Узнай меня, если сможешь

Он замолк. Его руки медленно опустились.

– Входи, мой друг. Мы ждали, – сказал он, не оборачиваясь. Его голос был ласковым, как у старого приятеля.

Я вошел, держась на расстоянии.

– Волков. Игра окончена.

Он медленно повернулся. И впервые я увидел его лицо. Не на фотографии, а вживую. Бледное, худое, с высокими скулами и большими, светлыми, почти прозрачными глазами. В них горел холодный, безразличный огонь. Он смотрел на меня, и я знал, что для него я был не человеком, а концепцией. Переменной.

– О, Лев. Ты так наивен. Игра только начинается. Мы на финальном акте. Последнем уравнении, – он улыбнулся. Его улыбка была пугающе нормальной. – Твое число – 117. Но ты так и не понял его значения? Это расстояние. В метрах. От твоей машины до входа в башню. Пространство, которое ты преодолел, чтобы получить мое послание. Красиво, не правда ли?

Он сделал шаг к алтарю и взял шприц.

– А теперь последний шаг. Число Марины. Я его вычислил. Оно идеально. Оно завершит симфонию.

Он повернулся к ней. В его глазах вспыхнул тот самый огонек одержимости. Голос Марины, приглушенный скотчем, прозвучал как рычание.

Я бросился вперед. Не к нему. К алтарю. Я не видел его лица. Я видел только его руку, держащую шприц. И часы. Часы. Циферблат. Стрелки застыли на 9:17.

9:17.

9… 17.

9… 1+7=8.

9 и 8.

9… 8…

Мой мозг, настроенный на детали, сработал быстрее сознания.

– Твои часы, – выдохнул я, останавливаясь в двух шагах от него. – Они показывают 9:17. 9 и 17. Мои цифры. Но они не мои. Они твои.

Он замер, шприц уже почти у цели – у обнаженной шеи Марины.

– Что?– его голос впервые потерял бархатность, в нем прозвучала трещина.

– Ты не просто проецируешь свои даты на других, – говорил я, чувствуя, как кусочки пазла с грохотом встают на место. – Ты пытаешься исправить свои собственные провалы. События, которые ты не контролировал. Эти часы… они сломаны. Они застыли в момент, который для тебя что-то значит. Момент твоего провала. Твоей личной трагедии. И ты убиваешь в 9:17? Нет. Слишком буквально. Это время, когда… тебя не увидели. Не признали. Когда от тебя отвернулись.

Я видел, как напряглись его плечи. Я попал в цель.

– Марина не следующее число. Она – приманка. Чтобы заставить меня прийти сюда. Чтобы я стал свидетелем твоего величайшего триумфа. Исправления твоего собственного прошлого. Но ты не станешь убивать ее. Ты… ты заберешь у нее что-то другое. То, что ассоциируется с этим временем. С этим числом.

Я посмотрел на Марину. На ее глаза. Выразительные глаза. Которые он хотел перестать видеть.

– Ты ослепишь ее, – сказал я, и от собственных слов меня бросило в холод. – В 9:17. Ты заберешь у нее то, что ценишь больше всего в людях – их способность видеть. Потому что в 9:17 кто-то когда-то не увидел тебя.

Воцарилась тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием Волкова. Он медленно опустил шприц. Его спина была напряжена до предела.

– …21 мая, 9:17 утра, – тихо, почти шепотом, произнес он. – Мой отец. Он сказал, что уезжает в командировку. Пообещал вернуться к моему дню рождения. Он сел в машину. И… не оглянулся. Ни разу. Он не увидел меня, стоящего в окне. Он просто уехал. И не вернулся. Его нашли через неделю. Со своей секретаршей. Он… не увидел меня.

Его голос дрогнул. В нем впервые появилась человеческая, детская боль.

– Он был первым. Первой ошибкой. Но я не мог его исправить. Но я могу исправить других. Всех, кто не видит. Кто слеп. Как он. Как… – он обернулся ко мне, и в его глазах бушевала буря из ненависти, боли и безумия. – …Как ТЫ! Ты самый слепой из всех! Ты не видишь лиц! Ты не видишь МЕНЯ! Ты должен был понять! Должен был стать мной!

Он с ревом бросился на меня, забыв и про шприц, и про Марину. В его руке блеснул тот самый часовой ключ, острый как шило. Я не успел отпрыгнуть. Мы с грохотом рухнули на каменный пол. Он был сильнее, чем казался. Его пальцы впились мне в горло, а другой рукой он занес ключ, целясь мне в глаз.

