Бандиты в мировой истории

«Линия операций разбойников тянулась обычно от Равенны до Неаполя и проходила по высоким горам Аквилы и Аквино, к востоку от Рима, – сообщает Стендаль. – В те времена… эти горы были покрыты дремучими лесами; там бродили многочисленные стада коз, которые для разбойников являются главным средством существования…» [25, с. 290].

В XVII в. часть Северной Италии (Ломбардия или Миланское герцогство) и Южная Италия (Неаполь и Сицилия) находились под властью Испании. Ряд небольших самостоятельных итальянских государств – Тоскана, Генуя и некоторые другие – были под испанским влиянием и контролем. Вне испанского контроля оставались лишь Венеция и в известной степени Савойя, ловко лавировавшая между Испанией и Францией. Причинами упадка Италии в это время являлись: политическая раздробленность, национальное порабощение; реакционная и антинациональная политика Ватикана. Большинство данных проблем перекочевало и в XVIII в. [28].

В силу ряда объективных причин экономика большинства итальянских государств в XVIII в. переживала упадок, в результате чего образовалось огромное число бедняков, превращавшихся в нищих, причем не только в сельской местности, но и в городах. Даже в относительно благополучном Пьемонте в 80‑х гг. XVIII в. пауперизм и усиливающийся аграрный «бандитизм» вынудили центральную власть усилить карательные меры. В марте 1785 г. королевское правительство издало пространный репрессивный указ против «праздных», бродяг, воров и разбойников, по своей жестокости напоминавший английское «кровавое законодательство» XVI в. в отношении бродяг и нищих [29, с. 93–95].

Власть и далее принимала серьезные меры. Так, в Папской области в результате жестких действий кардинала Бенвенути по искоренению разбойников к концу 30‑х гг. XIX в. с ними здесь было покончено. Кое-где в Италии они действовали вплоть до второй половины XIX в., но к этому времени стали большой редкостью, или же выродились в банальных уголовников. Рассказ о встрече с разбойниками в окрестностях Неаполя в 1829 г. записал Стендаль со слов своего приятеля. Экипаж остановила группа из восьми человек масках и довольно слабо вооруженных. Судя по всему, это были крестьяне-бедняки из сел, расположенных в горах поблизости от дороги, в основном молодежь, маленького роста, почти мальчишки. Размахивая ружьями, кинжалами и топорами, они останавливают кареты богатых путников с возгласами «Кошелёк или жизнь!» и, кажется, боятся и нервничают при этом не меньше, чем те, кого они грабят, при этом выглядят довольно комично [25, с. 292–293].

В завершение итальянской страницы социального разбоя нужно добавить, что часть остаточных групп разбойников присоединилась к армии Д. Гарибальди, однако нашлось немало и таких, кто сопротивлялся объединению Италии. Можно сказать и о том: М. А. Бакунин, планируя со своими единомышленниками «Мировую социальную революцию», отправной точкой которой по их плану должен был стать мятеж в Романье в 1874 г., очень надеялся на то, что его поддержат в том числе и итальянские разбойники. В итоге события в Романье и её столице Болонье вылились в цепь небольших путчистских выступлений заговорщических групп («инсуррекционная лихорадка») и закончились провалом [30, с. 235–236].

Заметный след оставили разбойники и в Испании, где они получили не менее звучное, чем в Италии, наименование: бандалерос. «К концу XVII в. испанское государство обнаруживало уже полнейшую неспособность противостоять не только в своих разбросанных европейских владениях, но и в самой Испании силам народного сопротивления. Так называемый бандитизм приобрел в Испании [в это время] массовый характер, с ним не могли управиться. Государство стояло на грани неминуемой катастрофы. Времена были уже не те, когда против аналогичной опасности сложился испанский абсолютизм. Теперь, в условиях экономического упадка Испании и ее внешних неудач, он явно не мог обеспечить «порядок»», – отмечал Б. Ф. Поршнев [11, с. 356–357].

