Реставрация душ Агафья

«Крепкий, – произнёс он, внимательно вглядываясь в сморщенное личико. – Здоровый. И взгляд у него… пытливый… учёным, что ли, будет».

«Учёным? – слабо улыбнулась Агафья, счастливая и уставшая, смотря на них с кровати. А почему учёным?»

«Потому что имя ему Николай, – твёрдо объявил Илларион. – В честь государя. Пусть умом и трудолюбием служит России. Не штыком, а головой. Леон у нас воин растёт, а Коля пусть будет мудрецом».

Так в их семье появился Коля. И прозвище «мудрец», данное отцом, пристало к нему с самых пелёнок. Если шестилетний Леон, серьёзный и сосредоточенный, пропадал в сарае с отцом, постигая азы столярного дела и пытаясь вырезать свою первую деревянную саблю, то едва начавший ползать Коля устремлялся в мастерскую деда. Он мог подолгу сидеть на полу, уставившись на то, как Семён Васильевич, несмотря на возраст, уверенной рукой растирает на стеклянной плите кусочки лазурита в драгоценную синеву. Его детский лепет, едва он начал говорить, состоял из бесконечных вопросов: «Деда, а это что? А почему синяя? А кто на доске будет? Зачем ему борода?»

Дом и впрямь наполнился разноголосицей детских звуков от громкого топота Леона, изображающего казака-пластуна, до тихого бормотания Коли, разглядывающего узоры на ковре в гостиной. Их жизнь обрела свой, выстраданный и драгоценный ритм. По утрам Илларион, надев добротный армейский полушубок, подаренный тестем, уходил на обход своих владений теперь он охранял не «объект» по приказу, а свой дом, свою семью, свою крепость. Агафья управлялась с детьми и хозяйством, а потом удалялась в свою светлую мастерскую, пахнущую льняным маслом, воском и сушёным чабрецом.

Слава о её искусстве в кружеве разнеслась по Москве. Скромная мастерская стала негласным салоном, куда съезжались знатные дамы из Москвы. Их привлекала не только феноменальная тонкость работы, но и странная, умиротворяющая атмосфера, царившая вокруг самой мастерицы. К Агафье ехали не только за кружевами, но и за утешением.

Однажды к ней записалась молодая княгиня, Елизавета Петровна, хрупкая, с большими испуганными глазами дикого зверька. Она заказала воротник для предстоящего бала, но всё время теребила в руках платок и вздрагивала от каждого стука в дверь.

«Вам нездоровится, ваше сиятельство? – мягко спросила Агафья, раскладывая перед ней образцы изящных, воздушных узоров.

«Ах, нет, благодарю… просто нервы, – пролепетала та, избегая встретиться взглядом. – Муж… он очень строг. Бал на следующей неделе, а я… я всё время будто на экзамене. Боюсь ошибиться, сказать не то, опозорить его…»

Агафья медленно положила свою тёплую руку поверх её холодных, изящных пальцев.

«Страх плохой советчик. Он сковывает душу хуже цепей. Помолитесь Пресвятой Богородице, попросите ей заступничества и спокойствия духа. Она утолит тревоги ваши. А муж ваш… он вас любит, вот и беспокоится, желает, чтобы вы были самой блистательной. Посмотрите на него не как на судью, а как на спутника своего, который идёт с вами рядом по жизни».

Княгиня посмотрела на неё с удивлением, и слёзы брызнули из её глаз – не истеричные, а тихие, облегчающие.

«Спасибо вам… я… я попробую».

Другой раз в мастерскую ворвалась, словно шквальный ветер, статная дама, жена известного фабриканта, Агриппина Семёновна. Она говорила громко и властно, заказывая кружево на весь будуар, но в её глазах, быстрых и беспокойных, Агафья увидела другую боль глухую, гложущую пустоту и одиночество.

«Муж день и ночь на своей фабрике, дети в пансионе в Швейцарии, – с вызовом говорила она, но Агафья чувствовала фальшь, прикрывающую отчаяние. – Одни стены глядят. Скука смертная. Вот хоть интерьер обновлю, порадую себя».

