Детективы в фартуках. Последняя трапеза аббата

Габриэль Сабо

Детективы в фартуках. Последняя трапеза аббата

Глава 1. Смерть в рубиновом бокале

Громогласные колокола аббатства Сан-Алоизо на сегодня отзвонили в последний раз, набросив занавес тишины после вечерней службы на всю округу: теперь до самого утра будет царить покаянное молчание. Вот и сельские жители, молившиеся в маленьких часовнях и церквушках в долине, начали расходиться по домам, изредка перешёптываясь, задирая головы до самого неба. А как иначе, ведь возвышавшиеся на самом краю холма старинные, замковые стены казались недосягаемыми для простых смертных, особенно когда ночью сходил туман – обитель будто парила высоко в небесах над бренным, суетливым миром.

Величественный монастырь, словно император на троне господствовал над простым людом, занимавшим небрежно разбросанные домишки вдоль главного притока ветвистой речушки Караколлы, пробивавшей себе дорогу сквозь ползучий дикий тимьян и стройный пурпурный шалфей. Неизменно, каждую ночь, ровно на одну минуту опережая восхождение первой звезды аббатство озарялось светом и делилось этой благодатью со всей долиной. И чудо это, происходившее от конца тринадцатого века вплоть до наших дней объяснялось вполне обыкновенно: по традиции, данной первым аббатом, монахи должны были с первым наступлением темноты зажигать старинную лампадку на скальном выступе, где был высечен из камня лик святого Алоизо, покровителя аббатства и одноимённой деревушки у его ног.

С появлением первых искорок лампадки, машинисты пригородных поездов замедляли ход, чтобы приглушить стук колёс и никогда не использовали гудок в это время, равно как и грузовики останавливались перед переездом через реку до самого утра, чтобы не раскачивать скрипящую мостовую. Да что тут говорить, даже вороны на клёнах и жабы на болотистых отмелях покорно замолкали. И только один житель долины мог без всякого зазрения пренебрегать этим правилом, ведь право это было дано ему ещё от прадеда и прописано в старинном свитке, скреплённом вечной печатью могучего монарха. Но несмотря на столь высокую честь, Чичоло, потомственный пастух фермы Моретти никогда не расставался с раритетным пастушьим рожком и камзолом, сшитым ещё во времена Ноя.

Когда бурлящие воды речки окрашивались отражением сапфирных небес, он выводил перед сном своё стадо к пастбищу у подножия холма, чтобы пропитанный вечерней влагой горный воздух способствовал хорошему сну пятнистым коровам, рогатым козам и резвым кобылкам, за что те наутро одаривали доярок гарантированным привесом снежно-белого напитка.

И сегодня он не нарушил канона: накинув всё ту же продранную жилетку с торчащей подкладкой из овечьей шерсти, Чичоло с довольно важным видом поправляет беретто на своей голове, а после – снимает с гвоздика потёртый медный рожок. Теперь за дело – дав протяжную си-бемоль, пастух приглашает дам с копытами и рогами на променад при луне, на этот праздник в уединении среди горных трав, устроенный только для них. И дело было совершенно не в монастырских устоях, нет – просто непринято было в этой местности нарушать покой главных кормчих во время их ночного отдыха.

Тем временем на вершине…

За стенами аббатства также царила тишина и мерцали десятки огней от небольших факелов и свечей, зажжённых у каменных стен. Языки пламени словно проверяли на прочность старые монастырские камни, расползаясь от стен к потолку, но были бессильны в своих коварных намерениях – эти камни веками не поддавались ни воде, ни огню. Насельники уже давно не обращали внимания на эти танцы алого света, их по-прежнему волновало только одно: чтобы как следует сходила ночная сырость, позволяя прогреваться средневековым стенам замка, хранившим за своей спиной ценные экземпляры летописей и книг библиотеки аббатства.

На ступенях крутой, каменной лестницы в главной башне внезапно пролился тёплый свет чьей-то свечи. Это был никто иной, как сам Дон Патричио – почтенный аббат, в чьём лице жители по обе стороны Караколлы продолжают видеть оплот светлого христианства. Правда, досточтимый Дон Патричио помимо веры Христовой был предан ещё одному нелёгкому труду – пополнению своей коллекции не абы каких вин, которая и так обрела славу наибольшей и наилучшей в пределах всей Италии. Замковый винный погреб аббатства был настоящей гордостью Калабрии, но двери его были наглухо закрыты от посторонних и любопытствующих, будь то простые зеваки или именитые эксперты винокуренного дела. Бутылки покоились в этой вековой усыпальнице, и никогда не покидали её стен, ведь Дон Патричио был ревностным по отношению к своему «детищу» и отвергал любые предложения Всемирных выставок. Зато сам с превеликим рвением и удовольствием посещал аукционные дома по всему миру, и словно одержимый, был готов отдать всё ради новой ценности в свою неисчерпаемую сокровищницу. Наверное, потому аббатство пребывало в не самых лучших бытовых условиях, а братство, состоявшее из трёх-четырёх десятков наместников, сократилось аж до двух человек – звонаря и летописца.