Власти Испании неоднократно пытались искоренить разбойников, но те в случае опасности укрывались в труднодоступных горных районах. Одному из знаменитых испанских разбойников, Эль Темпромильо, приписывают фразу: «Король будет править в Испании, а я – в горах». Разбойничество в Испании существовало вплоть до XIX в. Когда войска Наполеона захватили Испанию, многие разбойники стали партизанами и внесли свой вклад в национально-освободительное движение [31]. Традиции социального разбоя можно разглядеть в деятельности испанских анархистов последней трети XIX – первой трети XX в. («Черная рука», 1881–1883 гг.; Федерация анархистов Иберии в конце 1920‑х – начале 1930‑х гг.).

В Германских землях в XVI в. разбой был уже достаточно распространен, хоть и не так широко и массово, как в Южной Италии. Наиболее известным разбойником того времени являлся Михаэль Кольхаас, хотя в его действиях социальный разбой почти не просматривается.

После разгрома Великой крестьянской войны 1524–1525 гг., Мюнстерской коммуны 1534–1535 гг. и уничтожения последних остатков революционных анабаптистов, в Германских землях наступила реакция и режим жесточайших репрессий в отношении любого недовольства и сопротивления (причем как в католических, так и в протестантских княжествах), – режим, который в течение двух – двух с половиной столетий сделал германский народ на редкость законопослушным. Однако во второй половине XVII – первой половине XVIII вв. социальный протест в германских землях получил новый импульс. И, конечно, на фоне всех этих событий здесь оживились отряды «разбойников». В Южной Германии под руководством Матиаса Клостермайера, а также в некоторых других местах они нападали на богатых и брали под защиту бедных. Народная память о таких разбойниках отложилась в устных рассказах, балладах и легендах и заняла заметное место в германской художественной литературе (например, новелла Г. Клейста «Михаэль Кольхаас», драма Ф. Шиллера «Разбойники», роман В. Редера «Пещера Лейхтвейса» и др.).

В драме Ф. Шиллера «Разбойники» убедительно показано, как образованный молодой человек знатного дворянского происхождения, студент Карл фон Моор, в силу жизненных обстоятельств становится на путь социального разбоя (и не рядовым разбойником, а предводителем шайки), но, исчерпав на этом пути все возможности борьбы за торжество справедливости, измотанный и опустошенный, прекращает свою разбойничью деятельность, однако при этом пытается совершить свое последнее доброе дело – предлагает бедняку сдать его властям, чтобы тот получил награду.

Своеобразными «идейными разбойниками» были нидерландские лесные и морские гёзы. Так, хронист характеризовал лесных гёзов как бесстрашных и решительных людей, которые объявили войну судейским чиновникам и католическим попам. Первых они чаще всего истребляли, за вторых обычно брали выкуп. «Они не причиняли никакого ущерба крестьянам и испольщикам, – добавляет хронист, – которые по ночам доставляли им продовольствие». Из этого небольшого отрывка отчётливо видно, что лесные гёзы были подлинно народными мстителями, народ их любил и помогал им, видя в них своих защитников [32, с. 444].

В Скандинавии, особенно в Швеции, лесные разбойники довольно активно действовали в XVII в. и были известны под названием «вольных стрелков». Действия их отрядов разворачивались на фоне массового крестьянского сопротивления: волнений и восстаний против возрастающих повинностей и налогов, массового дезертирства. Наиболее активные из крестьян уходили в леса и оттуда совершали налёты на богатые усадьбы и органы власти, а также грабили на лесных дорогах богатых путников [33, с. 234–239].

Движение опришков в угнетаемой польскими панами Восточной Галиции, как один из видов антикрепостнической борьбы, началось в конце XVI в., продолжаясь и сохраняя свои основные черты в последующие XVII и XVIII века. В конце XVII – начале XVIII вв. оно набирает силу особую силу. Отряды опришков нападали на панские имения, грабили купцов и богатых крестьян, вступали в боестолкновения с властями, а в случае большой опасности скрывались в труднодоступных горно-лесных районах Карпат. Религиозная «Брестская уния» к этому времени здесь победила, греко-католическая религия в жизни местного русинского крестьянского населения укоренилась, и «в Галичине XVIII в сфере религиозных отношений наступило вынужденное затишье», поэтому движение носило в основном антифеодальный характер, лишь с отдельными, почти незаметными чертами сопротивления национального и религиозного [9, с. 51, 63–65].

