Свобода в ритме сердца

Он подумал, что мог бы подойти. Спросить, нашла ли она триста двенадцатую. Или где автомат с кофе. Или вообще что угодно.

И тут же подумал, что это будет выглядеть глупо. Что она явно не в настроении. Что подходить к незнакомому человеку в первый день с расспросами — примерно худшее, что можно придумать. Что вообще есть люди, которым такое даётся легко — вот Серёга подошёл бы и через минуту знал бы, как зовут её собаку, если бы собака была. А есть он.

— Андрюх! — позвал Сергей. — Ты идёшь?

— Куда?

— В буфет, я же говорю! Вдруг всё-таки привезли. Надежда умирает последней.

— Ты только что сказал, что не привезли.

— Я сказал, что не привезли утром. Утро — это не приговор!

Андрей ещё раз глянул через стекло. Артемида уже убрала телефон и шла куда-то по коридору, не оборачиваясь.

— Иду, — сказал он.

* * *

В буфете сосисок не оказалось ни с сыром, ни без, зато была очередь человек на пятнадцать и одна кассирша, обслуживавшая всех с одинаковым выражением спокойной обречённости.

— Ну и как это назвать? — вопрошал Сергей, вглядываясь в витрину поверх голов. — Одиннадцать часов. Одиннадцать! А там уже пусто, как будто война.

— Возьми булку.

— Булка — это не еда.

— Булка — это буквально еда.

— Булка — это то, что ты ешь, когда еды нет, — наставительно сказал Сергей. — Это как... ну вот представь, ты пришёл в кино, а тебе говорят: кина не будет, но вот тебе стул, посиди. О! Слойка есть!

— Ну вот.

— С повидлом.

— И?

— Ты издеваешься, да? — Сергей посмотрел на него с болью. — Ты же знаешь про повидло. Ты был там. Ты всё видел своими глазами.

Андрей действительно знал. Четвёртый класс, спор, шесть слоек подряд, героическое заявление «да мне вообще нормально» — и печальные последствия примерно на середине дороги домой. С тех пор прошло десять лет, повидло по-прежнему числилось в личных врагах, и всякий раз, когда речь заходила о выпечке, вся история всплывала целиком, во всех подробностях, независимо от того, хотел этого кто-нибудь или нет.

Очередь двигалась медленно. Впереди кто-то долго выяснял, работает ли терминал; потом оказалось, что терминал работает, а карта не та. Сергей за это время успел сообщить, что на следующей неделе, в четверг, они собираются у него, потому что родители уезжают к тётке в область на три дня, и что Маша обещала что-нибудь приготовить, а раз Маша обещала — значит, это будет не как обычно.

— Что «не как обычно»?

— То есть не пельмени.

— Ты так говоришь, будто пельмени — это плохо.

— Пельмени — это база, — серьёзно сказал Сергей. — Пельмени — это фундамент. Но Маша готовит по-настоящему, ты же был в прошлый раз, когда она эту штуку делала с курицей и с этим... ну ты помнишь.

— Помню.

— Вот. Так что приходи. И это... — Он вдруг замялся, чего с ним обычно не случалось. — Ты можешь позвать кого-нибудь, если хочешь. Ну, если вдруг.

Андрей повернулся к нему.

— Кого?

— Ну я не знаю. Кого-нибудь. Мало ли.

— Серёж.

— Всё, молчу! — Сергей поднял руки и с преувеличенным интересом уставился на витрину. — О, смотри, с яблоком есть. С яблоком — это уже совсем другой разговор.

* * *

Большую перемену Андрей честно потратил на Лизу и её классификацию. Они сидели в пустой аудитории на втором этаже: он объяснял, она записывала, кивала, задавала вопросы — и всё понимала с первого раза настолько уверенно, что минут через десять он начал подозревать, что тема была не такая уж и непонятная.

— Слушай, ты гений, — сказала Лиза, закрывая тетрадь. — Нет, правда. Я две пары сидела и ничего, а тут пятнадцать минут — и всё, всё разложилось.

— Да там несложно.

— Ну вот опять! Тебе несложно, а мне сложно, это вообще-то не одно и то же.

— Просто плохо объяснили изначально.

