Твоя поневоле

Но вдруг в воздухе что-то изменилось. Весёлое настроение словнорастворилось. Небо стремительно потемнело: тяжёлые тучи стянулись над садом, иподул холодный, резкий ветер, взметнув концы шёлкового платка на плечах Айлин.Казалось, сама природа откликнулась на упоминание чего-то зловещего.

Она уже открыла рот, чтобы отпустить ещё одну шутку про Эмира Явуза, каквдруг позади послышался сухой хруст ветки. Айлин застыла. Кто-то был рядом.

Она медленно поднялась, взглядом выискивая источник звука. У колонны, заскамьёй, стоял мужчина, небрежно прислонившись к ней.

— Прошу, не останавливайтесь из-за меня, — произнёс он с лёгкой насмешкой вголосе.

Лица его не было видно, но Айлин уловила в интонации едва сдерживаемыйсмех.

— Чем могу помочь? — спросила она, решив не поддаваться на провокацию.Любопытство пересилило страх.

К этому времени дети уже собрались вокруг, прижимаясь к ней и тревожнокосясь на незнакомца. Мужчина чиркнул зажигалкой, и пламя на миг осветило еголицо, резко обозначив глубокий шрам, пересекавший левую щёку.

— Я его знаю! — выкрикнул Мурат. — Это друг господина Явуза!

Одно только упоминание имени вызвало панику. Дети закричали, жались кАйлин, некоторые дрожали от страха. Она оцепенела. Сердце бешено колотилось.

Сколько времени он стоял там? И сколько успел услышать?

Мужчина медленно затянулся сигаретой, выпуская дым в холодный воздух. Детинаблюдали за ним настороженно. Айлин почувствовала, как в груди поднимаетсяраздражение.

— Не могли бы вы не делать этого при детях? — наконец сказала она. Голоспрозвучал твёрже, чем она ожидала.

— О, простите. Я подумал, они привыкли, ведь их отцы тоже курят, —неуверенно произнёс он.

Айлин сжала губы, стараясь не вспылить, и молча наблюдала, как он небрежнобросает окурок на землю и давит его каблуком.

— Впрочем… — добавил он с нервной улыбкой, — если вы Айлин, я пришёл завами. Меня зовут Хакан. Я друг Эмира Явуза. Его мать ищет вас.

Айлин глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Не говоря ни слова, онапоманила детей и направилась к дому. Просить мужчину молчать о подслушанном неимело смысла. Когда за ней захлопнулась дверь, она ощутила облегчение. Светвновь залил комнату.

Хорошо. Пусть он видел, как сильно она презирает этого так называемого«друга». Если расскажет Эмиру Явузу, тем лучше. Это только сыграет ей на руку.

Ведь глава мафии, скорее всего, отвергнет её сразу, даже не встретившись сней.

ГЛАВА 2

CemAdrian, Mark Eliyahu – «Kül»

«Из чего бы ни были сотканы наши души — его и моя сделаныиз одного и того же.»

— Эмили Бронте, Грозовой перевал

АЙЛИН

Высокие двери гостиной для приёма гостей возвышались перед ней; ихзамысловатая резьба поблёскивала в тёплом свете хрустальной люстры. Айлин намгновение застыла, чувствуя, как пульс гулко отдаётся в ушах, пока изнутридоносились приглушённые голоса и смех. Она сжала пальцы в кулаки, ногти впилисьв ладони — отчаянная попытка удержать бурю, бушующую внутри.

Под кожей кипела злость, горячая и беспощадная. Как тётя могла такпоступить? Из всех мужчин на свете она выбрала именно его, человека, о которомшептались с опаской, чьё имя само по себе вызывало дрожь даже у самыхмогущественных. Мужчину с лицом, изуродованным шрамами, и глазами, в которыхзастыла холодная решимость, взгляд солдата, а не гостя на приёме. И всё же подгневом, где-то глубоко, шевельнулось тревожное чувство.

А что, если он уже здесь? Наблюдает? Ждёт?

Она прерывисто выдохнула, подняла подбородок и шагнула внутрь. Воздух былпропитан ароматом уда, роз и вина. Сквозь витражи струился тёплый свет, золотямраморные колонны и гладкие зеркальные вставки на стенах. Где-то за аркойзвенел смех: женщины в роскошных вечерних нарядах скользили по паркету, ихдрагоценности мерцали, отражаясь в позолоте и звоне бокалов. Из открытых окондоносился тихий шум Босфора; свежий ветер смешивался с благоуханием ладана ипряностей.