– Я заставлю тебя видеть! Видеть боль! Видеть меня!– он рычал, слюна брызгала с его губ.

Мир сузился до его искаженного лица, до дикой боли в его глазах. Я видел не монстра. Я видел израненного, одинокого мальчика, которого когда-то предали. И в этот миг я понял его лучше, чем любого другого человека в своей жизни. Моя рука нащупала на полу что-то твердое и холодное. Латунный компас. Я изо всех сил ударил им по его виску.

Он ахнул, его хватка ослабла. Я перекатился, сбрасывая его с себя, и вскочил. Он лежал на полу, тяжело дыша, прижимая руку к голове. Из раны сочилась кровь.

– Я вижу тебя, Артем, – сказал я, стоя над ним. – Я вижу тебя с самого начала. Не лицо. Тебя. Твою боль. Твое одиночество. Твою попытку навести порядок в хаосе, который тебя породил. Я вижу. И мне жаль.

Он смотрел на меня снизу вверх, и безумие в его глазах понемногу уступало место чему-то другому. Измождению. Пустоте. Издалека донесся звук сирен. Марина. Я бросился к ней, сорвал скотч с ее рта и начал развязывать веревки.

– Я знала, что ты придешь, – хрипло прошептала она, ее пальцы вцепились в мою куртку.

Я помог ей подняться. Мы стояли рядом, глядя на него. Он не пытался бежать. Он сидел, прислонившись к алтарю, и смотрел на застывшие стрелки своих часов.

– Он был прав, – тихо сказал он, не глядя на нас. – Мы похожи.

Потом приехали люди Соколова. Его увезли. Марину – забрали для осмотра. Я остался один в часовне, среди догорающих свечей, с запахом кожи и ладана в воздухе. Я подошел к алтарю и взял его часы. Холодный металл. Застывшее время. 9:17.

Я не чувствовал триумфа. Только тяжелую, давящую грусть. Я нашел его. Я спас ее. Но я также увидел в нем свое собственное отражение – одинокого человека, борющегося с миром, который отказывается видеть его таким, какой он есть. Я вышел на улицу. Ночь была холодной и ясной. Где-то там, в психбольнице, он теперь будет вычислять новые числа на стене своей палаты. А я… я буду возвращаться домой. К своему блокноту. К своему миру деталей.

Ко мне подошла Марина, завернутая в алюминиевое одеяло.

– Пошли, – просто сказала она. – Отвези меня домой.

Я кивнул. Я смотрел на ее размытое в ночи лицо и знал, что не смогу описать его в своем блокноте. Но мне это было уже не нужно. Я узнал ее по тому, как она несла свою усталость. По тому, как ее рука легла мне на рукав. По запаху цитрусов, смешанному теперь с дымом и пылью. Мы пошли к машине, оставляя позади тени кладбища и призраки чужих чисел. Охота закончилась. Но жизнь, с ее прекрасным, невычислимым хаосом, только начиналась.

Глава 4. Новая угроза

Прошло три месяца.

Три месяца тишины. Три месяца, за которые пыль в деле Волкова осела толстым слоем в архивах прокуратуры. Его признали невменяемым и отправили в специализированную клинику с усиленным режимом. Симфония, как он ее называл, оборвалась на полуслове.

Мир не изменился. Лица по-прежнему были для меня размытыми пятнами. Но что-то внутри сдвинулось. Тот самый фундамент, на котором я выстроил свою одинокую крепость, дал трещину. Марина вернулась на работу через две недели. Первые дни она была немного тише обычного, а по ночам, как я узнал, ее мучили кошмары. Но ее решимость не пошатнулась. Напротив, она стала еще более яростной в своей защите. Теперь, когда мы работали вместе, она стала моим голосом в мире, где все решали взгляды. Она описывала мне подозреваемых, свидетелей, начальство с такой точностью, что я почти мог их "видеть". А я учил ее видеть мир за лицами – читать микровыражения, слышать фальшь в голосе, замечать неуместные детали. Мы стали идеальным механизмом. Системой компенсации. Двумя половинками одного целого.

Однажды вечером мы сидели в моей квартире, разбирая старое, несложное дело о краже. Дождь стучал по стеклу, в комнате пахло кофе и ее духами.

– Знаешь, я сейчас думаю о нем чаще, чем следовало бы, – сказала она, отодвигая от себя папку с бумагами.

Я посмотрел на нее. На смутный овал ее лица, освещенный экраном моего ноутбука.

– О Волкове?