— Ага, — сказала Лиза и почему-то улыбнулась, глядя на него чуть дольше, чем требовалось. — Слушай, а ты вообще когда свободен бываешь?

— В смысле? — Андрей задумался. — Ну, по субботам работаю. А так по-разному. А что, ещё что-то объяснить надо?

Лиза посмотрела на него секунды три.

— Ага, — сказала она наконец. — Надо. Я тебе напишу.

— Ну пиши, конечно.

Она собрала вещи и ушла. Андрей ещё минуту сидел один в пустой аудитории, допивая остывший кофе из термоса, и думал, что объяснять ему, в общем-то, несложно и что если бы все преподаватели объясняли нормально, никому бы вообще не приходилось никого догонять.

Потом посмотрел на часы, обнаружил, что до пары четыре минуты, и побежал.

* * *

Артемида уже сидела на своём — теперь, видимо, своём — месте. Перед ней лежала та же потрёпанная тетрадь, а рядом с тетрадью — его ручка.

— Держи, — сказала она, когда он сел. — Спасибо.

— Оставь, у меня есть ещё.

— У меня тоже есть. Просто та не пишет.

— Ну вот и оставь эту.

Артемида посмотрела на него — коротко, одним видимым глазом, — и, кажется, что-то прикинула про себя.

— Ладно, — сказала она, убирая ручку в пенал. — Верну потом.

— Да не надо.

— Верну, — повторила она таким тоном, что стало ясно: спорить бессмысленно.

— Ну хорошо.

Он хотел добавить что-нибудь ещё — что-нибудь простое и необязательное, вроде того, что триста двенадцатая на самом деле на третьем этаже, хотя логика подсказывает второй, и что все первое время путаются, и он сам на первом курсе минут двадцать её искал. Он даже открыл рот.

Но тут вошла Витальевна, все зашуршали тетрадями, Сергей на задней парте немедленно начал что-то шептать Маше, Маша так же немедленно велела ему замолчать, кто-то опоздал и извинялся в дверях, а за окном опять начинался дождь.

Андрей закрыл рот и записал число.

* * *

После пар они с Сергеем поехали домой вместе. В автобусе было битком, они стояли зажатые между окном и чьим-то рюкзаком, и Сергей — как всегда в таких условиях — разговаривал громче, чем требовалось.

— Слушай, а Витальевна правда каждую вторую неделю семинары ставить будет? Это же кошмар какой-то.

— Она так сказала.

— По четвергам?

— По вторникам.

— Ну хоть так, — с искренним облегчением сказал Сергей. — А то у тебя же четверг занят.

Андрей кивнул. Странным образом именно Сергей был единственным человеком, который никогда не спрашивал, зачем ему это пение, и ни разу не сказал, что это несерьёзно. Он вообще относился к этому как к погоде: есть и есть, чего обсуждать. Один раз, ещё в школе, он притащил из дома старую отцовскую гитару, они три часа просидели в подъезде на подоконнике между этажами, и Андрей впервые в жизни спел при ком-то целиком, не бросив на середине. Сергей тогда сказал только: «Ну ты нормально поёшь вообще-то». И всё. Больше они это никогда не обсуждали.

— В четверг на следующей, — напомнил Сергей на выходе. — Не забудь.

— Не забуду.

— Забудешь.

— Не забуду.

— Я тебе напишу три раза.

— Напиши два, хватит.

— Напишу четыре, — сказал Сергей и ушёл к своему подъезду, махнув рукой не оборачиваясь.

Во дворе было темно и мокро, у первого подъезда стояла чья-то машина с включёнными фарами, и в свете фар было видно, как летит мелкая морось. Андрей поднялся к себе, обошёл мешки со стройматериалами, которые никуда не делись, и открыл дверь.

В прихожей врозь валялись Аринины кроссовки. Из кухни пахло едой и слышались голоса — мамин и ещё один, бабушкин, по громкой связи.

— ...ну а я и говорю: значит, будем работать дальше! — говорила мама. — Она вообще-то на два года младше половины из них, ты понимаешь? На два года!

Андрей стянул мокрую куртку и заглянул на кухню.

— Ну как?