Всё это ослепительное великолепие, отблески золота, зеркала, блеск стекла,вдруг показалось ей душным. Напряжение в груди не отпускало, будто вместе сароматами воздуха в зал проникла невидимая тяжесть.

Айлин с тревогой осматривала зал, вглядываясь в лица, свет, зеркала иотражения. Узнает ли она его с первого взгляда? Или просто почувствует тяжесть,то едва уловимое напряжение в воздухе, которое всегда сопровождает мужчин вроденего, чьё присутствие ощущается, как вторая кожа?

Голос тёти прозвучал слишком радостно, прорезая её панические мысли:

— Ах, вот же она! Иди сюда, дорогая, кое-кто очень хочет с тобойпознакомиться!

У Айлин перехватило дыхание. Сердце колотилось о рёбра, пока она заставляласебя идти вперёд, чувствуя, как каждый шаг даётся всё труднее.

Как она могла так со мной поступить?

Она не знала, дрожат ли её руки от ярости или от страха.

Айлин всегда догадывалась, что тётя не питает к ней особой нежности, нотолько теперь, стоя посреди ослепительного великолепия особняка у Босфора,среди мерцания хрусталя и блеска золота, она поняла, насколько искусно та умелапрятать своё презрение. С улыбкой, тёплой настолько, что могла бы обманутьлюбого, тётя взяла её за руку и повела вперёд. Хватка была чуть крепче, чемследовало, а голос — приторно мягким, словно пропитанным сиропом светскойлюбезности.

— Есть один человек, с которым я хочу тебя познакомить, дорогая, —произнесла она, и в её глазах сверкнуло нечто, чего Айлин не смогла распознать.

Затем, изящно взмахнув рукой с тонким золотым браслетом, тётя подвела её кженщине, стоявшей неподалёку, женщине, в которой не было ни капли скрытогопрезрения, столь свойственного её родственнице.

Она была высокой и эффектной, с уверенной осанкой, но без намёка на угрозу.Тёмно-зелёная шаль мягко спадала с её плеч, золотая вышивка мерцала в светехрустальных люстр. У неё было доброе лицо, а тёплые тёмные глаза излучалинеподдельное участие. Когда она улыбалась, эта улыбка озаряла всё её лицо.

— О, машаАллах, ты ещё красивее, чем я представляла, — воскликнула женщина,обхватывая ладони Айлин своими. — Я столько о тебе слышала, джаным (дорогая моя).Я мать Эмира.

Айлин почувствовала, как что-то холодное осело у неё в желудке.

Эмир.

Одно лишь это имя вызвало неприятный озноб, пробежавший по позвоночнику. Намгновение она могла только смотреть на женщину, на эту мать, казавшуюся такоймягкой, доброй, полной тепла.

Как человек вроде него мог быть сыном такой женщины?

Айлин натянуто улыбнулась и вежливо кивнула, пока старшая женщинапродолжала говорить. В её голосе звучала та особая радость, какую способнаиспытать лишь мать, встречая девушку, предназначенную её сыну.

— Эмир среди гостей, он будет здесь с минуты на минуту, — сказала она. Еёглаза блестели, когда она обводила взглядом зал, словно надеялась разглядетьсына среди толпы. — Он так хотел познакомиться с тобой, — добавила она степлом.

У Айлин перехватило дыхание. Волна тревоги прокатилась по венам, но онасохранила спокойное выражение лица, хотя сердце колотилось о рёбра сболезненной силой.

Тётя довольно хмыкнула:

— Видишь, Айлин? Всё встаёт на свои места.

Встаёт на свои места. Как капкан, захлопывающийся вокруг.

Она едва осознавала, о чём идёт светская беседа, почти не замечала, какмать Эмира время от времени сжимает её руки, довольная, полная надежды. Айлинзнала, что должна что-то сказать, улыбнуться шире, сыграть роль послушной,скромной невесты или, напротив, открыть женщине правду о настоящих мотивахтёти.

Но всё, о чём она могла думать, — это тяжесть имени, нависшего над ней,словно тень.

И вдруг, прежде чем она успела собраться с мыслями, лицо матери Эмираозарилось: она посмотрела куда-то за спину Айлин. В её голосе прозвучалонеподдельное волнение:

— Эмир!

