Шхеры

Я водила рукой под водой, и через несколько секунд действительно почувствовала, где прочный канат сети натянулся, зацепившись за что-то острое. Я попыталась дёрнуть, но безуспешно.

– Не сила нужна, а хитрость, – сказала Ирена. – Попробуй провернуть её по часовой стрелке. Камень неровный, должен соскользнуть.

Я последовала её совету, и после нескольких попыток сеть с неприятным скрежетом вдруг освободилась. Мы с Иреной одновременно потянули мокрый, тяжёлый канат, и вот уже вся сеть, полная трепещущей рыбы, оказалась в лодке.

Ирена быстро, опытными движениями стала разбирать улов. Крупную рыбу – пару мерлуз и несколько увесистых окуней – она складывала в корзину, мелкую аккуратно отпускала обратно в воду.

– На уху хватит, – с удовлетворением в голосе констатировала она, вытирая руки о брезент штанов. – И тебе на ужин зажарим.

Мы уже собирались грести обратно, когда её взгляд упал на что-то в воде рядом с тем самым рифом. Её лицо на мгновение стало другим – не строгим и сосредоточенным, а задумчивым, почти мягким.

– Твой отец, – начала она негромко, и ветер едва не унёс её слова, – он меня здесь, у этой самой Глотки, и учил воду читать. Говорил, у каждого места в море – свой нрав. Одно – как старый мудрец, спокойное и глубокое. Другое – как юнец, вспыльчивое и непредсказуемое. А Глотка… – она на секунду замолчала, глядя на бушующую воду, – Глотка, говорил он, как обиженный ребёнок. Шумная, крикливая, может и толкнуть невзначай, но зла в сердце не держит. Просто требует к себе уважения.

Она умолкла, и только шум ветра и рёв прибоя заполнили паузу. Это был первый раз, когда она добровольно, без моих расспросов, заговорила об отце. И в её словах не было привычной сухости, а была какая-то особенная, бережная нежность.

Обратный путь мы проделали почти молча. Тяжёлая сеть с уловом лежала между нами, мокрая и холодная, но в воздухе витало что-то новое – не просто облегчение от выполненной работы, а какое-то глубинное, молчаливое понимание. Она несла свою часть тяжести, я – свою, и в этом совместном усилии, в этом преодолении стихии и страха родилось нечто большее, чем просто договорённость о совместном быте.

«Иногда самые важные диалоги в нашей жизни происходят не в гостиных, при свете ламп, а в утлых лодчонках посреди бушующей стихии, – думала я, глядя на её согнутую под тяжестью сети спину. – И слова для них не нужны. Потому что правду, которая живёт в молчании, не выразить никакими словами. Её можно только почувствовать кожей, вдохнуть с солёным воздухом и пронести в сердце, как самую ценную добычу».

Глава 7Ночные разговоры

Шторм, начавшийся вечером, к полуночи разбушевался не на шутку. Он обрушился на Раковую Щель со всей яростью осеннего циклона. Ветер выл в печной трубе протяжным, животным воем, тяжёлые капли дождя с силой били в стёкла окон, словно пытаясь пробить эту последнюю преграду между стихией и уютом человеческого жилья. С моря доносился низкий, угрожающий гул – это волны, величиной с дом, с размаху бились о гранитные скалы берега, перекатывая многопудовые валуны, как гальку. Весь дом содрогался от этих ударов, скрипел старыми балками, словно живое существо, пытающееся устоять под натиском.

Я лежала в своей комната, завернувшись в шерстяное одеяло, но сна не было. За закрытыми веками снова и снова стояли картины прошедшего дня: свинцовые воды Глотки, леденящий холод, объявший руку, опущенную в воду, и главное – лицо Ирены, озарённое редкой, почти забытой улыбкой, когда она говорила об отце. Это воспоминание было таким хрупким и неожиданным, что я боялась пошевелиться, чтобы не расплескать его.

И вдруг, сквозь однообразный рёв стихии, мой слух уловил другие звуки. Тихие, приглушённые шаги в коридоре. Затем – лёгкий скрип двери в её комнату. И потом – голос. Низкий, ровный, почти монотонный. Она с кем-то разговаривала.

Сердце забилось чаще. Кто мог быть у неё в такой час и в такую погоду? Тихо, крадучись, я накинула халат и вышла в коридор. Он был погружён во мрак, и только из-под двери в комнату Ирены струилась узкая полоска тёплого, жёлтого света. Я подошла ближе и замерла, прислушиваясь.

«…и представь, мы сегодня снова ходили к Глотке, – слышался её спокойный, усталый голос. – Сеть зацепило. Пришлось нырять рукой. Дочь помогала. Упрямая, как и ты говорил. Руки у неё твои – такие же сильные, не боятся работы».

Я медленно, бесшумно приоткрыла дверь. Ирена сидела в своём старом, потертом кресле-качалке у самого окна, занавешенного плотной тканью, чтобы не видеть беснующуюся снаружи стихию. На её коленях лежала та самая потёртая кожаная папка, что я видела в её столе. Рядом, на прикроватном столике, горела керосиновая лампа – не электрическая лампочка, а именно лампа, чьё пламя колебалось от каждого порыва ветра, заставляя тени на стенах пляшать причудливый, тревожный танец.

«Помнишь, как ты учил её, совсем крошку, узлы вязать? – продолжала она, перелистывая какие-то пожелтевшие листы. – Ей едва пять лет было, а она уже прямой узел и восьмёрку могла завязать. Говорила тогда: «Я буду как папа, буду кораблем управлять».