— Прошла! — Мама обернулась, и лицо у неё было такое, ради которого в этой квартире, в общем, всё и происходило. — Вторая по сумме, представляешь? Вторая! И это при том, что она с этим своим коленом ещё в августе...

— Круто, — сказал он, и это было правдой. — А где она?

— Спит уже. Пришла, поела и вырубилась, устала как не знаю кто.

— Понятно.

— Там суп, поешь только сам разогрей.

— Ага.

Он налил себе супа, сел за стол и стал есть, слушая вполуха, как мама пересказывает бабушке подробности: кто как выступил, что сказала Полина Сергеевна, почему у второй девочки сняли баллы и что это вообще было спорное решение, если честно. Отец пришёл минут через десять, повесил пиджак, спросил, все ли дома, и, узнав про второе место, сказал: «Молодец». Прозвучало это совершенно искренне.

— А у тебя как день? — спросил он, доставая тарелку.

Андрей на секунду задумался, что тут можно рассказать. Что Витальевна поставила семинары по вторникам. Что Серёга снова не нашёл сосиски и произнёс речь. Что к ним перевелась девушка с белыми волосами, которая рисует углы зданий на полях и обещала вернуть ручку.

— Нормально, — сказал он.

Глава 2

«Утро — это всегда проверка на

желание жить дальше.»

Франц Кафка Артемида

У крыльца курили человек десять, и пройти между ними, не задев никого плечом, было невозможно. Артемида прошла, задела, извинилась, ей не ответили — не из грубости, просто её не заметили, что было лучшим из возможных исходов.

Внутри пахло мокрой одеждой и хлоркой. Здание было старое, с высокими потолками и широкой лестницей, и первое, что она подумала, поднявшись на три ступеньки: тут эхо. В её прошлом университете эхо тоже было. Она отогнала эту мысль, как отгоняла все мысли, начинавшиеся со слов «в прошлом».

Гардероб работал по принципу, которого она не поняла: одна очередь стояла слева, вторая справа, обе к одному окошку, и никто, судя по всему, не считал это проблемой. Артемида встала в левую, простояла минуты три, потом заметила, что справа сдают быстрее, но переходить было уже поздно — за ней успели встать четверо.

— Вы последняя? — спросил парень в мокрой ветровке.

— Да.

— А это вообще одна очередь или две?

— Не знаю. Я первый день.

— А, ну тогда мы оба ничего не знаем, — обрадовался он и повернулся к кому-то за спиной: — Слышь, тут вообще непонятно, как сдавать. Может, ну его?

Куртку она в итоге сдала, номерок положила во внутренний карман рюкзака — не в боковой, а именно во внутренний, потому что боковой расстёгивался сам, — и пошла искать деканат. Указателей не было. Точнее, они были, но заканчивались на втором этаже, где стрелка «Деканат» указывала в стену.

В деканате пахло бумагой и валерьянкой. За ближним столом сидела женщина лет пятидесяти в очках на цепочке и разговаривала по телефону, одновременно перебирая какие-то ведомости.

— ...да я ей так и сказала: Люда, ну какое двадцать пятое, у нас двадцать пятого комиссия! Нет. Нет, я не могу. Ну потому что я одна тут, вот поэтому. — Она подняла глаза на Артемиду и жестом показала на стул. — Секунду. Всё, Люд, всё, ко мне пришли. Да. Да. Пока.

Она положила трубку, сняла очки и посмотрела на Артемиду с искренним интересом.

— Так. Ты у нас кто?

— Артемида. Перевод.

— А-а, это ты! — Женщина всплеснула руками и полезла куда-то в нижний ящик. — Мне про тебя вчера говорили. Ой, да не стой, садись, я тебя долго держать не буду, хотя кто ж его знает. Значит, смотри. Приказ есть, ты зачислена, всё хорошо. Но у нас с твоим прошлым местом расхождение по трём дисциплинам. Три. Не восемь, слава богу, у меня в позапрошлом году девочка была с восемью, вот там был кошмар, она до июня ходила, бедная.

— И что мне с ними делать?

— Досдавать, солнышко. — Женщина водрузила очки обратно. — Сроки до конца декабря, но я тебе по-человечески советую не тянуть, потому что в декабре тут вообще ад начинается, все со всеми, преподаватели злые, никого не поймать. Вот, держи, я тебе список написала. Почерк мой разберёшь?

