Лекарка поневоле и 25 плохих примет

Когда начинки были готовы, разделила каждую, и в половину добавила успокаивающее зелье, взяла тесто и принялась лепить пирожки. Начала с ягодных, сделав их кругленькими. Сверху смазала взбитым яйцом для румяной корочки. Поставила первый противень в печь и принялась за следующую партию – с яйцами. Тут с формой не мудрила, предпочла листовидную. А вот мясные сделала треугольными – наподобие самсы, оставив в центре дырочку, чтобы готовящийся фарш не разорвал пирожок. Все антидепрекуси украсила, закрутив швы косичкой – чтобы не перепутать с обычными пирожками и придать им товарный вид.

Через полтора часа я с умилением глядела на три противня получившихся на загляденье пирожков и с недовольством – на гору грязной посуды.

Снаружи слышались ритмичные удары топора – это Митрофанушка устал скучать и решил нарубить дров. Если он теперь потребует, чтобы я ему за это отдалась, то засуну ему пирожок туда, куда луна не светит. Горячий, прямо из печи.

Но женишок подозрительно присмирел. Стоило открыть дверь, как он появился на крыльце, заискивающе глядя мне в лицо.

Те же лица, акт второй.

– Готово? А то вечереет уж, мне б доехать засветло.

– Да. Вот держи, это обычные пирожки тебе в дорогу. Остальные отдай отцу, сам лучше не ешь. А если съешь, то не больше двух штук в день и не на козлах – иначе уснёшь по пути. С тебя пятнадцать арчантов, по арчанту за пару.

Торговаться и спорить мой Митрофанушка не стал, хотя на ярмарке за арчант давали по пять пирожков. Но это без особой, действующей умиротворяюще начинки.

– Ты это, – замялся он. – Обдумай предложенье-то моё. Я батьку свататься пришлю, коли ты решила, будто я такой же балабол, как Грег.

– Обдумаю, но пока замуж идти не хочу, – уже спокойнее вздохнула я.

– Ха, скажешь тоже! Куда ж ты денешься, ты ж магичка. Никаких денег налог не хватит платить. Так что хочешь не хочешь, а пойдёшь, девка, замуж, только уже не за печного мастера, а за жевуна какого, – насмешливо хмыкнул он, давая понять, что о происходящем в Армаэсе ему прекрасно известно.

Может, Митрофанушка и неплохой парень, просто деликатности и такта в нём, как в детских вопросах – ноль целых хрен десятых, и симпатии он во мне не вызывал ровно никакой. Здоровенное, плечистое дитё с пушком на румяных щеках и взглядом щенка. Даже у Шельмы морда поумнее будет.

– Спасибо за совет, твоё мнение очень важно для меня, – вежливо отозвалась я.

– Правда? – обрадовался он.

– Неправда, – широко улыбнулась ему. – Но за пирожками ещё приезжай, только следующий раз так – после обеда одного дня закажешь, вечером другого дня заберёшь. Оплата наперёд.

Наконец Митрофанушка уехал, а я занялась домашними делами: засунула в печь ещё одну партию пирожков, разложила покупки, закинула ингредиенты для мясного рагу в горшок и пошла искать Шельму.

Она напала на меня из засады – притаилась в вырытой дыре и грозно мявкала на всю округу. Я устрашилась. Не сделала вид, а действительно устрашилась, потому что изгваздалась эта каналья так, что даже хвост был весь в земле. Что она им делала? Лапами рыла, хвостом заметала?

Я подхватила кису под пятнистое пузико и понесла её к колодцу. Когда она сообразила, какую гнусность я собираюсь над ней совершить, бешено забилась в руках. В общем, шестьдесят килограмм чистоплотной человечины не смогли совладать с восьмью килограммами измазанной в земле кошатины. Пришлось её парализовать, что ранило её в самое мурчало. Ох, как она на меня всё это время смотрела!

И даже когда я принесла её домой, вытерла и развеяла заклинание, взгляд не изменился. Мокрая киса попыталась сбежать из избы, но не смогла высадить закрытую дверь, обиженно забилась под шкаф и смотрела на меня оттуда, как родина на предателя.

Пока я мыла Шельму, пирожки подгорели. Вынула их из печи, швырнула здоровенный деревянный противень на стол и осела на лавку расстроенная.