Аббе Патричио нельзя было назвать ни молодым синьором, ни человеком в летах, скорее возраст его был в пределах той золотой середины, когда амбиции даже не думали тлеть, а сундук мудрости и жизненного опыта был наполнен доверху. Сегодня он был облачён по-праздничному: в одежды оттенка глубокого бордо, подобно лучшему бургундскому вину. Даже скромный пилеолус, прикрывавший его матушку – и тот был в винных тонах. Помимо агатовых чёток, на правой руке его красовался золотой перст с крупным рубином овальной огранки, в сверкающих гранях которого отблёскивало пламя свечи, орошавшей восковыми слезами запястье Их Преосвященства.

Уверенными шагами он неспеша подымался по узкой каменной лестнице наверх, в свою личную трапезную. Да, когда-то это была общая столовая монастыря, но когда менялся аббат, менялись и обычаи всего аббатства. Дон Патричио считал, что излишняя приземлённость непозволительна для высокопоставленных духовных лиц и эта «мужицкая» черта лишь способствовала развязности и хаосу. Даже среди сельчан долины он слыл человеком твёрдого слова, непреклонным и невозмутимым, характером же так и вовсе – неустрашимым. И даже когда в полумраке, словно ниоткуда за его спиной послышались быстрые шаги и тяжёлое дыхание, аббе не повёл и бровью.

– Дон Патричио! – разнёсся эхом чей-то взбудораженный голос. – Дон Патричио! Аббе! Стойте… Послушайте, я хотел с вами поговорить! – запыхавшись, продолжал некто кричать на лестнице, догоняя горделивого владыку.

Дон Патричио знал, кем был незваный гость. Потому даже не думал замедлять ход или оглядываться. Он остановился лишь когда достиг запертых дверей трапезной. Без лишней суеты и скованности, аббе спокойно достал из кармана связку ключей, вальяжно перебирая один за другим в поисках нужного. И раз уж всё равно этот незатейливый процесс отнимал у него время, он соизволил ответить визитёру:

–Нам не чего обсуждать, Джакопо. Моя воля тебе известна.

Несмотря на сбитое дыхание, молодой брюнет по имени Джакопо не стал останавливаться: преодолев последний пролёт, он успел перехватить аббе перед входом в трапезную, заградив собой путь.

Они вынужденно столкнулись взглядами – дикий и вызывающий против властного и угнетающего. Но Джакопо не пал ниц, чем немного нарушил покой аббата. Точнее, его самолюбие. Набравшись смелости, он был готов идти до конца, и не мешкая повысил тон:

– Я не об этом, аббе. Мне известно о вашем замысле. У вас ничего не получится!

– Да? – язвительно парировал аббе. – И кто же мне в этом помешает?

– Я! И… Правосудие!

От заливистого смеха Дона Патричио содрогнулся воздух, заставив языки пламени плясать тарантеллу на стенах. В ответ на дерзость юнца, аббе высокомерно скрестил руки на груди, и без единого волнения в голосе выдал:

– Ты не сможешь доказать этого, Вичи. Единственное для тебя верное решение – просить прощения грехов и подчиниться воле Божьей.

Сказанное аббе будто пронзило Джакопо стрелой: он сжал кулаки, задыхаясь от злости:

– Воле Божьей? И вам ещё поворачивается язык говорить о Боге после того, что вы сделали и продолжаете делать?! Да вы… Вы просто недостойны носить эту сутану! Грехи… И это говорит тот, кто погряз в них с головой! Нет, аббе, так просто вам не уйти от ответа, я пророчу вам: вы поплатитесь за все свои деяния!

Громкий крик Джакопо прервал омерзительный скрип – открылась боковая дверь у кромки лестничного прохода, выводившая к звоннице монастыря. На пороге оказался худощавый пожилой монах в простом чёрном одеянии, коим был звонарь Нунциато.