– Да. Не как о маньяке. А как о… человеке. Эта его боль. Она была настоящей. Он не родился монстром. Его создали.

– Боль не оправдывает зло, – возразил я, но без былой жесткости. Я и сам ловил себя на этих мыслях. На том, что в его безумии была своя, извращенная логика. Мир, который не видел его, он пытался перестроить под себя, уничтожая все, что не вписывалось в его уравнения.

– Я знаю. Но… – она вздохнула. – Он был зеркалом. И для тебя, и, как ни странно, для меня. Он показал нам наши слабые места. И наши сильные.

Она была права. Он показал ей, что моя слабость может быть оружием. А мне – что ее способность видеть лица ничего не значит без умения видеть человека. Внезапно мой телефон подал короткий, вибрирующий сигнал. Не звонок. Оповещение. Я настроил его на отслеживание любых упоминаний чисел, связанных с делом Волкова, в полицейских отчетах. На всякий случай. Паранойя – профессиональная деформация. Я открыл сообщение. Это был автоматический отчет. Обнаружено тело. Мужчина. Предварительная причина – остановка сердца. Ни следов насилия. Ничего криминального. Кроме одного. На груди у него был приколот маленький, аккуратно вырезанный из бумаги ярлык. На нем было от руки выведено число: 860.

Ледяная игла медленно вошла мне в сердце и застряла там.

– Марина, – мое собственное голос прозвучало приглушенно. – Посмотри.

Она подошла, наклонилась к экрану. Я почувствовал, как она замерла.

– 860… Это… Это же следующее число. После 430. Умножение на два.

430 * 2 = 860.

Симфония не оборвалась. Она продолжалась. Без дирижера.

– Это не он, – прошептала Марина. – Он в палате с усиленной охраной. У него нет доступа к телефону, к интернету. Это… кто-то другой.

Копист? Подражатель? Или… что-то худшее?

Я поднялся с кресла и подошел к окну. Город за стеклом был ковром из размытых огней. Где-то там был новый "Санитар". Новый математик смерти, подхвативший формулу Волкова.

– Он не просто подражает, – сказал я, глядя на свое отражение в стекле – бледное, безличное пятно. – Он продолжает. Он знает последовательность. Он знает систему. 860… Это чье число? Кто следующая жертва в его безумном списке?

Я обернулся к Марине. Ее силуэт в дверном проеме был напряженным, собранным. Готовым к бою.

– Может, это сообщение для нас? – предположила она. – Для тебя. Он знает, что ты следишь.

– Или это просто следующий шаг в уравнении, которое Волков не успел решить, – ответил я. – Новый игрок решил закончить партию.

Я чувствовал, как старый, знакомый страх – страх перед невидимым, перед невычислимым – снова поднимается во мне. Но на этот раз он был другим. В нем не было паники. Была лишь холодная, тяжелая решимость.

Я вернулся к столу и закрыл тетрадь с делом о краже. Оно резко показалось незначительным. Детской игрой.

– Соколову доложить? – спросила Марина, уже доставая телефон.

– Да. Но это останется между нами. Официально дело Волкова закрыто. Они не станут раскапывать его снова из-за одного числа. Они спишут на совпадение. На сумасшедшего.

– А мы?

Я посмотрел на экран своего телефона, на цифру 860. Она горела там, как сигнал бедствия из другого измерения. Как вызов.

– А мы начнем свою игру, – тихо сказал я. – Мы найдем его. Не потому, что это наша работа. А потому, что никто другой не сможет. Потому что он играет в наши цифры. И потому что…

Я замолчал, подбирая слова.

– Потому что теперь мы знаем, как это – быть мишенью, – закончила за меня Марина. В ее голосе не было страха. Было понимание. – И мы не позволим никому другому пройти через это.

Она была права. Охота не закончилась. Она просто перешла на новый уровень. Волков был первым актом. Теперь начинался второй. И на этот раз у нас не было его тетради. Не было его голоса в телефоне. Был лишь холодный, безличный код. Число без лица. Но у нас было кое-что другое. Опыт. И еще мы были друг друга.

Я взял свой блокнот и на чистой странице вывел цифру 860.

– Ладно, – прошептал я, глядя на эти три цифры, которые снова должны были привести нас к трупу. – Покажи мне, кто ты. Дай мне хоть одну деталь. Один запах. Один звук. И я найду тебя.

И в тишине комнаты, под мерный стук дождя, я почувствовал, как тень Волкова, длинная и холодная, снова легла на мою жизнь. Но на этот раз я не был один в ее власти. И это меняло все.

