробовщикам, это все упростит.

– Вот так пьеса, – сказал Милберн. – В последнем акте ты к чертовой матери убиваешь всех зрителей. И для кого ты играл эту пьесу? Если для меня, то мне эта грандиозная постановка просто противна. И никаких аплодисментов от меня не жди. Все равно не дождешься. Да и Оскара тебе присуждать не за что. Ты должен был делать все так, как мы договаривались. Не надо никакой самодеятельности.

Милберн сам рыл себе яму. Ирвин наслаждался этим. Ему нравился этот разговор. Все равно, что беседовать с мертвецом. И ему нравилось, что Милберн сам себя топит. Когда-нибудь это так все облегчит. Он не будет испытывать никакого раскаяния.

– Да мне плевать на тебя. Если бы мне нужно было заставить тебя аплодировать, я бы засунул ствол в твою задницу.

– Так для кого? Для кого был весь этот спектакль? Для этой старухи? Это все было для нее? Да уж, она была просто поражена. Приятель, ты произвел на нее большое впечатление, она просто обалдела от этого представления.

– Ты съезжаешь с катушек.

– Послушайте-ка мистера Психическое Здоровье.

– Я – артист, – сказал Ирвин, не обращая ни капли внимания на колкости Милберна. В конце концов Милберн уже надоел ему до чертиков. – Артист читает сценарий и улучшает его своей игрой. Творить нужно ради самого творчества. Если ты играешь для аудитории, ты мертвец. Этим ты только демонстрируешь свою глупость. Если ты артист, это просто прет из тебя, как будто ты просто служишь проводником искусства. Я не планирую то или это. Все происходит спонтанно, но эта спонтанность подчинена определенным правилам. Это заранее обдуманная спонтанность. В духе дзен-буддизма.

– Ну, вот, я ж и говорю – одержимый.

– Вот поэтому-то ты и вылетел из колледжа.

– Черта с два. – Милберн поднялся с дивана, морщась от напряжения и почесывая край своей повязки. Я вылетел из-за этих паршивых наркотиков, которыми мы приторговывали. Так же как и ты.

– Ко всему прочему ты был еще и тупицей, – сказал Ирвин, довольный тем, что ему удалось поддеть приятеля.

– Тупицей? – сказал Милберн. – Тупицей? А у тебя-то у самого какой Ай-Кью?

[15]Мистер Джек Николсон, мастер дзена. Ты прекрасно знаешь какой, и я знаю. Что, выше среднего? Хотите верьте, хотите нет, дамы и господа, он ниже нормы, это лишь отдаленно напоминает мозг, это один из наиболее тяжелых случаев умственной неполноценности, здесь речь идет о синдроме Дауна, случай настолько безнадежный, что дальше уже некуда.

– Ну, а уж ты-то крутой парень из «Менсы»,

[16]Ай-Кью сто сорок и дерьмо вместо мозгов.

– Сто пятьдесят три. В этой компании я самый умный. Тебе следует прислушиваться ко мне. Выполнять мой план.

– Ты шут, Милберн. Сколько раз я уже слышал эту речь, наверно, сто? Сто раз, и каждый раз одно и то же. Ты должен быть лидером, ты должен стать богатым, как твой папочка, ты должен контролировать то и это. Как же вышло, что ты такое ничтожество? Почему же ты до сих пор еще не губернатор, не мэр, даже не начальник над мусорщиками? Это потому, что ты жалкое ничтожество, сопляк и нытик.

Милберн глотнул еще перкодана из бутылки, стоявшей на стеклянном столике, а следом за ним – остатки пива «Сент-Полис Герл». Он уселся возле стойки бара и метнул дротик в мишень. Дротик воткнулся в обод, повисел так секунду-другую и упал на пол.

– Все, что я хочу сказать – это то, что странно смотреть, когда ты разводишь всю эту бодягу в стиле Джека Николсона.