Айлин обернулась. Пульс сбился, дыхание перехватило. Она ждала, бояласьтого мгновения, когда их взгляды пересекутся.

Но этого не произошло.

Мужчина, стоявший перед ней,излучал власть, уверенность и неоспоримоепритяжение. Его черты словно высекли из камня: резкие скулы, сильная челюсть,пронизывающие глаза, в которых горел огонь, способный поджечь весь мир. Тёмныеволосы были уложены безупречно, придавая ему оттенок загадочности, а аккуратноподстриженная борода подчёркивала суровую мужественность лица.

Шрам у глаза, неровная бледная полоса на фоне безупречной кожи, напоминалслед давнего сражения, немой намёк на опасность, скрытую в его взгляде. Онтянулся от самой брови, пересекал висок и спускался к скуле; по его линии можнобыло догадаться, что эта рана из прошлого, возможно, глубокая и жестокая. Этотшрам не портил его внешность, напротив, делал её ещё выразительнее, добавляяореол тайны и угрозы к и без того внушительному облику.

Этот шрам был не просто следом от раны. Это была подпись, вечноенапоминание о мраке, прячущемся под безупречно сдержанной внешностью. Из-занего его называют «Лицом со шрамом», прозвищем, от которого веет страхом. Егопроизносят шёпотом, с опаской, словно само слово способно притянуть беду. Такговорят те, кто достаточно умён, чтобы держаться от него подальше.

Шрам делал его не просто красивым — он возвышал его над остальными, делалнедосягаемым. Одного его присутствия было достаточно, чтобы по спине любогопробежал холодок, стоило лишь задержать на нём взгляд чуть дольше.

На нём был идеально сшитый костюм-тройка из чёрной ткани, сидевший так,будто создан исключительно для него. Он двигался с той уверенной грацией, чтоприсуща людям, не требующим внимания: оно и без того принадлежит им. Плотнаяткань подчёркивала широкие плечи и узкую талию, выгодно очерчивая фигуру.Кипенно-белая рубашка и узкий чёрный галстук завершали образ, придавая ему ещёбольше строгости и силы. Часы на запястье поблёскивали в мягком свете свечей,служа знаком утончённого вкуса и внимания к деталям. И этот шрам, единственныйизъян, лишь подчёркивал его совершенство.

Эмир вошёл в комнату, и, казалось, гостиная замерла: даже стены словноощутили вес его присутствия. Но он не удостоил Айлин взглядом. Его острыйвзгляд был прикован к матери, лицо оставалось мрачным, а челюсть напряжённой отсдерживаемой злости.

Мать не дрогнула. Она встретила его взгляд с тихой мольбой в глазах, немымразговором, смысл которого Айлин не могла постичь.

Зал словно сжался, воздух стал плотнее, тяжелее, когда он сделал шагвперёд. Большинство гостей наблюдали за ним с плохо скрытым восхищением илизатаённым страхом. Некоторые женщины, особенно молодые, не могли отвести отнего взгляда. Айлин пару раз уловила перешёптывания — их восторг был слишкомочевиден. Но сам он оставался безразличен к вниманию, словно вовсе его незамечал.

И вдруг за его спиной она заметила ещё одну фигуру — Хакана, того самогомужчину, что сопровождал её несколько минут назад. Она даже не поняла, когда онисчез, но теперь была уверена: он уже успел рассказать Эмиру, как онанасмехалась над его внешностью.

В уголках губ Хакана мелькнула едва заметная ухмылка. Его пронзительныйвзгляд был устремлён прямо на неё, словно он знал нечто, чего не знала она,будто ждал именно этого мгновения. Он шёл на пару шагов позади Эмира; походкаоставалась расслабленной, но выражение самодовольства на лице заставило животАйлин болезненно сжаться.

Почему он ухмылялся?

Контраст между мужчинами был разителен. Хакан явно получал удовольствие отпроисходящего, тогда как Эмир оставался мрачным и раздражённым.

Когда он наконец подошёл, не произнёс ни слова. Его взгляд задержался наматери чуть дольше, чем следовало, прежде чем он резко выдохнул, словнозаставляя себя примириться с происходящим. Затем, с выученной холоднойвежливостью, перевёл внимание на тётю Айлин и коротко кивнул, знак признания,лишённый тепла.