«От одиночества, стены не спасут, – тихо, но твёрдо сказала Агафья. – А дети ваши… они ведь ваша главная отрада и наследие. Напишите им письмо, от всей души, спросите, как их дела. Сходите в церковь, поставьте свечу за их здравие и помолитесь о них. Бог даст, и в вашей душе поселится мир и тихая радость, куда краше любого будуара».

Дама смотрела на неё, пытаясь найти в её словах насмешку или подобострастие, но найдя лишь искреннее, спокойное участие, сникла, её напускная энергичность куда-то испарилась.

«Вы… вы правы, Агафья Семёновна. Я, пожалуй, так и сделаю. Спасибо вам».

А как-то раз в мастерскую привезли совсем юную барышню, Ольгу, выданную замуж за престарелого, но влиятельного графа. Её сопровождала суровая компаньонка. Сама барышня была бледна и молчалива, как изваяние, а на её тонкой, белой руке у кисти проступал желтеющий синяк. Заказ делала компаньонка, а Ольга лишь сидела, повернувшись к окну, и смотрела в него мёртвыми, невидящими глазами.

Агафья, работая над небольшим завитком, тихо, почти беззвучно, запела старинную молитву о смирении, терпении и даровании силы. Потом, будто случайно, подошла к ней поближе, поправляя занавеску.

«Дитя моё, – сказала она так тихо, что не могла услышать компаньонка. – Крест твой тяжек, вижу я это. Но Господь по силам его даёт. Не озлобляй сердце своё, ибо горечь отравит тебя изнутри. Найди утешение в молитве. Она тихая гавань для израненной души. Попроси Богородицу укрепить тебя, дать сил нести свой жребий с достоинством. И помни за терпение и смирение воздастся сторицей в жизни вечной».

Девушка медленно, словно против своей воли, повернула голову и впервые подняла на Агафью глаза. В их глубине, среди отчаяния, блеснул слабый, но живой огонёк надежды. Она молча, почти незаметно, кивнула.

Вечерами за большим дубовым столом на просторной кухне собиралась вся семья. Частыми и желанными гостями были Мирон с Дашей и их подрастающими дочерями-близняшками, Аннушкой и Иришкой. Девочки, которым уже перевалило за десять, превратились в озорных, черноглазых хохотушек, чьи пышные каштановые кудри вечно выбивались из-под платочков.

«Дядя Илларион, а правда, что вы медведя голыми руками останавливали? – забрасывала его вопросами Аннушка, самая бойкая и говорливая.

– Врёшь, ему батя рассказывал, что шашкой! – перебивала сестра, Иришка, не менее шустрая.

– И не голыми руками, и не шашкой, – стараясь сохранить суровость, но не в силах сдержать улыбку в углах губ, отвечал Илларион. – Ловушкой, да метким выстрелом. А вы, девки, лучше за уроками своими следите».

«Не мешайте ужинать, – ворчал Мирон, но в глазах его светилась отеческая гордость и нежность. – Совсем от рук отбились».

За столом царила тёплая, шумная атмосфера. Илларион, сидя во главе был настоящим хозяином и отцом семейства. Наташа, уже почти взрослая девушка, помогала матери подавать на стол, её спокойное, доброе присутствие вносило в общую суматоху свою гармоничную ноту. Агафья молча наблюдала за этой картиной, и сердце её наполнялось тихим, глубоким, почти осязаемым счастьем. Она ловила на себе взгляд мужа через стол, и в его тёмных, обычно строгих глазах читала то же самое безмерную благодарность за этот мир, за этот общий дом, который они, вопреки всему, сумели построить.

Их любовь, пройдя через испытания страхом, недоверием и потерей, не угасла, а превратилась во что-то более прочное и глубокое. Это была любовь тихая и уверенная, похожая на течение полноводной реки после бурного весеннего паводка. Они были двумя столпами, на которых держалась вся их маленькая, но такая прочная вселенная.