Эпилог окончен. Новая история начинается.

860.

Эта цифра горела на сетчатке моих глаз, преследовала в кратких моментах тишины между звонками и отчетами. Она была вездесущей и неуловимой, как запах дыма после пожара.

Соколов, как я и предполагал, отреагировал скептически.

– Совпадение, Голубев! – его скрипучий голос резал ухо. – Город полон сумасшедших. Один написал число на бумажке и приколол ее к покойнику. Дело Волкова закрыто. Захоронили его, понимаешь? Нечего раскапывать.

Но мы с Мариной уже копали.

Жертвой с числом 860 оказался Алексей Петров, владелец небольшого рекламного агентства. Успешный, но не звезда. Не в том масштабе, что Калинин или Гордеев. Его нашли в собственном кабинете, упавшим за рабочим столом. Предварительная причина – обширный инфаркт. Идеально чисто. Ни следов борьбы. Как у Калинина в самом начале.

Мы стояли в кабинете Петрова. Воздух пахл офисной мебелью, кофе и едва уловимым, знакомым химическим запахом. Химчистка. Кто-то недавно чистил ковер.

– Так же, как и тогда, – тихо сказала Марина, осматривая комнату. – Та же стерильность. Тот же почерк. Но… не он.

Я закрыл глаза, отсекая визуальный шум. Я вдыхал. Химия. Кофе. И… что-то еще. Не кожа. Не ладан. Другой запах. Слабый, едва уловимый. Сладковатый. Медовый? Нет. Более терпкий. Прополис? Или что-то искусственное.

– Здесь был кто-то другой, – произнес я. – Его запах… другой. Не Волков.

Я подошел к столу. На нем, рядом с клавиатурой, лежал блокнот. Я листал его. Деловые записи, цифры, эскизы. И на последней странице, в самом низу, кто-то аккуратно, карандашом, вывел: 215 -> 430 -> 860.

Он не просто оставил число. Он оставил последовательность. Он показывал, что знает всю цепочку. Он был не подражателем. Он был продолжателем.

– Он изучал дело, – сказала Марина, заглядывая мне через плечо. – Он знает все детали. Все числа. Он… фанат.

– Хуже, – поправил я. – Он ученик.

Вернувшись в машину, я достал свой блокнот и начал выписывать все, что мы знали.

Запах: химический, сладковато-терпкий (прополис? синтетический мед?).

Почерк: педантичный, повторяет стиль Волкова на ранней стадии.

Цель: продолжает числовую последовательность. 860. Следующее будет 1720.

Мотив: неизвестен. Подражание? Или своя собственная миссия?

– Нам нужен доступ к Волкову, – сказала Марина, глядя на мои записи. – Только он может знать, кто это может быть. У него мог быть… поклонник.

Мы снова поехали к Соколову. На этот раз я был готов к его сопротивлению. Но Марина опередила меня.

– Майор, – ее голос был стальным, без тени сомнения. – Мы не просим вас открывать дело. Мы просим дать нам один час в психбольнице. Неофициально. Если мы ошибаемся – вы ничего не теряете. Если мы правы… вы получите дело, которое сами же и закроете, пока этот новый маньяк не натворит дел. Соколов смотрел на нее, потом на меня. Его лицо, всегда размытое для меня, выражало привычную смесь раздражения и усталости.

– Один час, – проскрипел он наконец. – Только вы двое. И официально вас там не было. Понятно?

Психиатрическая клиника строгого режима пахла антисептиком, отчаянием и тушеной капустой. Запахи были настолько густыми, что почти заглушали все остальное. Нас провели по длинному белому коридору с зарешеченными дверями в кабинет врача, а оттуда – в комнату для свиданий. Артем Волков сидел за столом, прикованный наручниками к металлической петле на полу. Он был бледнее, чем в нашей последней встрече. Его светлые глаза казались еще больше, еще пустее. Он смотрел на стену перед собой, не мигая.

Когда мы вошли, его взгляд медленно перевелся на нас. На Марину, потом на меня. В его глазах не было ни злобы, ни торжества. Лишь холодное, научное любопытство.

– Лев. Марина. Я знал, что вы придете, – его голос был тихим, ровным, лишенным прежних бархатных нот. Он звучал как голос человека, лишенного надежды. – Число 860. Оно красивое, не правда ли? Следующий логический шаг.

Марина сделала шаг вперед.

– Кто он, Волков? Ты знаешь.

Он медленно улыбнулся. Безжизненная, механическая улыбка.