Олекса Довбуш

Одним из самых известных и прославленных предводителей опришков стал Олекса Довбуш (1700–1745), выходец из бедной крестьянской семьи. В течении 10 лет отряд Довбуша активно действовал на обширной территории Восточных Карпат, наводя страх на польские власти и помещиков и вызывая сочувствие, поддержку и надежду угнетённых слоёв населения. Власти объявили на него настоящую охоту, и в 1747 г. он был предательски убит одним из местных жителей, крестьянином.

На рубеже XVII–XVIII вв. в местностях на стыке Трансильвании и Восточной Галиции на протяжении около 10 лет активно действовал отряд гайдука-опришка Григора Пынти Храброго, оставшегося в памяти трех народов: румынского, венгерского и русинского (западноукраинского). В 1711–1713 гг., после победы Габсбургов над сторонниками независимости Венгрии и Трансильвании, в венгерских и словацких землях империи Габсбургов развернулось партизанское движение батьяров («разбойников») – местных крестьян. Наиболее известен отряд под руководством народного вожака Юрия [Юрая] Яношика (участника недавней Освободительной войны куруцев в венгерских владениях империи). К «разбойничьим шайкам» Яношика присоединилось немало венгерских, чешских и польских крестьян [27]. В этнической Польше (в Западных Карпатах или Бескидах) подобные разбойничьи группировки стали известны под именем бескидников.

В начале XVIII в. в польской части Украины (Правобережная Киевщина, Подолия и Волынь) на смену казацкому сопротивлению, к этому времени жестоко здесь подавленному, приходит и активно разворачивается партизанское по форме и национально-освободительное по содержанию антифеодальное движение гайдамаков (первые его акты отмечены 1716 годом). Здесь, в отличие от движения опришков, к антифеодальному содержанию присоединился значительный элемент религиозного и национального антипольского сопротивления. Наиболее известными предводителями гайдамацких ватаг в середине XVIII в. были Игнат Голый (Гнат Гулый), Кузьма Гаркуша, Иван Борода, Харитон Каняхин, Михаил Сухой, Прокоп Таран, Павел Мачула, Олекса Лях, Мартин Тесля, Иван Вовк, Алексей Майстренко, Василий Малешко, Павленко, Дубина, Гапон, Канищенко, Бородавка, Невенчанный, Беркут, Середа [34].

Именно вокруг небольших, но дерзких гайдамацких ватаг весной – летом 1768 г. сложились повстанческие отряды и полки «Колиивщины» – крупнейшего антифеодального и национально-освободительного восстания в «польской» Украине XVIII в. (однако известные лидеры Колиивщины Максим Железняк и Иван Гонта, будучи народными повстанческими вождями, социальными разбойниками при этом не являлись). И «Колиивщина», и отдельные остаточные отряды гайдамаков были жестоко подавлены польскими властями при поддержке войск Российской империи.

Глубокое недовольство народных масс в югославянских землях турецким господством, протест против социального, национального и политического гнета турецких властей и феодалов находили выход в освободительном движении, которое в течение XVI–XVIII вв. неуклонно нарастало. Оно выражалось в двух основных формах: в восстаниях и в гайдуцком движении – своеобразной партизанской борьбе против поработителей [35, с. 205].

Подобные партизаны действовали в конце XVI–XVIII вв. в османских владениях на Балканах (гайдуки в Болгарии, Сербии, Македонии, клефты в Греции) и сопредельных подвластных османам местностях (опять же гайдуки в Валахии и Молдове, хайдуки в Венгрии). Элементы социального разбоя можно усмотреть у хорватских, далматинских, словенских и сербских ускоков на Балканах в XVI–XVII вв. (в переводе с сербско-хорватского – беглецы, перебежчики) – военных поселенцев в Хорватии XVI–XVII вв., в большинстве – беженцев из находившихся под властью турок югославянских земель.