Артемида посмотрела на листок. Почерк был как у врача.

— Разберу.

— Ну и умница. — Женщина откинулась на спинку стула. — Личное дело твоё, кстати, до сих пор не доехало — приказ есть, а бумаги из вашего деканата где-то в пути, с переводами вечно так. Так что я пока даже не в курсе толком, что у тебя там было. А ты откуда перевелась-то?

Вопрос был задан таким тоном, каким спрашивают про погоду, и именно поэтому от него ёкнуло где-то под рёбрами. Артемида успела за лето отрепетировать примерно шесть версий ответа, от подробной до односложной, но в реальности, как всегда, все шесть куда-то делись.

— Из другого универа, — сказала она.

— Ну это я поняла. Из какого?

— Тут в городе.

— А-а. — Женщина ждала продолжения секунды две, поняла, что продолжения не будет, и не то чтобы обиделась — просто переключилась. — Ну и правильно, чего мотаться. У нас хорошо, у нас коллектив нормальный. Ольга Витальевна вот у вас будет вести, она строгая, но справедливая, ты её не бойся. И староста у вас хорошая девочка, Маша, она тебе всё покажет. Я ей, кстати, звонила, она сейчас подойдёт за бумагами.

— Спасибо.

— На здоровье. Ты, главное, если что непонятно — сразу ко мне. Не надо вот это вот: сидеть, стесняться, а потом в декабре прибегать с глазами. — Женщина вдруг понизила голос, будто собиралась сообщить государственную тайну. — И вот ещё что. По второй дисциплине у тебя Кузнецов. Так вот, Кузнецова надо ловить по средам до обеда, потому что после обеда он уезжает и уже никогда не возвращается. Никогда, слышишь? Я тут двенадцать лет, я знаю, о чём говорю.

— А где его искать?

— Кафедра на четвёртом, в конце коридора налево, там дверь без таблички. Табличка была, но её кто-то унёс ещё при мне, и с тех пор так. Ты постучись и заходи, он не кусается, просто вид у него такой, будто ты ему помешал. У него всегда такой вид.

— Понятно.

— И третье, по третьему у тебя Соколова, но она в декрете, поэтому будет кто-то вместо неё, но кто — пока не решили. — Женщина развела руками. — Вот так у нас всё и происходит, солнышко. Ты не переживай, к декабрю решат. А первую тебе Ольга Витальевна закроет, у неё там реферат и собеседование, это самое лёгкое, что у тебя есть. Она же у вас и ведёт, вот и договоришься.

Маша появилась через минуту — русая, с длинными волосами и папкой под мышкой, — и с порога сказала «здрасьте, Ирина Петровна», а потом уже повернулась к Артемиде.

— Привет. Я Маша, я староста. Это твои?

— Мои.

— Отлично, давай сюда, я отнесу. — Она забрала бумаги, посмотрела на них, поморщилась. — О, у тебя три хвоста висит. Слушай, не пугайся, это не страшно, у нас Лёха с прошлого года четыре таскал и ничего, живой. Тебе где триста двенадцатая, покажу?

— Покажи.

— Пойдём.

Они вышли в коридор, где уже началось движение — люди шли навстречу потоком, кто-то с кофе, кто-то с телефоном, две девушки у окна что-то бурно обсуждали и одновременно ели одну булку на двоих. Маша шла быстро и по дороге успевала здороваться примерно с каждым третьим.

— Так, смотри, — говорила она, — тут вообще всё нелогично устроено, я тебя честно предупреждаю. Триста двенадцатая на третьем этаже, это нормально. Но двести двенадцатая — не на втором, а тоже на третьем, только в другом крыле. Почему — никто не знает. Мы спрашивали. Нам сказали, что так исторически сложилось.

— Понятно.

— И ещё лифт. Он работает, но он для преподавателей, хотя нигде не написано, что для преподавателей. Просто если ты в него зайдёшь, на тебя будут смотреть. Я один раз зашла на первом курсе и до сих пор помню.

Артемида кивнула. Она успела заметить, что Маша не задаёт вопросов — ни одного, ни про перевод, ни про универ, ни про что-либо ещё, — и от этого стало странно легко и одновременно как-то настороженно, потому что обычно так себя ведут люди, которым уже всё рассказали.