– Зачем вам это? Чтобы посадить в соседнюю камеру еще одного одинокого математика? Мир полон ошибок. Их нужно исправлять. Я начал. Другие продолжат. Это… эстафета.

– Он не продолжает твое дело, – вступил я. Я стоял на месте, стараясь дышать ровно, улавливая каждую деталь. – Он его профанирует. Он копирует внешние атрибуты. Чистоту. Числа. Но он не ты. У него другой запах. Другая одержимость. Он не художник. Он ремесленник.

Глаза Волкова сузились. В них мелькнула искра… обиды? Ревности?

– …Ремесленник? – он произнес это слово с легким отвращением.

– Да, – я нажал на больную точку. – Он пользуется твоей формулой, не понимая ее сути. Он портит твою симфонию, Волков. Делает ее… банальной.

Он замолчал, уставившись на сцепленные руки. Минуту, другую. Потом поднял на меня взгляд.

– Он писал мне. До того, как все случилось. Молодой. Одаренный. Но… ограниченный. Он видел красоту в цифрах, но не видел необходимости в чистоте. Он предлагал сотрудничество. Говорил, что мы можем "оптимизировать" мир. Я ему отказал. Его подход был… грязным.

– Имя, Артем, – тихо, но настойчиво сказала Марина. – Дай нам имя.

Волков посмотрел на нее, и в его взгляде было что-то, отдаленно напоминающее сожаление.

– Его зовут Линник. Кирилл Линник. Он был моим… онлайн-адъютантом. Помогал искать данные для моих вычислений. Он знал систему. Но он не понял главного. Исправление – это не оптимизация. Это жертва. Искусство требует жертв.

Он откинулся на спинку стула, и его лицо снова стало маской безразличия.

– Теперь идите. Наслаждайтесь охотой. И передайте Линнику… что он разочаровал меня.

Мы вышли на улицу, и холодный воздух показался мне бальзамом после больничной атмосферы. У нас было имя. Кирилл Линник.

– Он манипулирует нами, – сказала Марина, когда мы сели в машину. – Он использует нас, чтобы убрать конкурента. Того, кто, по его мнению, вульгаризирует его искусство.

– Неважно, – ответил я, заводя двигатель. – Главное, что мы знаем, кого искать. И мы знаем, что он "грязный". Что для него это "оптимизация". Что это значит?

– Значит, он не будет тратить время на идеальную чистоту, – предположила Марина. – Он будет торопиться. Он будет оставлять следы.

Мы поехали в участок. По дороге Марина через базу данных выяснила, что Кирилл Линник – бывший IT-специалист, уволенный из крупной компании за "неэтичные методы работы". Он был гением в области анализа данных и… социальной инженерии. Его последнее известное место работы – частная лаборатория, занимающаяся разработкой синтетических ароматизаторов.

Синтетические ароматизаторы. Сладковатый, терпкий запах. Пахучие вещества, которые можно создать искусственно, чтобы скрыть свой естественный запах. Чтобы не оставлять следов. Но он ошибся. Он не учел, что его искусственный запах тоже может быть опознан. Как опознается химический состав яда или наркотика. Мы уже подъезжали к зданию лаборатории, когда Марина получила новый отчет. Еще одно тело. На этот раз – женщина. Татьяна Орлова, главный редактор модного журнала. И на ее рабочем столе лежала визитка. На обороте – цифра 1720.

Он ускорился. Он не стал ждать, пока мы найдем его. Он уже совершил следующее убийство. 860… 1720. Последовательность продолжалась.

Я вышел из машины и посмотрел на безликое стеклянное здание лаборатории. Где-то там, внутри, был человек, который видел в людях лишь набор данных, подлежащих оптимизации. Который убивал, потому что счел это логичным следующим шагом в эволюции преступления. Он думал, что он невидим. Что он всего лишь алгоритм. Но у каждого алгоритма есть создатель. А у каждого создателя – свои слабости. Свои ошибки.

Я потянулся к своему блоку и выписал новое число.

1720.

– Ладно, Кирилл, – прошептал я, глядя на яркий свет окон лаборатории. – Покажи мне, где ты ошибся. Дай мне свою деталь.

И мы вошли внутрь, чтобы начать новую охоту. Охоту на тень, отброшенную другим монстром. И я знал, что эта охота будет еще страшнее. Потому что на этот раз наш противник не был одержимым художником. Он был холодным, расчетливым инженером смерти. И он уже был на два шага впереди.