– Всё в порядке, аббе?

– Разумеется, – с высоты своего величия ответил Дон Патричио, не сводя глаз с агрессора. – Но будет ещё лучше, если ты проведёшь нашего позднего гостя за ворота. И на этот раз, Нунциато, не забудь повесить замок. А тебе, Джакопо, даю нисколько отеческий совет, сколько мудрое предостережение: кто сеет ветер, пожнёт бурю. И вместо того, чтобы портить мне аппетит перед трапезой, я бы на твоём месте пошёл на покаяние и всё-таки подумал о СВОИХ грехах. – отчеканил Дон Патричио, захлопнув перед носом Джакопо тяжёлую кованную дверь трапезной.

Джакопо Вичи был готов даже пройти сквозь стену, чтобы вцепиться аббе в шею, и если бы не Нунциато, то без сомнения, вековые двери не стали бы для него преградой.

– Не нужно, Джакопо. – мягкий голос Нунциато привёл разгорячённого Джакопо в себя. – Пойдём, сын мой. Господь рассудит. – положив костлявую руку на его плечо, звонарь проводил паренька к выходу.

Спускаясь к воротам аббатства, Джакопо не стеснялся в выражениях, уже не скрывая своей затаённой злобы на аббе.

– Нет, вы слышали это?! Вы понимаете, что он возомнил себя властелином всей долины?! Совсем старик тронулся, может ещё корону Святого Алоизо на себя напялит или ангельский нимб?! А между тем, время феодалов давно кануло в Лету! Простите меня за сквернословия, отец мой, но он просто… Просто… Бессовестная тварь! Аппетит ему портить… Да чтоб ему колом встало! Раз небеса глухи, свидетели немы, а все вокруг слепы, я клянусь: клянусь ликом нашего Покровителя, что добьюсь справедливости, но своим способом!

– Слово Божье призывает угнетённым давать справедливость, Джакопо. И как бы там ни было, жажда мести, как и дурнословие, не помогут тебе разогнать тучи лжи и коварства. Луч истины пробьёт сквозь лукавые замыслы только благодаря терпению и мудрости, внезапно засияв своим неугасимым светом.

– Терпеть? Сколько ещё можно терпеть, отец Нунциато?! Разве вы сами не устали терпеть? Простите, но вы тоже немолоды, и когда вы отойдёте к Господу, на земле по-прежнему будет твориться беззаконие! Разве вы никогда об этом не думали?!

Бедняга Нунциато лишь глубоко вздохнул:

– Ты прав лишь в том, сын мой, что все мы обыкновенные люди, и мыслим порой одинаково. Но пойми, Джакопо, жизнь – это путь. А все мы – путники, блуждающие в ночи. Господь проложил для каждого из нас свою дорогу: кому-то пологую и прямую, кому-то ухабистую и витиеватую. И каким бы ни был наш путь, каждый должен пройти его до конца с достоинством. Достаточно лишь помнить, что Господь не даёт нам пути, который нам не под силу одолеть. И сойдя с которого, в поисках короткой, нечестной тропки к цели, попросту можем оступиться в пропасть. Поверь, это ещё более обидно, когда награда за смиренное терпение ждёт тебя за следующим поворотом.

Джакопо умолк. Слова Нунциато если не потушили в его сердце пламя ярости, так хотя бы немного сдержали огонь, не дав ему разгореться в огненную бурю. Молча покинув неприветливую обитель, он в последний раз оглянулся на охваченное лампадным светом аббатство и шагнув в темноту, последовал на спуск в долину.

Едва заперев входные ворота, отец Нунциато поспешил вернуться. Ведь досточтимый аббе уже явно успел обустроиться в пустой столовой, ожидая пока ему поднесут яства. И спешка звонаря была оправдана: Дон Патричио манерно потянулся к маленькому медному колокольчику, требуя появления горячего ужина на своём столе.

– Почему ты так долго копался, Нунциато? Мне пришлось самому разжигать камин! – надменно выказал недовольство Дон Патричио.

Нунциато еле переводил дыхание, представ перед разгневанным аббе.

– Простите, Ваше Преосвященство, я запирал ворота, как вы и просили.

– Он ушёл?

– Да, Джакопо отправился в деревню.

– Хорошо. Но почему ты всё ещё с пустыми руками, Нунциато? Не потрудишься объяснить, где мой ужин?

– Простите аббе, Каскарилья немного запоздал сегодня с готовкой. Ещё пять минут, ровно пять минут и стол будет накрыт перед Вашим Преосвященством!