— Вот, — сказала Маша, останавливаясь. — Триста двенадцатая. Заходи, места свободные есть. Витальевна начнёт в девять тридцать, но реально минут в тридцать пять, она всегда с сумкой воюет.

— Спасибо.

— Не за что. — Маша уже развернулась уходить, но притормозила. — Слушай, если чего-то не найдёшь — пиши мне, я в чате есть. Я тебя добавлю сегодня.

— Хорошо.

— И там не пугайся, у нас в чате в основном мемы. Информация тоже есть, но её надо искать.

Она ушла — быстро, не оглядываясь, — и Артемида осталась одна перед дверью.

* * *

Она вошла, когда Витальевна уже писала на доске, и села бы у окна в последнем ряду, но её остановили на полпути.

— А, да, — сказала Витальевна, обернувшись. — Минуту внимания, товарищи. У нас пополнение, к нам переводом. Представьтесь.

— Стрельцова Артемида.

Она произнесла это ровно, как произносила уже раз двести за свою жизнь, и услышала то, что слышала всегда: короткую паузу, потом шевеление, потом чей-то шёпот на задних рядах. За имя её тоже цепляли, но по-другому, беззлобно, — с именем всё было проще, потому что его придумал отец, и когда её спрашивали, откуда такое, всегда можно было ответить «папа увлекался мифологией» и на этом закончить.

С волосами так не получалось.

— Интересное имя, — одобрительно сказала Витальевна. — Редкое. Так, место... Вон там, у Андрея свободно, садитесь.

Артемида пошла по проходу, глядя строго перед собой. Она знала, что если посмотреть по сторонам, обязательно поймаешь чей-нибудь взгляд, а если поймаешь взгляд, человек либо отведёт глаза, либо не отведёт, и оба варианта были одинаково неприятны.

Место оказалось в третьем ряду. Парень, сидевший там, подвинул сумку — не глядя, просто рукой сдвинул её к стене, освобождая половину, — и это было первое, что она про него отметила. Второе: у него были очень тёмные волосы, почти чёрные, растрёпанные так, как растрёпываются волосы, которые никто не пытался укладывать. Третье она отметила уже потом, когда он повернулся.

— Привет, — сказал он.

— Привет.

— Я Андрей.

— Я знаю. Вы только что представлялись на весь зал.

Получилось суше, чем она рассчитывала, — она вообще-то не планировала острить в первый же день, слова просто сами сложились в такую фразу. Она вообще редко позволяла себе резкость — просто в тот момент, когда нужно решить, сказать три слова или пять, всегда почему-то выбиралось три.

Она открыла тетрадь, щёлкнула ручкой и уставилась на доску. Ручка не писала. Артемида щёлкнула ещё раз, провела по полям — ничего, только продавленная бороздка. Она достала вторую из пенала. Вторая не писала тоже, потому что это была та же самая ручка, которую она вчера положила обратно, забыв, что она не пишет.

Полторы минуты она сидела и решала. Спросить — значит начать разговор. Не спрашивать — значит не записать первую лекцию в новом университете, что для человека с тремя долгами по предметам было решением так себе.

— Ручка не пишет, — сказала она, не поворачивая головы.

Он молча протянул свою.

Не спросил «а что случилось», не пошутил, не сказал «ну ты даёшь». Просто протянул и снова стал смотреть на доску.

Артемида проверила её на полях, кивнула — скорее себе, чем ему, — и начала записывать. Витальевна диктовала быстро, тему давали явно не с начала, и следующие минут сорок она просто гналась за текстом, не поднимая головы.

Когда дошли до списка литературы и в аудитории поднялся тот характерный шум, который бывает, когда двадцать человек одновременно осознают, что надо записывать, она позволила себе выдохнуть и посмотреть в окно. За окном была стена соседнего корпуса, водосточная труба и кусок неба. Рука сама дорисовала на полях угол здания — линия, ещё линия, тень под козырьком, — и остановилась только когда закончилось поле.

Она поймала себя на этом и перевернула страницу.

Сосед смотрел в свой конспект с очень сосредоточенным видом. У него на полях не было ничего, кроме двух пунктов из списка и даты.

