Марья-Губительница

– Не существует ни добра, ни зла, есть компромисс, на который можно пойти, – так он сказал Марье, когда она захлебывалась горькими слезами, и называла его монстром.

Спустя века, любимая дщерь, вернула ему эти слова, когда едва не уничтожила мир. Только то было не компромиссом, а непроходимой глупостью.

После они не разговаривали ещё полвека.

Лёгкая оттепель в отношениях отца и дочери наступила после рождения Романа. Долгожданный наследник, их с Итотией сын, подарил всем несколько беззаботных и славных лет. Марья, к вящему его удивлению, искренне обрадовалась брату. Нянчилась с ним, задаривала подарками, и даже провела для малыша первый из обрядов имянаречения. Но мальчик вырос, узнал о наследии и взбунтовался. А семья вновь оказалась по обе стороны пропасти из старых обид и недопониманий.

Знай он тогда, как сложится их с Марьей жизнь, решился бы на тот роковой шаг с Рогволодом? Он давно и без всяких сеансов у психолога ответил себе на этот вопрос.

Доведись ему вернуться в прошлое, поступил бы так вновь!

* * *

Алтарный хрусталь, напитанный жертвенной кровью, тускло мерцал в сумерках мира Нави. Рогволод, пригвожденный мечом к основанию алтаря, сидел, запрокинув голову. Он был жив. Кощей вогнал лезвие в его грудь, не задев ни одно из сердец. Они бились в такт неровному дыханию несчастного, полные тёмной и злой силы, полученной после ритуала. Лод не мигая смотрел вверх, в непроглядное ночное небо, а в его чёрных зрачках отражались небесные светила, завершившие свой парад.

– Теперь понимаешь, ради чего это?

– Понимаю, – бесцветным, но вполне чётким для умирающего, голосом, вымолвил Лод.

Кирилл опустился подле него, положил руку на плечо.

– Всё вспомнил?

– Вспомнил…

Его жизнь никогда ему не принадлежала. Младенцем он оказался в Нави. Ядвига качала его в костяной колыбели, напевала убаюкивающие песни, известные только ей одной. Ни то её приемный сын, ни то узник. Он рос среди призраков, которые заботились о мальчишке, по-своему радели за него, оберегали, воспитывали. Лод был тихим и спокойным ребёнком. Взрослея, он стал видеть пророческие сны о том, как безутешно горюет его мать, коей он никогда не знал, что есть у него и сёстры, а отца прокляла и убила Ядвига, навсегда лишив славного воина дара на перерождение.

Шли годы, и убеждения Рогволода найти родных укоренялись день ото дня, и он покинул Навь, сумев обмануть Ядвигу. Неистовство её гнева обрушилось тогда не только на Лода, но и на всех, кто помогал ему. Она преследовала его в Яви, посылала лихоманок, и те уничтожали целые деревни и города, принося славную жатву своей госпоже.

Рогволод нашел семью, только всё закончилось скверно. В той схватке с Ядвигой он выстоял, но лишился памяти. Чудом удалось ему спастись и затеряться в снежной круговерти среди стихий, а после оказаться у порога кощеевых владений.

Кирилл вынул меч, протянул к ране костлявую длань, охваченную тленным пламенем.

Рогволод судорожно вздохнул:

– Исполни, что обещал…

– Душа твоего отца уже возродилась, – ему незачем было лгать.

– Хочу… увидеть…

Кощей, чувствуя вину перед юношей, поднялся и спустился к берегу реки. Её тёмные воды, напоминающие шёлковое переливающееся полотно, неспешно стелились по пологим берегам, унося с собой знания о судьбах всех живших, ныне живущих и тех, кому только предстоит родиться в мирах далёких и близких. Он опустил пальцы в эти тихие воды, ощутив лютый холод, от которого перехватило дыхание, закололо под сердцем, а в глазах заплясали цветные пятна. Кирилл не умел читать чужие судьбы так как делала это Ядвига. И учиться в дальнейшем не собирался. Колдунья потеряла в этих водах себя и обезумела.

С трудом поймав, будто на крючок, нужное ведение, он вернулся к Лоду, по-прежнему сидящему у хрустального алтаря. Коснулся его лба, и тоже прикрыл глаза, чтобы увидеть на краткий миг чужой мир, пронёсшуюся хороводом множества картинок новую жизнь от перерождения до смерти, наполненную радостями, печалями, удивительными приключениями, и окончившуюся в полной гармонии среди детей, внуков и правнуков. Мираж был кратким, но оставил после себя толику тепла в душе, с привкусом мятного сбитня и яблочного пирога на языке.

