Заговор против Гитлера. Дело полковника Штауффенберга

Для того духа, который царил в семье Штауффенберг, характерен следующий эпизод. Хотя отец и относился отрицательно к общению своих сыновей с «молодёжными фюрерами», братья однажды пригласили одного из них к себе. Несмотря на всю свою неприязнь, старый барин позаботился, чтобы нежеланного гостя приняли в его доме с таким же радушием, как и других.

Клаусу фон Штауффенбергу были присущи чувство внутренней связи с природой и большая любовь к родному краю. Он часто бродил с друзьями по долинам и холмам Швабской Юры, по её лесам, задумчиво лежал у бивачных костров. Надо отметить, что Клаус свободно владел местным диалектом[25].

Каникулы юные Штауффенберги проводили по большей части в Лёйтлингене – деревне, расположенной в юго-западной части Швабской Юры, у подножия Балингера и около гор Хёйберга. «Усадьба представляет собой скромный загородный дом, построенный в середине XIX в. на месте укреплённого замка, о прежнем существовании которого всё ещё напоминают крепостные стены с четырьмя небольшими угловыми башнями. Весьма безыскусный как снаружи, так и внутри, дом был окружён природой, сочетающей суровость скалистых гор с умиротворяющим покоем долин…»[26]. Юный Клаус занимал в восточной башне комнату с походной койкой, столом и стулом; единственным убранством служили в ней книги и картины.

Отсюда он частенько один или с друзьями отправлялся бродить по горам и долам Швабской Юры. Теодор Пфицер вспоминает об одной такой прогулке вместе с Клаусом к горному ущелью – «его любимому месту на высоко вздымающейся вверх скале, обрамленной зеленью буковых лесов; отсюда взору открываются живописные тихие долины. Мы беседовали о будущем, о мучительном становлении новой Германии, о задачах государства, о возможности нашей деятельности в нём, о профессиональных желаниях и надеждах. Ни он, ни я не знали тогда, каким же должен быть наш путь»[27].

Очень ярко проявлялись у Клауса унаследованные от матери и поощрявшиеся ею склонности к художественному творчеству. Одно время он намеревался учиться архитектурному делу. Вместе с тем охотно музицировал – играл на виолончели, временами выказывая даже склонность стать музыкантом, но отказался от этого плана, когда понял, что настоящего мастерства ему не достигнуть. Частое посещение концертных залов и театров, а также участие в школьных концертах и спектаклях – таковы ещё некоторые черты Клауса фон Штауффенберга в годы юности.

Родители заботились о том, чтобы сыновья воспитывались в духе римско-католического вероисповедания. Клаус фон Штауффенберг признавал, что он верующий католик, хотя сам, как и его брат Бертольд, не принадлежал к числу прихожан, регулярно посещавших церковь[28]. Как рассказывает его вдова, он оставлял за собой свободу совести и в этой области. Религию Клаус рассматривал как гуманистический институт, как хранительницу государства и морали и считал её важной для воспитания детей. «Происходя из семьи, давшей князей-епископов, он чувствовал себя в высокой степени обязанным церкви. Именно в конце жизни в нём заметнее проступили христианские черты. Я имею основание полагать, что именно под конец своих дней он исповедался и принял святое причастие. Он заменил крёстного отца при конфирмации старшего сына. Решения его базировались на христианских принципах»[29].

Братья Штауффенберг учились в гимназии Эберхарда Людвига, которая имела за собой вековую традицию, и преподавание в которой носило гуманистический характер. Эта буржуазная гимназия, зиждившаяся на фундаменте «античности, христианства и гуманизма», была известна своим высоким духовным уровнем. Оттуда вышло много видных теологов, офицеров, учёных, деятелей искусства, получивших основы образования и воспитания[30]. В речи перед её учащимися в январе 1959 г. Александр фон Штауффенберг сказал, что «здесь в немалой степени были заложены духовные основы нашего бытия»[31].