– Запоздал? Более чем за полвека он не позволял себе подобных опозданий. Что ж, он стареет и этим всё сказано. Нам нужно подыскать нового повара в обитель. Займись этим в следующий понедельник, как только разберёшься со счетами.

Нунциато промолчал, но нахмурив брови исподлобья бросил нелицеприятный взгляд в сторону аббе. Вполне возможно, что именно в этот момент в его уставшей голове звучали слова Джакопо Вичи…

По прошествии пяти минут, на массивном дубовом столе, устланном белой скатертью, появился долгожданный ужин, словно животворящий родник среди оскудевших бархан. Блюда были воистину потрясающими для каждого изголодавшегося рецептора: невероятно ароматная, доставленная прямо с дровяной печи лазанья с нутом, маринованные с душицей и мятой тающие баклажаны, добрый ломоть выдержанного сыра пекорино с хлопьями перца чили и в довершении всего – подрумяненные до сочного хруста набитые густым заварным кремом домашние трубочки.

Нунциато слегка покачивался, ощущая, что теряет под ногами опору – он был подобен степному ковылю на лёгком ветерке. И виной такому невесомому состоянию была палитра ароматов, вмиг наполнившая холодную, объятую мерклым светом трапезную. Дон Патричио, как всегда, принял эту неземную кулинарную гармонию на столе как должное, уже манерно повязывал салфетку вокруг шеи, как внезапно прищурил глаза, недовольно процедив:

– А где вино?

Мысленно поглощавший каждое из блюд, Нунциато слегка передёрнуло:

– Простите, аббе, совсем забыл. Какое желаете вкусить?

Дон Патричио откинулся на спинку кресла, на время утонув в раздумьях. Окинув глазом весь стол, он всё же смог подобрать нечто достойное к этому райскому саду:

– Пожалуй, «Слёзы Христовы» будут лучшим дополнением к десерту, Нунциато.

– Значит, аббе желает Лакрима Кристи. Смею предложить, точнее, может более уместно будет представить Вашему Преосвященству Сотерн? Кажется, у нас как раз есть неплохая бутылочка шестьдесят седьмого…

– Шестьдесят седьмого?! – неконтролируемо завопил аббе. – Не желаю слышать! Я требую Лакрима Кристи, либо 1932 года, либо на самый крайний случай – 1936 и никак не младше! Молодому вину не место на моём столе! Ты хорошо меня понял, Нунциато?!

– Лучше не бывает, аббе. – смиренно вздохнул звонарь. – Сейчас же схожу к Фульчи, попрошу, чтобы спустился в погреб и отыскал именно то, что Вашему Преосвященству угодно.

– Разве ты сам не можешь этого сделать, Нунциато?

– О, аббе, вовсе нет, это не сложно для меня. Просто, он сделает это быстрее моего. Фульчи два дня тому назад как завершил перекупорку особо старых образцов по вашему указу, а также, опись коллекции, которую формировал три года, завершил этим утром.

Дон Патричио немного смягчился, но всё ещё был недоволен.

– Хорошо, ступай.

– Слушаю, аббе.

Скрестив руки домиком, Дон Патричио замер в ожидании, как бы его не пленил пряный букет баклажан и гранёная головка пекорино. Внезапно, он выкрикнул, остановив отца Нунциато у порога:

– Нунциато! Остановить. Не нужно Лакрима Кристи, я передумал. Принеси и открой бутылку, которая стоит в моём кабинете на столе. Наверняка, эти трубочки будут приторными, придётся есть их через силу. Да и в нашем положении лучше сэкономить хорошее вино к особому случаю. Потому выдержанное столовое будет более уместно, нежели креплёное десертное.

– Как пожелаете, аббе, как пожелаете.

Кабинет Дона Патричио находился на два пролётных марша выше трапезной, и к концу дня уже изрядно измотанный Нунциато пару раз запнулся на ступенях, едва не разбив бутылку. Наконец, представив вино аббе, он с лёгкостью избавился от пробки, дав свободу журчащему ручейку красного бархата. Воистину, вино искрило, переливалось и бежало, как горный ручей по лесистой долине. И только магия свежих вишен, сплетённых с дымной лакрицей, смогла пленить аббе: от гнева не осталось и следа, а на морщинистом лице появилась торжествующая улыбка.

– Простите, могу ли я ещё быть чем-либо полезен Вашему Преосвященству? – прервал идиллию Нунциато.