Митрофанушка прав, с этим прогрессивным налогом на безбрачие долго в девках не проходишь. Может, аристократы и в состоянии позволить себе холостяцкую жизнь, а простой деревенской целительнице откуда деньги брать? Это ей пока двадцати не исполнилось, а после дня рождения налог возрастёт на сто арчантов. В месяц! И это не считая долгов, которые у Ланы уже есть – несколько платежей она благополучно просрочила, пока депрессовала.

Отдавать каждый месяц по четыреста арчантов только за то, чтобы оставаться свободной? Дорого. Нужно же ещё на что-то жить, налог на землю платить, реактивы и ингредиенты для зелий покупать – далеко не всё в лесу растёт. А после двадцатилетия сумма возрастёт до пятисот арчантов в месяц, вот тогда я и взвою!

Как же достала эта нищета! Вот только выбралась из неё – бах! – развод и всё с нуля начинать. Только чуть-чуть в себя пришла после развода – и снова здравствуйте!

– Шельма, ну чего ты? Ну, иди сюда… я всего лишь смыла с тебя грязь… Будешь пирожок? – я выбрала из середины один, пострадавший меньше всего.

Насупленная киса вылезла из-под шкафа и демонстративно подошла к противню с противоположной от меня стороны. Цапнула самый подгоревший пирожок и сдристнула под шкаф с таким видом, будто я собиралась его отобрать.

– Правильно… Лучше в нас, чем в таз, – вздохнула я, сама съела донельзя румяный антидепрекусь и принялась извиняться.

Извиняться пришлось долго. Шельма обиженным тонким мявом рассказывала мне из-под шкафа, как больно ранило её кошачью душу предательство мытьём. Пришлось рассказать ей, что в нашем мире кошкам ещё и ногти стригут. Это потрясло её настолько, что она даже вылезла из укрытия и позволила немного себя утешить, а заодно расчесать слипшуюся от воды и вылизываний шёрстку.

К счастью, питомица оказалась отходчивой: когда в свои права вступила ночь, я предложила ей пойти проучить деревенских вместе, и она согласилась.

– Мы вышли из дома, когда во всех избах погасли огни. Один за другим, – напевала я. – Мы видели, как в небе восходит луна…

Я решила, что начать обыск огородов нужно с домов Сокалихи и её дочери. Вероятнее всего, Сотта смирилась с тем, что за приём придётся заплатить, вернулась, а изба пустая. Психанула и вырыла то, что смогла. Рассказала остальным деревенским, они присоединились.

Так как много с собой унести я не могла, взяла только маленькую лопатку и две большие корзины – что смогу, то донесу, а остальное либо в лесу поищу, либо верну завтра ночью. Это деревенские по ночам дома сидят, а я могу гулять сколько угодно.

Я оказалась частично права. Пожухлый саженец сливы нашёлся у Сотты. Она посадила его не в неогороженном саду, а возле дома, за забором. Я обошла его по кругу, нашла место пониже, прислонила к забору полено. Повесила на выпирающий столбик корзину, чтобы удобно было складывать добычу и забралась в чужой огород.

Помимо саженца-страдальца там нашлось кое-что ещё из недавно посаженного, и я решила не мелочиться – вырыла всё, что сочла своим, отряхнула землю так, чтобы не повредить корни, и забрала с собой. Лезть обратно оказалось даже проще – по внутренним перекладинам, как по лесенке.

Такой же финт я проделала ещё с тремя огородами, в том числе огородом старосты – там тоже нашлись подозрительно знакомые кустики.

Домой вернулась с чувством выполненного долга и тут же посадила обратно уворованное, а затем щедро полила сначала водой, а потом и магией. Достала из-под избы запечатанный горшок с побелкой и наваяла на двери на лоарельском:

«Все растения в этом саду заколдованы. Вырывший их будет вечно страдать недержанием и поносом».

Довольная делом своих рук, ушла спать.

Кто к нам воровать саженцы придёт, тот их собой и удобрит!

Примета 9: на ночь оставить нож на столе – к ругани с неприятным гостем

Тринадцатое юнэля. Незадолго до рассвета

Таисия

Оказалось, не все приметы врут.