Д-р Эберхард Целлер, закончивший гимназию двумя годами позже Клауса фон Штауффенберга, так рисует характерную для первых послевоенных лет атмосферу, которая царила среди буржуазной молодёжи в Штутгарте: «Выставка нового немецкого искусства, устроенная в 1924 г. в Штутгарте и привлёкшая к себе всеобщее внимание, открыла перед молодёжью дотоле почти неведомые возможности; новая музыка, зачастую революционная по своей тональности, манила или ужасала её; искусство романского стиля и архаическая скульптура древних греков изучались и воспринимались с жадностью; экскурсы в этнографию, предпринимавшиеся в форме докладов, читавшихся в Линден-музее, обращали взор слушателей в далёкие, высокоразвитые или примитивные культуры – скажем, такие, как Перу, Бали, Тибета; беседы о Клагесе или Шпенглере, Лоеланде и Кейзерлинге, о Мэри Вигмэн и Достоевском, о Рудольфе Штайнере и вальдорфской школе пленяли уже шестнадцатилетних; они читали Томаса Манна, Стефана Цвейга и Рильке или же находили свой духовный приют у Гофмансталя, у Георге. Союзы молодёжного движения – зачастую конкурируя между собой – вербовали себе членов и наряду со школой сознательно культивировали свойственную им форму. Многообразие нового уравновешивалось для нас – хотя нередко мы этого не замечали или не желали – школой на Хольцгартенштрассе. Здесь античность и классицизм всё ещё давали нам твёрдую почву под ногами…»[32].

Приведём снова воспоминания Теодора Пфицера, учившегося в одном классе с Бертольдом и Александром: «Мы читали «Жертвоприношение» Биндинга и «Пчёлку Майю» Бонзельса, содержание которых нам однажды рассказал Бертольд ясной летней ночью у догорающего костра перед скалистым входом в пещеру Шиллера высоко над долиной Эрмса вблизи Ураха. Читали мы и «Пруссачество и социализм» Освальда Шпенглера, а также его морфологические рассуждения о закате Запада, «Дух готики» Карла Шеффлера, «Толкование доисторического искусства» Вильгельма Воррингера. Но мы уже и тогда… нашли путь к Гёте и Гёльдерлину… Этот широкий круг вопросов и интересов находил отражение и в тех беседах, которые происходили в доме Штауффенбергов. В часы вечернего чая двери зала и салона графини были гостеприимно распахнуты; здесь мы исповедовались в томивших нас школьных заботах и опасениях, обсуждали новые книги, спорили о политике. А на столе между чашками, печеньем и поджаренными хлебцами лежали журналы и издания, являвшиеся драгоценностью для библиофила. За домом вверх поднимался сад, переходивший в виноградник; на его ступенях мы часто сидели с книгами или беседовали, а под нами в летнем мареве расстилался Штутгарт, и вокруг, несмотря на близость главного вокзала, царила почти сельская тишина»[33].

В этом мире, отнюдь не выходившем за пределы буржуазного мышления, жил и учился школьник Клаус Штауффенберг. Целлер вспоминает, что он выделялся из гимназической массы: «В отличие от двух своих старших физически более крепких братьев Клаус Штауффенберг был телосложения скорее хрупкого и долгое время не посещал школу. В нашей детской памяти он запечатлелся как юноша совершенно артистического жизнерадостного склада характера, со спадающей на лоб прядью мягких волос, особенно когда на вечерах камерной музыки играл на виолончели. Но мы знали и то, что, будучи хорошим лыжником, он ходил по родным горам и зачастую приводил спутников в изумление своим отчаянно смелым скоростным спуском. Мы полностью разделяли его чувства, когда в школьной постановке «Вильгельма Телля» он с подъёмом произносил слова о свободе, столь созвучные нашему юношескому порыву… Если соученики предсказывали Бертольду дипломатическую карьеру, то Клауса Штауффенберга они представляли себе в будущем только как человека творческой профессии»[34].

Финансовых забот семья Штауффенберг, как и прежде, не знала. Хотя и претерпевшая изменения после 1918 г., но всё ещё доходная должность старого графа обеспечивала материальное благосостояние, позволявшее ему дать сыновьям всестороннее образование. Когда Клаусу из-за болезни пришлось покинуть школу, он продолжал учёбу в Лёйтлингене у домашних учителей.

5 марта 1926 г. – тремя годами позже своих братьев – Клаус фон Штауффенберг сдал выпускные экзамены с общей оценкой «удовлетворительно». Отметки по отдельным предметам были таковы: письменное сочинение, история немецкой литературы, введение в философию, естествознание, латынь – «удовлетворительно», французский, история и география, математика – «хорошо»[35]. Но даже при том, что оценки эти в рамках всего класса были вполне хороши[36], они отнюдь не говорили о действительных способностях Клауса. По болезни ему пришлось сдавать экзамены экстерном.