– Тебе же это понравилось. Все от начала до конца. Вот мы, настоящие кубинцы. Мы с самого вторника морочили ей голову. Мне просто хотелось увидеть ее лицо в тот момент, когда она поймет, что ее поимели. Суровая старая леди-капитан. Чертова лесбиянка. В этом-то весь смак, приятель, посмотреть на их лица, когда снимаешь маску, и они видят, что танцевали с самим дьяволом. Поэтому не вешай мне лапшу на уши. Если бы я всегда действовал по плану, мы все еще шестерили бы на Эйба Филпо. Тебе это по нраву? Бегать как мальчики на побегушках, следовать как тень за Эйбом, выглядя полными ничтожествами? Ты хочешь снова к этому вернуться? Каждый месяц с трепетом ждать, пока Эйб выпишет чек, чтобы купить себе жратвы? Дружище, если бы я не предложил свой собственный план, если бы не моя изобретательность, мы бы все еще были бы быками у какого-то ничтожного подрядчика, тыкали стволами в ребра какого-нибудь чинуши, чтобы Эйб мог надстроить еще пару этажей в своем кондоминиуме. Ты этого хочешь? Ты хочешь вернуться к этому тупому прозябанию, быть чьим-то лакеем? Парень, иногда ты меня просто удивляешь. Мистер Делай-Как-Договаривались.

– Мне нужно к врачу. – На сей раз Милберн уже не ныл. Боль сделала его серьезным. На груди розовой рубашки выступил треугольник пота. Возможно, он прав насчет этого глаза. Он его лишится. Старуха попала концом спиннинга прямо в глаз, проткнула роговицу.

Ирвин нашел ключи от БМВ. Он был доволен, счастлив. Конечно, пять тысяч за эту работу – это не так уже много. Черт возьми, он взял с Рики по минимальному тарифу. Пять тысяч – именно такую сумму он каждый месяц получал от своего папаши. Причем каждый доллар пах жареными цыплятами.

Для него важнее была сама сущность этого ремесла. Он шел на всех парусах, делая карьеру в области, которая была сродни изящным искусствам. Его имя было на слуху у нужных людей, людей с деньгами, которым надо было проворачивать грязные делишки. Он получал заказы от людей, с которыми познакомился, когда они с Милберном работали на Эйба. Из Нью-Джерси, Пенсильвании, отовсюду. Они помнили Ирва, говорили, что им нравится его стиль, его чертовская непредсказуемость.

Он был доволен. Даже поднимая толстяка Милберна на ноги и помогая ему выйти. Ролей хватит на всю жизнь. Тысячи и тысячи ролей. Он еще только начал разрабатывать этот пласт.

Глава седьмая

Пыхтун, Большой пыхтун, Отрада дикого Гарри, Растяпа, Улучшенный мерзавец Чарли, Нагоняющий ужас, Охотник, Пурпурная тень.

Торн сидел за своим секретером и смотрел на пробковую доску, где размещалась его коллекция мушек. Было тихо, до рассвета оставалось около часа. Наверное, до первых петухов он закончит еще трех Сумасшедших Чарли.

С недавних пор два петуха – старый и молодой – стали оспаривать свои права на выводок диких кур, живших в мангровых зарослях, окружающих его дом. Цыплята давали ему перья, необходимые для изготовления мушек, а кукареканье петухов напоминало старые дни, когда острова Кис были, скорее, сродни Южной Джорджии, а не служили популярным местом отдыха для жителей Майами или еще одним пунктом программы для туристов, совершающих паломничество в «Мир Диснея».

На рассвете должен заглянуть капитан Эдди. Семь дней в неделю он подгребал к причалу Торна при помощи шеста, даже во время прилива, когда вода стояла достаточно высоко для того, чтобы он мог воспользоваться двигателем. Каждый раз хотел забрать полдюжины своих любимых мушек.

После Эдди должен наведаться Билл Мартин, пенсионер из Массачусетса, доктор каких-то наук, который открыл для себя ловлю альбул на мушку и постепенно приобрел ту же сдержанность и закаленный солнцем взгляд, как и все страстные любители этого вида рыбной ловли. И так продолжалось весь день. Между визитами Торн вязал мушки, которых всегда не хватало, от посетителей он узнавал, на что на этой неделе ловится рыба. И стоя на своем причале, сложенным из кораллового известняка, он вместе с ними удивлялся, почему же, черт возьми, рыба клевала на эти искусственные приманки.