Дважды уворованные саженцы как попёрли в рост! Может, сказались ясная погода и обильный полив. Может, помогла магия, коей я щедро и неумело залила грядки. А может, местный ретроградный Немеркурий наконец сжалился надо мной и переквалифицировался в директный.

В любом случае месяц прошёл плодотворно – мне удалось накопить денег и расплатиться с мытарем за закончившийся майрэль, а также немного обустроиться на новом месте.

Пирожки расхватывали налету – теперь я пекла лишь определённое количество и строго под заказ. На каждую еженедельную ярмарку я нанимала возницу, вот и на завтрашнюю договорилась с Митрофанушкой. Он, конечно, раздражал своими подкатами, но зато не представлял опасности.

Жители Феурмэса относились ко мне всё более благосклонно, а вот армаэсцы затаили обиду. Не приходили, не здоровались на ярмарке, но и не гадили, что уже большой плюс.

Шельма тоже радовала – росла не как, а в прямом смысле слова на дрожжах: однажды умудрилась своровать их со стола и съесть. Ела она, кстати, абсолютно всё: и сырое мясо, и рыбу, и сырые яйца, и пирожки, и сладкие ягоды, и сорняки с огорода, и тапки, и тряпки, а когда никто не видит – ещё и угол печки. Такая всеядность меня озадачивала, ведь по всем признакам киса должна была быть облигатным карнивором, однако факты и пышущее здоровьем округлившееся тельце говорили сами за себя.

Жизнь вошла в какое-то подобие русла, и я вдруг впервые задумалась: а чего я, Таисья Алексевна, хочу?

Страшно признаться, но я всю жизнь делала то, что надо, а не то, что хочется.

Училась прилежно, но интереса к школьным предметам не испытывала. Каждое лето проводила в селе, хотя предпочла бы остаться в городе и гонять балду, как другие ровесники. Но как же бросишь в одиночестве старенькую бабушку, когда она не справляется с огородом и закрутками? Только кому нужны были эти закрутки в промышленных масштабах? Точно не мне.

Так почти до окончания ВУЗа и пробатрачила каждое лето…

Одипломившись, работала на не очень любимой, зато денежной работе, экономила, потом встретила мужа, и мы начали экономить вместе. Скопили денег на первый взнос, влезли в ипотечную кабалу, выплачивали долг досрочно – шесть лет без передышек и отпусков, 24/7, понедельник – по два раза в неделю.

Сначала я запрещала себе хотеть, а потом как-то незаметно разучилась…

Стоило расплатиться за квартиру, выяснилось, что нужна ещё и машина. Муж хотел, я уступила. Ещё два года – в том же режиме, правда, сменила работу на всё такую же нелюбимую, зато менее нервную и более стабильную – готовилась уходить в декрет. Однако декрет так и не случился.

К моменту, когда у нас с мужем имелись квартира и машина, возраст перевалил за тридцать, и забеременеть не получилось. Ни в первый год, ни во второй, ни в третий.

Я всё также занималась не тем, чем хотела – поднималась в семь утра, ехала на работу и клепала презентации. Вела соцсети, на которые изначально были подписаны исключительно наши сотрудники, журналисты, парочка сумасшедших городских активистов и несколько залётных троллей.

Поначалу даже интересовалась родным комбинатом – сделала несколько забавных роликов с производства, взяла интервью у разных специалистов от уборщицы до главного ИТРа, постила угарные мемчики, один даже разошёлся по интернету. Там измазанный машинным маслом и вкрай уставший после многочасового ремонта станка главмех указывает мне гаечным ключом, куда пойти со всей этой фотодеятельностью, а снизу надпись: «Все выходные ждал понедельника, чтоб поскорее вернуться на любимый комбинат». Сам Евгений Палыч пришёл от результата в восторг и официально разрешил его опубликовать.

В итоге привлекла молодую аудиторию, немного раскачала аккаунт и получила за это выговор. Наш главнюк был господином очень серьёзным. Настолько серьёзным, что за все попытки съюморить карал нещадно. Получив часовую лекцию о подрыве репутации не какого-нибудь там, а краснознамённого предприятия, я вернулась к тому, что делала моя предшественница – писала зубодробительно скучные отчёты о производственных успехах и прикрепляла к ним фотографии с застывшими в попытке улыбнуться людьми.