В 1923 г. братья Штауффенберг познакомились со Стефаном Георге и вошли в его кружок. До конца его жизни они сохраняли преклонение перед «мастером»[37], многие стихотворения Клаус знал наизусть; он старался как можно чаще бывать в кругу Георге. Но когда в 1926 г. Клаус вступил в рейхсвер, эти связи продолжали внешне выражаться лишь в эпизодических посещениях. Хотя Клаус фон Штауффенберг, в отличие от Бертольда, которому Георге даже посвятил стихотворение, и не принадлежал к кругу самых близких друзей поэта, встречи с ним оказывали на молодого человека большое духовное воздействие[38]. Как утверждают, группа, сложившаяся вокруг Штауффенберга в 1943–1944 гг., именовалась по названию одного стихотворения Георге из сборника «Новый рейх» – «Тайна» или «Тайная Германия»[39].

Современники рассказывают, что у Георге никогда не было никакого повода ни в чём упрекнуть Клауса фон Штауффенберга, в отличие от многих других членов его кружка. Он не дал Клаусу и никакого прозвища, что имел обыкновение делать в отношении других своих приверженцев[40].

Стефан Георге (1868–1933), проживавший с 1931 г. большей частью в Швейцарии, скончался 4 декабря 1933 г. в Локарно. Вместе с друзьями Клаус фон Штауффенберг стоял у его гроба в часовне сельского кладбища в Минузио.

Что же связывало Клауса фон Штауффенберга с этим поэтом, о котором Арнольд Цвейг сказал, что он жил в «призрачном кругу роскошного цезаристского, поистине византийского одиночества»[41]?

Арнольд Цвейг так рисует внешний облик Георге: «Тот, кому доводилось на дороге, ведущей к Дворцовой тропе в Гейдельберге, встречать в первые послевоенные годы мужчину среднего роста, в тёмной грубошёрстной пелерине на плечах и почти нищенской одежде, без шляпы, с расплывающимся в мягком свете желтовато-серым лицом волшебного гнома, в глазах, подбородке и надбровных дугах которого чувствовалась магическая одержимость, – тотчас же знал, что перед ним сам Стефан Георге. Сразу же осеняла мысль, что дарования определённого типа, чувствительные, предрасположенные к подчинению, должны были склоняться перед мощью этого лба…»[42].

Однако Клаус фон Штауффенберг, несмотря на свою молодость, отнюдь не обладал натурой, склонной к подчинению. Он был готов восхищаться тем, кто заслуживал почитания, но вовсе не покоряться ему. Поэтому влияние Георге должно было быть чем-то большим, нежели просто психическим воздействием исключительной личности.

Несомненно, на жадно воспринимающего искусство и всё прекрасное юношу в первую очередь должны были оказать воздействие ранние стихи Георге, «тот божественно чистый звук, с каким сливается с природой одинокая душа»[43]. К этому добавлялись личная симпатия и дружба, преклонение и восхищение младшего перед старшим и более опытным человеком[44].

Стефан Георге, уже в 1890 г. выпустивший сборник своих стихов и два года спустя основавший в качестве рупора своего мировоззрения и органа кружка своих приверженцев журнал «Блеттер фюр ди кунст», являлся поэтом, творчество которого отчётливо отражало идейный кризис буржуазии в период перехода к империализму и революционным потрясениям. Георге осуждал буржуазное искусство, а вместе с ним и всю окружающую действительность, которую он воспринимал как разложившуюся. «Поэзия, – анализирует взгляды Георге на искусство грейфсвальдский литературовед Бруно Марквардт, – не терпит подле себя никаких иных богов, а прежде всего политики. Художественно-образное сознательно стремится быть свободным от всякого мировоззрения: “Всё государственное и общественное исключается”. Подчёркнуто отвергаются “попытки улучшить мир и мечты осчастливить всех”, в которых, исходя из натуралистического мировоззрения, некоторые “видят зародыш всего нового”. Пусть подобные утопии могут быть “весьма прекрасными”, но лежат они в другой области, “нежели поэзия”… К тому же “деяние отдельной личности” стало считаться “бесплодным” для конечного эффекта: ведь “никогда” ещё “диктатура масс” не играла такой решающей роли, как ныне. И хотя допускается, что “иногда мыслима” такая ситуация, при которой надо взяться за меч и художнику… прежде всего высказывается высокомерное мнение, что он стоит “над всеми этими мировыми, государственными и общественными переворотами (так!)… подобно хранителю вечного огня”»[45].