И только после этого он посмотрел на неё. В тот миг, когда их взглядывстретились, Айлин захлестнула волна нервного напряжения, сжавшая горло, словноневидимая петля. Она слышала о нём задолго до этой встречи — шёпотом, в которомдрожал страх, в рассказах, пропитанных кровью и жестокостью. Говорили о егобезжалостности, о холодной остроте взгляда, о шраме, метке той тьмы, что онносил в себе. Она ненавидела его ещё до того, как увидела, взрастив ввоображении монстра в человеческом обличье. И теперь, стоя перед ним, поняла:она не ошиблась.

И всё же… почему перехватило дыхание?

Ненависть всё ещё горела в ней, свернувшись внутри тугим, неугасимымклубком. И всё же она не смогла отвести взгляд. Глаза сами жадно ловили каждуючерту его лица. Он был невыносимо красив, почти несправедливо. Резкие, будтовысеченные из камня линии казались созданными чем-то недосягаемым. Шрам,который должен был придавать ему угрозу, лишь подчёркивал тёмное, опасноеобаяние, превращая его в живое воплощение кошмара.

Она хотела его ненавидеть. Должна была. Но сердце предало её своим неровнымритмом, а пальцы непроизвольно дрогнули, будто желая коснуться того самогошрама, сделавшего его знаменитым.

Глупая. Что ты вообще себе нафантазировала?

Она сжала кулаки, заставляя себя вспомнить, кто он на самом деле и кемявляется.

Но когда его пронзительный взгляд впился в неё, не мигая, не отпуская, онас ужасающей ясностью поняла: как бы сильно она его ни ненавидела, игнорироватьего она не сможет никогда.

Его лицо оставалось непроницаемым, выражение — безэмоциональным. Но глазаудерживали её на месте: тёмные, пронзающие, лишающие всякой показной выдержки,которую она тщетно пыталась сохранить.

В них не было ни интереса, ни любопытства, ни даже того нетерпения, окотором говорила его мать.

Ничего.

Та же гнетущая тишина заставила её кожу покрыться мурашками, и Айлинпоняла: она не имела ни малейшего представления, во что только что ввязалась.Эмир оказался полной противоположностью тому, каким она его себе представляла.

Она ожидала увидеть пугающего человека с лицом, изуродованнымпреступлениями, ожесточённого ужасами собственной репутации. Мужчину с жестокимвзглядом и давящим присутствием, монстра, который выглядел бы как монстр. Но онне выглядел чудовищем. Если уж на то пошло, он был опасно красив.

Той красотой, от которой люди задерживают взгляд чуть дольше, чем следует,забывают, о чём говорили, и теряют нить разговора. Красотой, которая заставляетженщин сбиваться с мыслей.

И даже когда в его лице проскользнула тень гнева, делая челюсть резче, авзгляд мрачнее, это не лишило его привлекательности. Наоборот, придало ему ещёбольше силы, глубины и притягательности.

Это осознание выбило её из равновесия, потому что об этом никто непредупреждал. Её предупреждали о его безжалостности, о шёпоте его имени,произносимом как проклятие теми, кто его боялся, о его власти, о тьме, котораяследовала за ним повсюду. Но никто не сказал ей, что сам дьявол может бытьтаким красивым. Стоя перед ним, Айлин почувствовала себя полной дурой.

Контраст между ними был почти смешон. Он словно принадлежал к другому миру,миру силы и совершенства. Его присутствие излучало спокойную уверенность,костюм сидел безупречно, будто ткань создана, чтобы подчёркивать линии еготела.

А она… казалась девушкой, в которой спокойная скромность сочеталась стревожной неуверенностью, стоящей в тени этого мрачного мужчины. На ней былсветлый свитер с мягким воротом, подчёркивающий хрупкость ключиц, и тёмнаяатласная юбка. На голове — лёгкий шёлковый платок нейтрального оттенка,аккуратно завязанный на затылке. Лаконичные золотые серьги ловили свет,добавляя образу сдержанного изящества. Всё в ней говорило не о роскоши, а овоспитанности и внутренней собранности.

Не то чтобы она стремилась, чтобы их можно было назвать гармоничной парой.Нет, об этом не могло быть и речи.

Но всё же разница между ними давила на неё, словно знакомое тяжёлоечувство, которое возвращалось вновь и вновь. Она никогда не была тщеславной,скорее скромной. Однако сейчас не могла не замечать, насколько онинесоизмеримы.