Она успела заметить о нём ещё несколько вещей, потому что замечать — это было то, что она умела делать лучше всего, и отучиться от этого не получалось, даже когда очень хотелось. Он левша. На костяшках правой руки была старая, чуть выцветшая мозоль — такая остаётся у тех, кто когда-то бил по груше, а потом бросил и забыл, откуда она взялась. Термос у него был не обычный, а такой, какие покупают не студенты, а их родители, — тяжёлый, с гравировкой, наполовину стёршейся. Куртка на спинке стула была мокрая, значит, он шёл пешком или ждал на остановке. И ещё: за всю пару к нему трижды поворачивались с задних рядов — один раз спросить, что записывать, два раза просто так, — и он трижды отвечал, не отрываясь, коротко и по делу, и каждый раз человек уходил довольным.

Артемида отметила это и убрала, как убирала всё остальное. Толку в наблюдениях не было никакого. Просто иначе она не умела.

Витальевна дошла до конца списка, посмотрела на часы и объявила, что оставшиеся пять минут они, так и быть, посидят молча, потому что она устала.

Аудитория немедленно перестала молчать.

* * *

На перемене все вывалились в коридор одновременно, и Артемида двинулась вместе с потоком, потому что стоять на месте, когда все идут, — это самый быстрый способ обратить на себя внимание. Дошла до лестницы, спустилась вниз и остановилась в вестибюле, у самой лестницы, рядом с доской объявлений, где висели расписание, объявление про танцевальный коллектив и бумажка «Продам конспекты по статистике, недорого, состояние хорошее».

Она достала телефон и уставилась в него. Смотреть было не на что: два непрочитанных из чата, в который её только что добавили, и погода. Но с телефоном в руках человек выглядит занятым, а не одиноким, и это была одна из немногих вещей, которые она за последний год выучила по-настоящему хорошо.

Мимо прошли двое парней.

— Ты видел новенькую? — сказал один.

— Которую?

— Ну беленькую.

— А, эту. Видел.

— Как думаешь, она специально или что?

— В смысле специально?

— Ну вот это всё. Волосы, имя. Как будто из аниме вышла.

— Да откуда я знаю, — сказал второй без всякого интереса. — Может, ей идёт. Слушай, ты по статистике сдал вообще?

Они прошли дальше, и разговор ушёл в сторону сессии, задолженностей и какого-то Дениса, который обещал прислать конспект и не прислал.

Ничего не произошло. В этом-то и было дело: ничего никогда не происходило вот так сразу. Сначала просто спрашивают, специально или нет. Потом кто-то один решает, что смешно. Потом ещё кто-то решает, что смешно. А потом в какой-то момент оказывается, что это уже не обсуждается, а просто есть, как погода, и ты последний человек, который узнаёт, что живёшь внутри этого.

Артемида постояла ещё немного, разглядывая объявление про танцевальный коллектив, потом убрала телефон и пошла искать буфет, а по дороге передумала и пошла просто вперёд по коридору, потому что в буфете надо стоять в очереди, а в очереди надо стоять лицом к людям.

Коридор кончился окном и подоконником. На подоконнике сидела девушка и красила ногти, что в помещении университета выглядело так же естественно, как если бы она там жарила блины.

— Ой, — сказала девушка. — Простите, я вам не мешаю?

— Нет.

— А то тут все ходят и смотрят. — Она подула на пальцы. — А мне надо срочно, у меня в час собеседование, а я вчера отколупала весь лак, вообще весь, я так делаю, когда нервничаю. Вы не курите, кстати? Тут курить негде вообще, они всё позакрывали.

— Не курю.

— Правильно, — одобрительно сказала девушка. — Я тоже не курю, я просто спросила.

Артемида постояла ещё секунду, кивнула и пошла обратно.

У лестницы стоял автомат с кофе — древний, с выцветшими картинками стаканчиков и надписью «Оплата картой» от руки на скотче. Артемида приложила карту, автомат подумал, мигнул, выдал стаканчик и налил в него кипяток. Кофе в кипяток он положить забыл.

Она посмотрела на стаканчик с горячей водой. Стаканчик посмотрел на неё.

— Он так делает, — сказал кто-то сзади.