Стеклянные двери лаборатории бесшумно раздвинулись, впуская нас в царство стерильного воздуха, пахнущего чужими воспоминаниями. Десятки, сотни синтетических ароматов витали здесь, создавая невыносимую какофонию для моего нюха. Цветочные оттенки бились с древесными, фруктовые – с пряными. Это было похоже на попытку услышать один-единственный голос в переполненном стадионе. Марина шла рядом, ее плечо почти касалось моего. Я чувствовал ее напряжение, слышал учащенное дыхание. Она боялась. Не за себя. За меня. Она знала, что мой главный инструмент – обоняние – здесь был атакован на корню.

– Он здесь, – прошептал я, едва слышно. Запах. Тот самый, сладковато-терпкий, искусственный, как пластиковая роза, пробивался сквозь общий фон. Слабый, но неуловимый. Он рассеян повсюду, как будто он не просто работал здесь, а пропитал собой все пространство.

Нас встретила заведующая – женщина с резким голосом и запахом дорогих духов, пытающихся перебить лабораторные ароматы. Я не видел ее лица, только ощущал ее нервозность.

– Кирилл Линник? Да, он у нас работает. Гений в своем деле. Но сегодня его нет. Заболел.

– Когда вы видели его последний раз? – спросила Марина, демонстрируя удостоверение.

– Вчера. Ушел раньше. Был какой-то… возбужденный. Говорил, что близок к прорыву.

Мы прошли к его рабочему месту. Кабинет был таким же стерильным, как и квартира Волкова. Ни одной лишней бумажки. Монитор, клавиатура, несколько пробирок с цветными жидкостями. И никаких личных вещей. Но он был не так осторожен, как Волков. Его одержимость чистотой была показной, поверхностной. Я провел пальцем по столешнице. Идеально. Слишком идеально. Как у Калинина. Как у Гордеева. Он копировал почерк, но не понимал его сути. Волков наводил порядок, потому что не мог иначе. Линник – потому что так было написано в инструкции, которую он для себя составил. Я сел за его компьютер. Пароль был несложным. Комбинация цифр 215430860. Он был одержим последовательностью. Это была его слабость.

Экран ожил, открыв рабочий стол. Ни игр, ни личных фото. Только папки с проектами. И одна – с названием "Оптимизация".

Я открыл ее. Внутри были файлы. Не с именами, а с номерами. 215. 430. 860. 1720. И следующий – 3440. Он не просто продолжал последовательность. Он планировал ее вперед. Он уже выбрал следующую жертву после Татьяны Орловой.

– Марина, – позвал я, чувствуя, как холодеют пальцы. – Он уже знает, кто будет следующим. 3440.

Она подошла, положив руку мне на плечо. Ее прикосновение было единственной теплой точкой в этом ледяном мире.

– Нам нужно найти связь. Что объединяет всех жертв? Не только числа, но и самих людей.

Я открыл файл под номером 1720. Татьяна Орлова. Ее данные, фотографии, распорядок дня. И пометка: "Оптимизация завершена. Коэффициент эффективности – 0,93".

Он измерял их. Как машины. Вычислял их эффективность и… устранял, как сбойный код. Внезапно я заметил нечто на клавиатуре. Между клавишами "F" и "G" застрял крошечный, почти невидимый обломок. Что-то похожее на засохший лепесток. Я аккуратно поддел его кончиком ножа.

– Что это? – наклонилась Марина.

Я поднес обломок к носу, отсекая все остальные запахи. Сладковатый, терпкий, травянистый… и знакомый. Очень знакомый. Но откуда?

– Он принес это с собой, – прошептал я. – С места преступления. Или… готовится к следующему.

Я закрыл глаза, заставляя память работать. Этот запах… он был в кабинете Татьяны Орловой. Слабый, но был. И до этого… у Петрова? Нет. А у Калинина? Нет. Это что-то новое. Что-то, что связано с его следующим числом. С 3440.

И тут до меня дошло. Он не просто оставляет числа. Он оставляет запахи. Разные запахи для разных жертв. Как будто помечает их. Как парфюмер смерти.

– Он не копирует Волкова, – сказал я, открывая глаза. – Он его улучшает. По его мнению. Волков использовал только числа. Линник использует числа и запахи. Он создает… мультисенсорный опыт.

Марина смотрела на меня с ужасом и омерзением.

– Это отвратительно.

– Это гениально, – мрачно поправил я. – И это его выдаст. У каждой жертвы будет свой уникальный запах. И этот запах будет связан с числом. Нам нужно найти связь между числом 3440 и этим ароматом.