Внешний отказ от всякой политики, вне всякого сомнения, тоже являлся политикой. Презрение к демократии и массам, культ «сильной личности» – господина, прорицания, представление о своём мессианстве сочетались у Георге с мистической, коренящейся в античных и средневековых образцах концепцией «нового рейха», в котором призвана господствовать элита, новая аристократия. Порочную действительность должен сменить новый героический век под главенством этой элиты. Идейная преемственность ницшеанства была здесь несомненна[46].

Георге сочинял свои стихи для узкого круга избранных. Для того чтобы и внешне выразить необычность и исключительность своего творчества, его чуждый всему буднично-повседневному характер, Георге отступил от общепринятой орфографии, произвольно пользовался знаками препинания, вопреки правилам немецкого правописания писал существительные со строчной буквы. Георге и его кружок, несомненно, принадлежали к тому течению, которое Гуго фон Гофмансталь и другие называли «консервативной революцией». Разумеется, на самом деле речь шла не о революции, а о контрдвижении, порождённом консервативным мировоззрением. Оно было направлено как против расширения влияния революционных марксистских идей, а тем самым и связанных с ними революционных потрясений – прежде всего против Парижской Коммуны и Великой Октябрьской социалистической революции, – так и против порождённых ходом империалистического развития явлений духовного распада капиталистического общества. По сути своей эта «консервативная революция» в конечном счёте была контрреволюционна, ибо имела целью остановить революционный натиск рабочего класса и некоторым частичным обновлением сделать существующую политическую и идеологическую систему более устойчивой, придать ей иммунитет против революции.

Стефан Георге не только собрал вокруг себя кружок видных представителей интеллигенции, но и оказывал «постоянное воздействие на образованную молодёжь из среды крупной (и не только крупной. – К.Ф.) буржуазии тех десятилетий»[47].

Когда в 1923 г. 16-летний Клаус фон Штауффенберг впервые встретился с Георге, воздействие кризисной ситуации на образованную буржуазную молодёжь стало ещё более ощутимым. Октябрьская революция в России, Ноябрьская революция в Германии, крушение старого строя, схватки развернувшейся в стране по существу гражданской войны, Версальский договор с его катастрофическими последствиями – всё это глубоко потрясло её мысли и чувства. Как и другие, молодой Штауффенберг видел в лице Георге провозвестника, провидца, который, преодолевая «смуту» времени, рисовал картину «нового рейха», хотя и без ясных контуров, но, быть может, потому и особенно притягательную.

Александр фон Штауффенберг рассказывал, насколько сильное влияние оказывал Георге и его кружок на молодёжь: «Первые годы, которые мы, мои братья и я, провели с друзьями вблизи поэта, особенно зима 1924–25 гг. в Берлине, были благодаря ему окрашены ощущением глубокого счастья и вызывали в нас невероятное, никогда не испытанное нами вновь чувство любви к жизни»[48]. Как подчёркивает Александр, именно книга «Новый рейх» особенно затронула братьев.

Дабы наглядно проиллюстрировать это воздействие, мы приведём ниже довольно обширную цитату из речи памяти Стефана Георге, которую Александр фон Штауффенберг произнёс в 1958 г. Само собою разумеется, мы не разделяем высказанные в ней взгляды. Он сказал: «И если нам было весьма созвучно всё творчество Георге, стихи которого мы читали вместе вслух, то произведением, в атмосфере которого мы главным образом жили и действовали и которое, я хотел бы сказать, было нам внутренне близким и посвящённым именно нам, явился ещё задолго до его выхода в свет «Новый рейх», значительная часть которого была затем опубликована в последних номерах «Блеттер фюр ди кунст» и стала общедоступной»[49]. Содержащееся в этом сборнике стихотворение «Замок Фалькенштайн», которое в декабре 1928 г. было прочитано перед публикой самим Георге, Александр фон Штауффенберг назвал «хвалой и дифирамбом немецкому народу, но отнюдь не Германии, а неслыханным возможностям немцев в будущем, поскольку эти возможности уже однажды были реальностью в период позднего средневековья и власти императоров Священной Римской империи германской нации… Предвещая здесь наступление немецкого (сколь далёкого?) будущего, а это, как можно было бы доказать, не лишено политического смысла, поэт вместе с тем напоминает о великом германском прошлом»[50]. По Александру фон Штауффенбергу, Стефан Георге требовал «вновь примкнуть к традиции», которая оборвана многими столетиями раздробленности Германии; к воспоминанию о Священной империи… Но не только в мечте об императорской власти (Sacrum Imperium) [51] видел Георге залог более прекрасного германского будущего, он видел его и в лице древних греков, в чём ему был порукой завет поэта-провидца Гёльдерлина[52].