– Спасибо, – разомкнул бледные губы Лод.

Кирилл не успел ему ничего ответить, растерялся всего на миг, поддавшись чужой слабости и утратив бдительность. Возглас Марьи не сразу вернул его в реальность, когда он стряхнул с руки остатки вязкой смоляной субстанции, оставшейся после соприкосновения с водой из реки.

Хмурое небо, затянутое непроницаемой дымкой облаков, озарил всполох молнии. Она ударила в хрусталь, расколов алтарь надвое. Кощею показалось, что и его голова, подобно переспелой тыкве, тоже развалилась на две половины.

– Как ты мог, отец?!

Обессиленный Рогволодзавалился на бок. Марья кинулась к нему, склонилась, взяв за ослабевшую руку.

– Уходи, – прошептал он ей, – всё так, как и должно быть.

Звон в голове поутих, и Кирилл с яростью набросился на дочь:

– Что ты наделала?!

Последняя из ослабевших лихоманок, успевшая до того от безысходности сожрать сестёр и воспользовавшаяся мигом, когда развалился на осколки хрусталь, отважилась вновь вступить в бой. Она промчалась гнилым туманом, практически развоплотилась и утратила человеческий облик. Стала настоящей нежитью, обрушилась на Кощея, обхватила его руками, оплела ногами, выпустила столько привязей, сколько сумела, прижалась к его телу всей своей сущностью, в то мгновение больше подобной на пульсирующую в такт сердцебиению Кирилла болотную тину, студенистую лягушачью слизь – сделала всё, чтобы стать хоть на миг с ним единым целым, чтобы проникнуть в его мысли, пропитать его собой и навсегда изничтожить.

Марья дернулась было: мимолётный страх за отца и желание помочь ему отбиться от напасти, заглушила злость и обида за сотворённое им. Сжав зубы, отвернулась и взглянула со страхом на рану Лода, не зная, как быть.

Смех лиходейки, пытавшейся одной из призрачных щупалец дотянуться и до Марьи, пронёсся над ними голодной разъярённой птицей. Марья отмахнулась от неё, отползла чуть в сторону, но больно поранилась об один из осколков. Прозрачные острые камни впитали кровь, и часть из них заалела.

– Глупая девчонка! – Продолжала издевательски смеяться лихоманка, почти спеленавшая Кощея. – Навь не простит тебе деяние твоё, не отпустит, за священный камень высокую цену заплатишь!

И слова проклятущей бестии отозвались во всём теле невыносимой резкой болью. Сотнями иголок она прошила насквозь, обожгла огнём и обдала холодом, от которого внутри всё сжалось и перехватило дыхание, заставив сердце замереть и не биться. В голове зазвенело.

– Нет! – Неведомо откуда нашедший в себе силы Лод, сумел подняться, схватил Марью за плечи, встряхнул, как соломенное пугало. – Я отдал почти всё… Отдам и последнее.

Преодолевая невидимое сопротивление, он поднёс руку к ране в груди. Марья с ужасом и нарастающей паникой наблюдала, как его пальцы разорвали собственную плоть, как кровь капала на хрустальные осколки, а колдовские камни жадно пили её, разгораясь маковым цветом. Пошевелиться она не могла, вздохнуть тоже.

Сердце Рогволод положил на осколки между ними.

– Отдаю за Марью – пусть пройдёт она дорогой Нави обратно в Явь, а Кощей завершит то, что начал…

Эти слова изменили незавершённый Кириллом ритуал. Исковеркали его суть и сломали невидимое, заложенное в начале начал. Покачнулась твердь, издав гул, от которого у всех заложило уши, а лихоманка взвилась вверх сломанным волчком, отпустив Кощея, и ринулась прочь.

Очередной приступ боли вернул Марье способность дышать. Она закашлялась, глотая слёзы.

Кровавый дар, отданный Лодом добровольно, и подкрепленный нерушимым его словом, вспыхнул чёрным пламенем и в миг обратился в прах. Марья хотела предотвратить это действо, но на ладонях её осталась только чёрная, жирная сажа. Две крупные слезинки, скатились и упали на неё, мимолётно запылав и погаснув в белом свечении.