В Сербии, Боснии, Македонии во время турецкого господства существовали районы, где постоянно обитали гайдуцкие отряды (четы). Эти отряды обычно насчитывали по несколько десятков, а иногда – по несколько сотен человек. Гайдуки устраивали засады на дорогах, грабили и убивали турецких чиновников, феодалов, нападали на торговые караваны. Крупные гайдуцкие отряды совершали даже налёты на города. Народ, и особенно крестьяне, всегда видели в гайдуках своих защитников, смелых героев, боровшихся против иноземных поработителей. Гайдуки и их подвиги поэтизировались и прославлялись в народных песнях и сказаниях [35, с. 205].

Действия гайдуков не отличались постоянством. Их отряды создавались, как правило, лишь на лето, к зиме же гайдуки обычно возвращались к родным очагам, растворяясь в крестьянской среде. Поэтому связь гайдуков с деревенской массой была очень прочной, в каждом селе они имели надёжных укрывателей («ятаков»). «Без ятака нет гайдука», – гласила народная пословица [36, с. 401].

Аналогичным образом разворачивалось движение гайдуков в Болгарии, где на местный манер их называли хайдутами. Обычно отряды болгарских гайдуков были совсем небольшими (15–30 человек), но очень подвижными. Каждый отряд имел свое знамя и знаменосца (байрактара). Гайдуки добровольно связывали себя клятвой верности и взаимопомощи. Всё это делало их почти неуловимыми и непобедимыми. Иногда отряды гайдуков численно разрастались и совершали нападения на города. Так, весной 1595 г. две тысячи гайдуков совершили нападение на Софию [37, с. 193–194].

Похожая ситуация складывалась в ряде районов Греции, также покоренной османами. В ряде районов Греции постоянно действовали скрывавшиеся в горах по сути партизанские отряды беглых крестьян, которых турки и их приспешники называли клефтами, т. е. ворами. Однако для истерзанного и забитого греческого крестьянства клефт являлся единственным защитником против притеснений и насилий властей и богачей. Отряды клефтов нападали на турок и греческих землевладельцев. Много раз турки пытались очистить греческие горы от клефтов, однако вместо уничтоженных отрядов возникали новые. [27, с. 458–459].

Активизация гайдуков (хайдуков, хайдутов, клефтов) в турецких владениях на Балканах была часто связана с нарастанием массового крестьянского и антитурецкого национального протеста, а также с наступлением на Османскую империю европейских государств: Австрии, Венеции, России [23, с. 309, 333, 385–387; 35, с. 206, 211, 324, 606, 610; 37, с. 194–196].

Широкое распространение деятельность гайдуков получила в XVI–XVIII вв. в вассально зависимых от Османской империи дунайских княжествах Валахии и Молдове. Источники содержат многочисленные упоминания о них. Власти обоих княжеств принимали жесточайшие меры против гайдуков. Так, во время правления молдавского господаря В. Лупула (середина XVII в.) было казнено около 40 тысяч бунтовщиков, в том числе гайдуков. Но, несмотря на такие меры, ряды гайдуков постоянно пополнялись. Сохранились имена некоторых предводителей гайдуцких отрядов Валахии и Молдовы XVII–XVIII вв.: Гурий, Цыган, Дмитрий Попоця, Григорий Рэул, Ионаш Рацу, Баба Новак, Детинка, Бурла. Движение продолжалось и в более поздние времена. В начале XIX в. большую известность своими действиями приобрел гайдук Бужор. В дунайских княжествах, как и на Балканах, гайдуки снискали любовь и поддержку трудовых масс [38, с. 62–63; 39, с. 221, 222–224, 33].

Одним из первых широко известных разбойников в Московской Руси – России являлся Кудеяр, происхождение и деятельность которого полулегендарны, а то и просто легендарны. Предводитель Великой крестьянской войны 1670–1671 гг. Степан Разин в 1660‑е гг. начинал как разбойник, действовавший в Поволжье: он со своей ватагой грабил на Волге и её берегах купцов (еще со времен ушкуйников Волга и Поволжье – заповедный край для разбойников, благородных и не очень).