Предавая тепло своей ладони рубиновому бокалу, аббе заворожённо разглядывал в нём пританцовывавшие языки пламени камина, среди которых постепенно проявлялись черты его лица.

– Ты свободен, Нунциато. Теперь у меня есть всё, что мне нужно.

Спустя четыре часа

Ночью тихие воды Караколлы разбудил сильный ветер: глянцевая гладь вдруг покрылись барашками и зашумела в такт растрёпанным клёнам. Буря шла на Сан-Алоизо, тревожа долину и заставляя вертеться вокруг оси причудливые флюгера на старых сельских домишках. Неистовый порыв раз за разом норовил потушить скромный огонёк лампадки у скорбного лика всеми любимого Покровителя, чтобы отдать селение во власть кромешной тьмы. Но маленький огонёк стойко давал отпор выпадам стихии, словно был вооружён победоносной рапирой.

Когда качавшийся на туманном гамаке месяц упёрся рогами в клубы грозовых облаков, стрелки часов перевалили глубоко за полночь. И в это тревожное время некая дама ломилась в закрытые ворота аббатства, ругаясь на чём стоит свет: «Неслыханно, ворота заперты! Зачем же так поступать? Ведь договорились, что для меня их оставят открытыми! Старый тщеславный дурак в костюме пингвина, чего ещё следовало от него ожидать! И я не удивлюсь, что он подкрашивает волосы или клеит накладку. Да, верно, шиньон из крашенного сена! Ох, как я его ненавижу! Больше никогда не ввяжусь в подобные авантюры, клянусь Господом, больше никогда!». И даже несмотря на внушительный навесной замок, дама не была намерена сдаваться. Напротив, она отличалась настойчивостью, и действовала под девизом: «где нельзя открыть, можно перелезть». И каблуки-рюмочки тому не помеха. С ювелирной чёткостью лакированные туфли были переброшены через высокий забор, а сама дама довольно быстро оказалась на мощном суке низкорослой пинии. Невиданным образом ей удалось перебраться через острые пики забора, правда, пожертвовав новыми шёлковыми чулками, и вуаля – её ноги уже стояли на плоской поверхности оставленных под воротами винных бочек. Правда, и здесь не обошлось без маленькой оплошности – бочки оказались пустыми, и не выдержав очарования дамы, повалились одна на другую…

Лазутчица отделалась лёгким румянцем на мягком рельефе своей фигуры, и быстро принялась действовать дальше: туфельки вновь обрели хозяйку, которая решительно последовала к входу в обитель.

С опаской пройдя мимо лика Святого Алоизо, она достала ключ, и тяжёлая дверь больше не была для неё преградой. Дама прихватила с собой один из подсвечников у входа, и уверенными шагами подошла к двери канцелярии Дона Патричио. Увы, она оказалась заперта, как и остальные соседние двери. К тому же, при даме был только один ключ, и он не отпирает всех дверей аббатства, а раз уж она всё равно вторглась в чужие покои, то почему бы не проверить пару замковых пролётов?

Теперь уже шагая осторожно, она присматривалась к каждой тени, прислушивалась к каждому шороху, к каждому посвистыванию ветра в старых дымовых трубах. Внезапно, её рука дрогнула от горячей восковой капли, упавшей на её ладонь, и свеча оказалась у её ног. Тем временем, ослабшие факелы устрашающе отбросили тени по углам, нагнетая страх. «Это просто воск! Свечка разрыдалась, заляпав кружевные рукава и подол моего нового, изящного платья. Дурной знак. Хотя нет, мелочь. Дома сведу его утюгом», успокоила себя в слух дама, отмахнувшись от беспокойства. Но если бы не эта мелочь, она бы не обратила внимание на щёлочку света, выглядывавшую из слегка приоткрытой двери впереди. Действительно: там, наверху, из приоткрытой двери трапезной вырывался тусклый свет, из совсем узенькой щёлки. Возможно, это был свет догоравшей свечи, а может, лампадки. Но так или иначе, она замерла на каменной лестнице. Войти? Нет, уже слишком поздно. Поздно идти назад.

Дама тихо-тихо, медленно-медленно приоткрыла дверь и робко заглянула за порог. Догоравший хворост в камине будто специально приглушил свет, не дав рассмотреть профиль лица, склонившегося у стола. «Чего робеть? Это не моя вина, что я очутилась здесь. Плевать, я его не боюсь!», подумала она и стала смелее.