Рогволод лежал на спине и смотрел стеклянным взглядом с серое небо Нави. Он был мёртв. Марья сразу поняла. Почувствовала. Её сердце будто остановилось, замерло в груди с последним ударом второго сердца Лода.

– Марья! – голос отца раздался за спиной.

Она в вполоборота обратилась к нему, не вставая с колен, выставила вперед перепачканные ладони, и воздух загустел, образуя невидимый щит, выросший стеной меж ними.

– Одумайся, Марья!..

Размытая фигура отца перестала для неё существовать. Девушка быстро сгребла остатки пепла в поясную сумку, тихо радуясь про себя, что прихватила её и плащ, когда бросилась в погоню. Мелкие осколки продолжали впиваться в кожу и больно ранить, будто иглы. Капли крови то и дело окропляли камни и навью землю, смешиваясь с жертвенным пеплом.

– Сердце его забери, – из-за коряги ближайшего дерева показалась взъерошенная голова Стёпки. – То, которое уцелело. Скорее! Покуда Навь себе его не прибрала.

Преданный друг не побоялся оставить дом и отправиться следом. Она потом поблагодарит его, и поплачет на плече над всем случившимся, утирая слёзы о рукав замызганного тулупчика.

Кирилл не пытался разрушить возведённую ею преграду. Он устало наблюдал за дочерью, явно смирившись. Ядвига мертва, Лихоманок он тоже извёл, а то, что Навь не будет такой как прежде… Всё меняется. Всё проходит.

– Я вернусь за тобой, слышишь… – прошептала Марья в приоткрытые губыРогволода. – Вернусь, обещаю.

Дочь Кощея сняла с пояса кинжал. Руки дрожали, но она сделала всё как полагается. Лод сам учил её разделывать оленьи туши, когда они вместе только отправились в путешествие. Так давно это было, уже в прошлой жизни.

Извлечённое на свет сердце, стремительно окаменело. Охвативший его свет, как и пепел до того, из багрово-красного стал ярким белым, заставившим зажмуриться.По окончанию светопреставления в её руках лежал кусок хрусталя, с пульсирующим внутри алым сгустком. Разглядывать такое диво времени не было, она быстро обернула его в подол плаща, поднялась на ватных ногах. Отца, за стеной почти истаявшего щита, не было. Ушёл, видно.

Ступая осторожно, Марья прошла вперёд, где у дерева дожидался нервный Стёпка. Крошево осколков хрустело под подошвами.

– Не оборачивайся, – крякнул он, хватая её за свободный край накидки, и увлекая за собой прочь. – Пошли скорее.

Дорога назад чудилась бесконечной, пролегающей через лес, где ожившие тени, сплетенные с корнями-щупальцами чёрных деревьев, норовили зацепить, ухватить беглецов, дабы утащить их в недра небытия и вечного забвения.

– Нет больше камня хрустального, нет опоры… – причитал на бегу домовик. – Не вовремя ты, Машка, появилась. Силы твоей, удалой, да не в то русло направленной, хватило чтобы всё тут…

Стёпка запнулся, кубарем покатился вперёд, вспомнив все ругательства, кои слышал от дровосека соседа. Марья подхватила его за воротник тулупа, помогая встать на ноги, и бросила огненную искру в одну из юрких корней-щупалец, цапнувшую её за подол платья. Та заверещала, издав низкий визгливый крик, и уползла прочь в темноту.

– Ритуал Кощея едва в силу вошел, а тут ты… Вот и не выдержала Грань!

– Я… спасти его… хотела… – задыхаясь, попыталась оправдаться она.

– К добру или к худу, уже и не важно. На нём теперь тут всё держаться станет. Всем заложным покойникам он господином сделается. Или в тенях навьих растворится и блуждать будет, до конца времён.

Они добежали до чёрной ольхи, служившей вратами из одной реальности бытия в другую. Сюда из Яви просачивались запахи летнего леса, земляники и скорого дождя.

– Не оглядывайся! – вновь рявкнул на неё домовик.

Вопреки всему, Марья обернулась,когда Стёпка уже скрылся на другой стороне реального мира. И ей почудилось, а может и не почудилось вовсе, что призрачный силуэт Лода, опутанный корнями-щупальцами, стоит изваянием меж вековых чёрных деревьев.