Такие прорицания находили глубокий отклик у буржуазной молодёжи послевоенного времени. Характерным для этой молодёжи – в большинстве своём гимназистов и студентов – было то, что она слабо представляла себе реальности политической и социальной жизни. Мистические мечтания и элитарное мышление, частично перемешанные с националистическими или расистскими «идеями», были в её среде типичным явлением. Воздвигнутый Стефаном Георге рейх эстетической иллюзии казался ей безупречным совершенством в противоположность царству суровых реальностей тогдашней действительности. Стихи Георге доставляли эстетическое наслаждение и вместе с тем – сознательно или бессознательно – служили уходу от политики. Вот, вероятно, почему стихи Георге так часто читали у лагерных костров и на вечерах «Следопытов» и «Перелётных птиц» и так горячо откликались на них после Первой мировой войны. Не будет преувеличением говорить о существовавшем среди части буржуазного юношеского движения преклонении перед Георге[53].

Примерно то же относилось и к Клаусу фон Штауффенбергу. Ему, выросшему при дворе вюртембергского короля, не имевшему ещё никаких связей с новой государственной формой, далёкому от мира рабочих и от их борьбы, Георге давал духовное прибежище, указывал новую цель стремлениям. В «Новом рейхе» поэта он видел мир, творить который чувствовал себя призванным и способным. Он считал себя соучастником созидания этого мира. Здесь ему виделось прекращение «смуты» современности, здесь ему мерещился выход из мрачного настоящего в предполагаемое светлое будущее. Большое обаяние личности поэта усиливало это воздействие.

Не разделяя точки зрения сегодняшних поклонников поэта, будто поступок Клауса фон Штауффенберга 20 июля 1944 г. вырос из «духа Георге», следует, с другой стороны, признать, что встречи с поэтом оказали большое влияние на него и на его духовное формирование. Имея в своём роду среди предков полководцев, епископов и королевских советников, он разделял элитарное мышление Георге и его видение господства новой аристократии[54]. Но (что отличает Клауса фон Штауффенберга от некоторых других почитателей Георге) этот мир идей получил у него в дальнейшем своеобразную, в сущности своей гуманистическую интерпретацию и преобразование, направленные на сближение с действительностью.

В сознании Клауса фон Штауффенберга выкристаллизовалась мысль, что принадлежность к аристократии не означает права на привилегии. До нас дошли слова молодого Штауффенберга, что владение поместьем – лишь средство, позволяющее обеспечить семье такой жизненный уровень, какой необходим, чтобы сыновья смогли получить надлежащее образование и стать офицерами, государственными чиновниками и т. п. Смысл жизни не в паразитическом пользовании имением. Служба обществу в целом – вот в чём видел Клаус фон Штауффенберг свою благороднейшую задачу[55].

Вдова Клауса фон Штауффенберга дополняет это свидетельство: «Таким образом, для него, как и для всех нас, было само собою разумеющимся видеть предназначение дворянства в том, чтобы поставить все те привилегии, которые даются воспитанием, сословием, традицией, на службу всем, кто их лишён. Надо способствовать этому хотя бы своей собственной примерной жизнью и поведением»[56]. Имеются и свидетельства, что Клаус фон Штауффенберг выражал желание свершить что-либо необыкновенное. Ссылаясь на слова своего прадеда, он требовал от того, кто высоко стоит на общественной лестнице, чтобы тот «не был мелок в мыслях и скареден в чувствах»[57]. В развитии такого мироощущения определяющую роль, разумеется, сыграло не только знакомство с Георге. Мы можем с уверенностью предполагать, что события революции и первых классовых битв послевоенных лет породили у Клауса фон Штауффенберга предчувствие того, что устойчивость существующего общественного строя прежними методами и средствами обеспечить больше уже не удастся.