Сумасшедшего Чарли, мушку с плоским туловищем из эпоксидной смолы, он придумал в июне. Она скользила по илистым отмелям, таща за собой пурпурный хвост из лавсановых нитей, которые болтались как бахрома на юбке стриптизерши. Серебряные шарики, вынутые из брелока, вместо глаз. Клочок белого беличьего меха для тельца. Как марсианский таракан. Блеск и пышность, подходящий наряд для ночного клуба двадцать первого века.

В ящиках его стола было полно кусочков меха, кожи, хвостов, усов, когтей. Его друг Джером Биллингс подрядился выполнять работу для окружных властей – очищать шоссе от трупов животных. Каждый день Торн пополнял свой запас за счет раздавленных кошек, собак, белок, енотов и крыс. Если шкурки были еще свежими, Джером завозил их Торну. Торн расплачивался с ним мушками, хотя знал, что Джером в жизни не ходил на рыбалку. Джером либо продавал их, либо – Торн не знал, что и подумать – собирал их, вывешивал у себя в спальне? Если целый день приходится обдирать шкурки с погибших под колесами животных, то можно и умом тронуться.

Он крепко обмотал Сумасшедшего Чарли пурпурными лавсановыми нитями, завязал двойной узел и оставил одну нитку, чтобы закрепить последний клочок беличьего меха. Блеск и пышность, но рыба могла заглотить эту приманку и размотать сто метров лески за четыре секунды. Вращаясь с бешеной скоростью, эта рыба не станет дергаться или прыгать, просто будет пытаться порвать леску одним длинным крученым броском. Вот спиннинг изгибается. Сердце замирает. Это ощущение было хорошо знакомо Торну, он испытывал его много-много раз. Но теперь он больше этим не занимался, лишь сидел здесь и вязал мушки.

Он чуть-чуть ослабил тиски и повернул Сумасшедшего Чарли. Тиски обошлись ему в пару сотен. Инструмент был изготовлен на заказ (он сам придумал модель вместе со слесарем из Тавернье) и объединял в себе тиски с заостренными кончиками и покрытыми резиной губами и тиски побольше, с механизмом точной настройки, так что они удерживали крючок, не портя отделки. Прекрасный миниатюрный инструмент.

Тиски были одной из самых дорогих вещей, которые ему принадлежали. У него был дом. Набор инструментов. Немного наличных, чтобы заплатить за свет, и чуть побольше каждый раз, когда он, сообразуясь со своим желанием, делал больше мушек. Читательский билет. Земля принадлежала ему. Налоги оплачивались из попечительского фонда, оставленного доктором Биллом. Немного денег было отложено на бензин для его насквозь проржавевшего «Кадиллака-флитвуд» 65-го года, его «крейсера островов».

Это была последняя машина доктора Билла, и в ней еще хватало жизни ровно на то, чтобы раз в месяц съездить на Исламораду за мексиканской едой. Примерно с такой частотой Торну хотелось отвлечься от люцианов, групперов, форели, омаров, своих платежей и подарков, от гидов, которые знали, кто он такой, где его можно найти, и что он делал лучше всех остальных на островах.

Каждый из двух десятков его постоянных клиентов сам умел вязать мушки, иногда они привозили собственные изделия, чтобы похвалиться ими перед Торном. Но Торн делал нечто большее: из синели, куска гофрированной трубы и кусочка телячьего хвоста или беличьей или кошачьей шкурки он мог сотворить какое-то яркое маленькое чудище. Рыба клевала на его мушки. И ни одна из его мушек не была похожа на то, что встречается в природе.

Забросьте его в плотный вязкий ил морской отмели, в желтовато-серое царство альбул, этот кусочек эпоксидный смолы с глазами-бусинками и оперением из телячьего хвоста, протащите это фантазийное создание по дну в поле зрения рыбы, и она проглотит эту приманку и потащит звенящую как струна леску в сторону Бимини.

Альбулы едят как параноидальные шизофреники. Частенько еда их пугает. Предложите им королевскую креветку, водя ею перед самым их носом, р-р-раз – и они исчезнут в четвертом измерении. Но опустите поблизости от них одного из этих блестящих маленьких гремлинов, и они будут рады проглотить целую тонну таких чудовищ. Никогда не угадаешь, что придется им по вкусу. Это не удается даже самым опытным рыбакам.