Её одежда была простой и современной, без вычурности, но в каждом штрихечувствовался вкус, по мнению окружающих. В ней не было ничего вызывающего илидемонстративного: всё выглядело уместно, чисто и естественно. Она умелаодеваться так, что внимание привлекала не одежда, а она сама, спокойная исобранная. И всё же, как бы идеально всё ни выглядело, она не могла заставитьсебя восхищаться собственным отражением.

Она была высокой и никогда не любила это в себе. Не настолько высокой,чтобы казаться статной, но достаточно, чтобы выделяться, и это её раздражало.Она не была ни худой, ни пышной — что-то среднее, словно всегда за пределамитого хрупкого идеала, которому поклонялось общество.

Её черты были для неё самой источником противоречий. Большие тёмныевыразительные глаза вызывали восхищение у окружающих, но ей казались слишкомкрупными, слишком открытыми, будто выдавали всё, что она пыталась скрыть. Губы,полные и мягкие, с естественной припухлостью, она находила неуместными, слишкомзаметными, хотя другие называли их красивыми. А нос… она всегда считала егонемного неправильным, слегка вздёрнутым, словно он не вполне вписывался вгармонию лица, хотя никто с ней не соглашался.

Светлая кожа, лёгкая россыпь веснушек, мягкие линии скул и прямыекаштановые волосы, скрытые под платком, придавали ей хрупкость и напоминалистаринные портреты — холодную, безмятежную красоту, в которой чувствоваласьвнутренняя тревога. На фоне города, где лица чаще отличались теплом смуглыхтонов и выразительными чертами, она казалась иной, словно случайно сошла сдругой картины, из мира, где цвета приглушённее.

Иногда ей казалось, что именно эта непохожесть мешает ей быть принятойвсерьёз. В школе, где она преподавала, её мягкие губы и тонкие черты нередкосоздавали впечатление легкомысленности. Но стоило ей заговорить, и голос,спокойный и уверенный, расставлял всё по местам. Тогда становилось ясно: заэтой внешней мягкостью скрывается твёрдость, которую не сразу можно разглядеть.

Но сейчас, стоя под тяжестью непроницаемого взгляда Эмира, всё это не имелозначения.

Потому что дело было не во внешности. Речь шла о том, что её втянули вочто-то гораздо большее, чем она сама: в бурю, частью которой она не хотелабыть, в жизнь мужчины, чей мир был построен на страхе и власти. И в этот моментона поняла: между ними ничего не может быть.

Мать Эмира с гордостью повернулась к Айлин, улыбаясь так, что едвасдерживала волнение:

— Айлин, это мой сын Эмир, — сказала она, и голос её дрожал от радости.

Собравшись, Айлин слабо, но вежливо улыбнулась и тихо произнесла:

— Здравствуй.

Просто элементарная вежливость.

Она ждала. И ждала.

Но Эмир ничего не сказал. Он просто смотрел на неё. Лицо оставалосьнепроницаемым, холодным, как зимний ветер.

Мать, растерявшись, мягко тронула его за руку:

— Эмир, хотя бы ответь, — попросила она; в её голосе смешались смущение ипредостережение.

Но он молчал.

Тёмные глаза неотрывно изучали Айлин; взгляд был таким пристальным, что ейстало неловко. Пальцы сами собой сжались в кулаки, а тишина становилась всётяжелее. И когда она уже почти решилась отвести взгляд, он заговорил. Но не сней.

Не отрывая взгляда, Эмир обратился к матери низким, спокойным голосом:

— Подойдёт.

Эти слова обрушились на Айлин, как пощёчина. Прежде чем кто-либо успелчто-то сказать, прежде чем она сама успела осознать услышанное, Эмирразвернулся и ушёл.

Вот так просто.

— Эмир, подожди… — позвала мать, и в её голосе зазвенела тревога.

Но он не остановился, не обернулся. Просто шёл прочь, словно всё это былоне встречей, а формальностью, давно решённым делом.

Айлин захлестнула такая волна ярости, что она едва не задохнулась. Всёневольное восхищение, которое она испытывала к его внешности, в тот мигиспарилось без следа.

Самовлюблённый. Высокомерный. Невыносимый.

Она стиснула челюсть, кипя от злости. Казалось бы, хотя бы элементарныеманеры у него должны быть, но нет. Хуже характера она в жизни не встречала.

Что за отвратительный тип!

ГЛАВА 3

MelekMosso — «Hayatım Kaymış»

«Вы околдовали меня, тело и душу, и я люблю… я л