Разбой или татьба принимают заметный размах в Московской Руси уже в XV в. и проявляются на протяжении веков. Разумеется, нельзя любой случай разбоя рассматривать как проявление именно классовой борьбы. Однако несомненно, что в некоторых случаях и социальный протест крестьян принимал форму разбоя. Об этом с большой степенью вероятности свидетельствуют факты нападения разбойников именно на феодалов, а также захват или уничтожение при этом различных документов, которые вряд ли могли интересовать обычных разбойников [40, с. 153].

Крестьяне России продолжали использовать эту тактику партизанской войны на протяжении всего периода крепостничества. Так, во второй четверти XVIII в. уход в леса и образование разбойничьих отрядов охватили 54 уезда в 10 губерниях Центральной России [41, с. 161]. «Все большие леса служили тогда притонами для разбойничьих шаек, с которыми земская полиция должна была вести постоянные войны. Некоторые атаманы отличались такой удалью, что их имена гремели по целым уездам и губерниям, пока они не складывали, наконец, своих буйных голов под солдатской пулей или на плахе, – пишет историк-народник Л. Шишко. – Но среди тяжёлой и беспросветной жизни русских крестьян даже такая печальная судьба, даже тяжёлая и печальная участь придорожных разбойников казалась им заманчивой и привлекательной по своему широкому приволью, и о ней в народе часто слагались удалые песни» [42, с. 282].

В Сибири среди широко распространенного разбоя, преимущественно уголовного, встречаем и отдельные проявления социального, иногда довольно отчетливые. Так, начиная с 70‑х гг. XVIII в. эти проявления заметно усиливаются: просматриваются моменты социального мщения и попытки распределения имущества. Наиболее ярким фактом такого разбойничества явилась деятельность Афанасия Селезнёва, который уже при жизни стал легендарным героем, и память о котором сохраняется в народе в течение двух с половиной столетий. Родом из алтайских крестьян-старожилов, в 1747 г. приписанных к Колыванским заводам, он совершил побег, собрал группу таких же отчаянных беглецов и, действуя главным образом в предгорьях Алтая, начал грабить местных богатеев, заезжих купцов и т. п. В случае опасности уходил в чернь (алтайская тайга) или ещё дальше – в Бухтарминское «Беловодье»: уникальный вольный край беглых в Алтайских горах, на стыке глухих задворок Российской и Цинской (Маньчжуро-Китайской) империй, существовавший в 1740‑х – начале 1790‑х гг. Для крестьянства действия Селезнёва отожествлялись с разбойничеством особого рода. Трудовое население, в глазах которого Селезнёв являлся народным мстителем и заступником, оказывало ему всестороннюю поддержку. И он был не единственным в Сибири разбойником именно такого рода. В 1771 г. «беглые воры и злодеи» Петр Бочаров и Егор Алымов на красноярской дороге ограбили проезжавших иркутских купцов, а деньги и товар роздали окрестным заводским крестьянам. Летом 1798 г. «партия беглых» во главе со Степаном Тюменевым в районе Верхотомского острога грабила богатых крестьян и купцов, раздавая деньги сочувствующим «шайке» крестьянам. Вообще отношение крестьян к таким разбойникам часто носило характер солидарности, которая проявлялась в разных формах: в содействии разбойникам; в нежелании давать показания об их местонахождении; в отказе участвовать в облавах и давать подводы воинским командам [13, с. 117–119].

Разбойничество или же его традиции в русской жизни надеялись использовать в революционных целях некоторые наиболее радикальные народники. По мнению печально знаменитого С. Нечаева, разбой являлся «одной из самых уважаемых, почетных форм русской народной жизни» [43, с. 39]. Обсуждая эту тему, М. А. Бакунин в письме к Нечаеву в 1870 г. высказывал мнение, что «…при первом крупном народном восстании бродяжнически-воровской мир, глубоко вкоренённый в нашу народную жизнь и составляющий одно из её существенных проявлений, тронется, и тронется могущественно, а не слабо» [44, с. 543]. Знаменитый лозунг «Грабь награбленное!» появился и закрепился у российских анархистов начала XX в. совсем не случайно.