Анализируя все высказывания Клауса фон Штауффенберга, следует, конечно, исходить из предпосылки, что он не желал никакого иного общества, кроме как существовавшего буржуазного классового общества. Служба «всему обществу», к которой он стремился, на практике была службой в интересах сохранения господствовавшей общественной системы. Государство и право, которым он жаждал служить, казались ему вечными неизменными принципами на благо всего народа. В действительности же то были государство и право господствующей буржуазии. Любая мысль о коренном изменении существующих отношений собственности и власти явилась бы тогда для Клауса фон Штауффенберга абсурдной. Если же в этом обществе что-то необходимо было улучшить (а мы вполне допускаем, что он этого желал), то, по его мнению, для этого нужно было, чтобы «призванные к власти» перешли от паразитической бездеятельности к энергичным действиям, способствовали этому более высокой нравственной ответственностью, своей «образцовой жизнью и поведением».

Таким образом, отнюдь не было противоречия в том, что молодому аристократу были чужды кастовый дух и высокомерие по отношению к простым людям. Во время частого пребывания в Лёйтлингене между братьями Штауффенберг и жителями этой промышленной деревни установились дружественные отношения. Эти отношения характеризовались, как сообщает графиня Нина фон Штауффенберг, взаимным уважением. «Братья, если нужно было, помогали крестьянам в уборке урожая, и Клаус фон Штауффенберг особенно гордился тем, что не только умел косить траву на равнине, но и владел искусством косить на склонах. Тесная связь с деревенскими жителями сохранялась не только в юношеские годы»[58].

Очевидно, в этом играл большую роль и пример матери. Хотя графиня Каролина фон Штауффенберг придерживалась строго традиционных взглядов своего сословия, это не мешало ей по-человечески участливо относиться к жителям деревни. Когда после 20 июля 1944 г. в деревню приехал некто, чтобы собрать подписи крестьян против семьи Штауффенберг, ему ответили: «Здесь не найти никого, кто подпишет такое! А если кто и найдётся, так это несколько подонков!»[59]

Говоря об этих отношениях, нельзя, разумеется, забывать, что здесь ещё сильно царили патриархальные условия, а также и то, что Штауффенберги не противостояли деревенским жителям в качестве помещиков. Поэтому объективные противоречия между крестьянами и аристократической чиновничьей семьёй не выступали так отчётливо. Молодому Штауффенбергу эти впечатления детства и юношества облегчили позднее сближение с людьми, не принадлежавшими к его классу.

Прослеживая жизнь графа Штауффенберга до середины 20-х годов, мы отнюдь не обнаруживаем в ней ничего такого, что говорило бы о его исключительной судьбе. Молодой представитель высшего сословия, он шёл вполне «нормальным» путём: получение образования для того, чтобы впоследствии занять своё место среди представителей господствующего класса. Бросаются в глаза привлекательные черты его внешнего облика, его одарённость и многогранные интересы. Знакомство с Георге вызвало в нём своеобразные мысли и размышления, но в остальном в нём нет ничего, выделяющего его из ряда ему подобных. Он ещё ничем не отличается от других молодых людей из среды аристократии и буржуазии.

Офицер рейхсвера

В 1926 г. Клаус фон Штауффенберг поступил на военную службу фанен-юнкером[60] в 17-й кавалерийский полк рейхсвера в Бамберге.

Тем временем период послевоенного революционного кризиса сменился периодом временной и относительной стабилизации капитализма. После подавления рабочего класса осенью 1923 г. германскому финансовому капиталу удалось вновь укрепить свою экономическую и политическую власть. Экономической базой временной стабилизации капитализма явилась более интенсивная эксплуатация трудящихся в результате усиленных темпов труда и введения системы капиталистической рационализации. Американский финансовый капитал, который приобрёл возрастающее влияние на империалистический мир, оказывал поддержку германскому империализму займами и капиталовложениями, в результате чего значительная часть немецкой экономики перешла в американскую собственность.