– Дон Патричио! Аббе! Вы меня слышите? Аббе, зачем было закрывать ворота на замок?! Это как минимум непорядочно! Я понимаю, что вы дали мне ключ от входной двери, но как бы я зашла через ворота? А, вы думали, что я не явлюсь, что меня это остановит? Вы меня ещё не знаете! Аббе?

Но Дон Патричио был безмолвен.

Ещё минуту назад осмелевшая дама заметно занервничала. Сделав ещё несколько шагов в его сторону, она остановилась на расстоянии вытянутой руки.

– Аббе? – ещё раз осторожно спросила она.

Любопытство перебороло страх: она осмелилась подойти к нему вплотную и дотронуться до его плеча. Тело Дона Патричио с грохотом свалилось со стула, а даму охватила дрожь, прежде чем она успела понять, что произошло.

– Нет, не может быть… О Боже, неужели он… Мёртв?!

Глава 2. Опять на крючке

В одном из портовых городков на самом краю туманного Альбиона, на одной пустынной улочке в самом конце пристани из телефонной будки звонил человек. Он был уставшим, промокшим и крайне голодным, а вследствие этого – раздражённо-обессиленным. Может, ещё и потому, что битый час никак не мог дозвониться по важному номеру в солнечный Тенерифе, и вдобавок у него оставалось каких-то двадцать пенсов. Этим человеком был шеф Пополь Пикард.

И когда последние монетки звонко опустились в прорезь, потерявший надежду мсье Пикард потянулся за носовым платком – сырой английский климат помимо общей апатии вызвал у него приступ насморка.

– Алло, я слушаю! Говорите! Я вас не слышу! Кто у аппарата?! – вдруг заворчал недовольный женский голос на другом конце.

– О, Боже! Кира, умоляю, только не бросай трубку! Не верю своему счастью, как я рад, что наконец застал тебя на месте!

– Что? Неужели это вы, шеф Пикард?! Что с вашим голосом, вы простыли или звоните со дна шахты?

– Ах, Кира, моя дорогая Кира! Это просто кошмар, кошмар! Этот аферист, этот чёртов пройдоха, это всё его вина! И как я только мог допустить такое…

– Да что же случилось, объясните толком?!

– Говорю же, настоящая катастрофа! Я просто в истерике!

– Так, Пополь, возьми себя в руки! Давай по порядку. Как это случилось?

– Помнишь, перед твоим отъездом в свадебное путешествие с мэтром Себастьяно Доменико, наш добродетельный Марио предложил Эрнано поднять со дна Танжера затонувший корабль "Тессей", чтобы сделать из него модный ресторан?

– Да, конечно помню. И что, идея не выгорела?

– Идея заключалась в том, чтобы поднять его на сушу, отремонтировать и переправить в Европу. Я, конечно, знал, что у нашего некогда успешного ресторатора Эрнано просто талант ввязываться в сомнительные авантюры, но в этот раз… Только слабоумный мог согласиться на такое, Кира! Чинить этот антиквариат они всем миром решили конечно же в Марокко, так как по месту дешевле обходятся рабочие руки. И что же ты думаешь, они всё же кое-как привели это корыто в божеский вид, да только вот деньги слишком быстро утекли. А нужно было ещё как-то переправить и себя, и горе-ресторан в Европу! Одна конторка в Рабате предложила Марио заманчивое предложение с пометкой «эконом»: транзит через Тунис вместо прямого рейса в Марсель. И дальше понеслось… На таможенном контроле в Тунисе эту скроенную гору хлама обыскивали так, словно мы спрятали в нём ядерную бомбу! В итоге, таможенники находят нечто в одном из трюмов, такое, к чему никто из нас не был готов!

– Неужели, сокровища?

– Ещё какие: пару погнутых шпаг, рваный сапог, ночной горшочек, оловянный перстень и чей-то выпавший железный зуб. Разве это можно назвать сокровищами, Кира?!

– Обыкновенный ширпотреб. Не понимаю, с чего весь сыр-бор, ведь это же ерунда, Пополь!

– Это было бы ерундой, Кира, если бы не один юридически значимый факт: всё это старьё, кроме железного зуба относится к периоду XIV века. А это прямое нарушение таможенной декларации Туниса, где чёрным по белому сказано, что любые предметы, датируемые до XV века, независимо от их ценности подлежат обязательному декларированию и экспертной оценке!

– Какой ужас, Пополь! И что же теперь? Полагаю, корабль арестовали, а Эрнано выставили большой штраф?