Для Торна это было как магия вуду. У него не было никакой картинки в голове, он просто садился за свой старый секретер, когда-то принадлежавший железной дороге, начинал вынимать из ящиков кусочки кожи и меха: барсук, опоссум, енот, лошадь, корова, собака. Доставал свой прозрачный лак для ногтей, свою катушку, свои ножницы, свои щипчики, рассматривал, вязал, делал петли, фантазировал. Трехглазый Луи появился, когда он находился в таком вот состоянии транса. У него не было никакого замысла. Но он появился, три серебряных глаза в один ряд, и на протяжении всего июня 1979 года на него ловились альбулы по всему побережью от Маратона до Кард Саунда. А потом – раз, и клев прекратился. Гиды толпились на причале, качали головами, улыбались, вспоминая о богатом улове, хмурились при мысли о том, что теперь нужно искать что-то другое.

Это и доставляло Торну огромное удовольствие. Мельчайшие, ничем не мотивированные нюансы. Изменения глаз, головы, туловища, хвоста. И всегда крючок без шипа. Существовали сотни тысяч мушек для ловли альбул. Да нет, черт возьми, намного больше. Но никто так и не придумал той единственной, которая всегда бы действовала безотказно. И никто никогда и не придумает. Лучшие специалисты по альбулам в мире могли за неделю так и не поймать ни одной рыбы. Они могли пройти по отмелям с шестом сотни километров, сотни раз встречать на своем пути рыбу, аккуратно забрасывать спиннинг с превосходной приманкой перед самым ее носом, делать то, что сотни раз срабатывало, но именно в этот раз рыба предпочитала скорее умереть с голоду.

Эти люди напоминали священников. Они думали как священники. То есть что бы они ни думали, они держали это при себе. Если они все же открывали рот, они все говорили одинаково, так тихо, как оседает пыль в церкви. Их глаза, выжженные солнцем на мелководье, стали холодными и прозрачными от постоянной борьбы с призраками.

Десять лет Торн был одним из них. Вернувшись домой после неудачного года в университете, он занялся этим. Ему было девятнадцать и почти столько же лет опыта ловли рыбы на отмелях. Здесь он получил свое крещение. Он знал, как соблюдать тишину и сливаться с окружавшим его океаном. Десять лет он пытался научиться принимать деньги от незнакомых людей, которые не умели ни того, ни другого.

Но приманки – это было настоящее искусство. И, взрослея, он постепенно осознал, что его призванием было вязать мушки, воплощать в жизнь плоды своего воображения, этих причудливых таракашек, ставших для него единственным смыслом жизни.

В тридцать лет он бросил работу гида и стал вырезать из мыла формы для отливки эпоксидных туловищ, пытаясь создать такую мушку, которая скользила бы по дну, подергиваясь в том ритме, который он представлял себе, но не мог описать.

Пока в его жизни не появилась Сара, кроме этих уединенных занятий его больше ничего не интересовало. Эти маленькие неистовые создания согревали его сердце. Годами он прятался от чужих глаз в лесу, все, что происходило в его жизни, происходило в его душе. Этого было достаточно. Тишина. Книги. Пища. Погода. Всплески рыбы. Но теперь всего этого ему уже было мало. Он почувствовал вкус к жизни. В последнее время он стал ловить себя на том, что задумчиво смотрит в окно вместо того, чтобы сосредоточиться на работе.

Боже, Торн сам этому не верил, но в такие минуты, глядя вдаль, он даже стал произносить вслух ее имя.

Торн закончил Сумасшедшего Чарли. Положил его рядом с Летуном и Растяпой, которых связал прошлой ночью. Сумасшедший Чарли – его узловатый спинной хребет был пурпурным и блестящим. Радужное оперение, глазки-бусинки, серебристое пятнышко вместо рта. У мушки было что-то не то с выражением глаз. Сейчас Торн заметил недостаток: один из глаз-бусинок смотрел чуть искоса. Косоглазый Чарли был явно недоволен, что получился таким.

Торн вынул глаз из эпоксидного тела, капнул в углубление еще немного лака и вставил глаз на место. Теперь все было в порядке. Прямой взгляд. Самоуверенный, дерзкий, но все же незащищенный. Как раз такой длины, как нужно, и еще ни разу не встречался с морской водой. Но однако ему предстоит отправиться на илистое дно и своим мерцанием пробудить ото сна самую сильную, самую пугливую рыбу на свете.