В общем, работу свою выполняла качественно, но никогда не любила. На хобби времени особо не хватало, готовить умела, но восторга от процесса не испытывала. Освоила в совершенстве пару десятков рецептов, ими и пользовалась всю жизнь. Как научила меня покойная бабушка печь пирожки, так я их раз в месяц и пекла, даже пироги не делала. А зачем? Пирожки удобнее.

И так грустно мне теперь стало, что я, по сути, всю лучшую половину жизни прожила не для себя и даже не для кого-то другого… а словно просто так. Катясь по инерции, по проложенным задолго до моего рождения рельсам.

Сейчас у меня появился шанс на новую жизнь, вторую молодость и реализацию любой мечты – с моим-то опытом! – а я сидела на лавке в чужой избе, отчаянно пыталась придумать, чем хотела бы заниматься, и не могла.

Раз за разом в памяти всплывало только одно воспоминание – как пуля попадает точно в цель.

Всё началось со страйкбола. Если выпадали свободные выходные, муж тащил меня на полигон или в лес. Там его друзья выдавали мне тюнингованный под винтовку привод, по несколько горстей шариков – лёгкой белой клюквы и более тяжёлых зелёных крыжовников, как мы их называли – и оставляли где-нибудь в засаде, замаскировав «лешим». Вояка из меня была никакая, но снайпер получился на удивление годный.

Вся эта камуфляжная суета обычно доставляла много дискомфорта, ещё и линзы приходилось надевать вместо очков, отчего потом болели глаза, но я терпела все неудобства ради одного момента – остаться наедине с собой и раствориться в ожидании, наблюдая в прицел за жизнью.

Словно изнутри остановившегося кино смотришь на комнату, где по ту сторону телевизора суетятся люди – несут закуски, проливают чай, спотыкаются о кота. А ты замерла и дышишь так плавно, словно воздух сам вплывает в лёгкие и выплывает из них, а ствол становится частью тела. Словно весь мир сузился до размера чёрного кольца, и когда в нём появляется цель, ты и вовсе забываешь дышать. Звуки гаснут, палец мягко ложится на спусковой крючок и нежно дожимает до щелчка.

А дальше следует короткая эйфорическая вспышка счастья, если шарик попадает в цель. Именно туда, куда ты его послала, на глаз прикинув скорость и направление ветра.

Ощущение только усилилось, когда меня впервые взяли на стрельбище и дали в руки настоящую снайперку. Вот эти моменты, когда ты отправляешь пулю в полёт, уже никак не можешь повлиять на её траекторию и застываешь, не живя, пока она не достигнет цели, а потом взрываешься невероятным чувством удовлетворения – я смогла, я сделала, я поразила цель!

Пожалуй, эти моменты были единственными глотками счастья за последние годы.

А ведь на ярмарке оружие продавали, но я побоялась приблизиться к прилавку, да и выглядело оно немного непривычно. Приклады деревянные, металл светлый, вместо спусковых крючков – кольца…

Но я решила на этот раз всё равно купить себе оружие. В конце концов, живу одна в лесных да́лях-перда́лях, с селянами враждую, мало ли чем дело обернётся. Лучше перебдеть, чем потом перебздеть.

На ярмарку, открывающуюся с восходом солнца, мы с Шельмой обычно шли пешком, а уже обратно ехали на телеге. В первый раз я пыталась найти попутку и договориться с кем-то из односельчан, но никто не согласился подвезти, хотя я предложила щедрое вознаграждение. Тогда-то я и условилась с Митрофаном.

Я никак не могла привыкнуть, что в Доваре новый день начинался не в полночь, а с рассветом. С одной стороны, в этом имелась своя логика. Ночь не делилась на две разные даты, полуденники и полуночники не путались в числах, да и с эстетической точки зрения такая концепция была красивее. Только непривычным казалось, что ты выходишь из дома затемно ещё сегодня, а на ярмарку приходишь уже завтра.

В предрассветных сумерках мы с кисой были единственными на всей дороге, и это немного тревожило. А будь у меня оружие – так я бы вообще ничего не боялась.

На плотно утоптанной торговой площади мы оказались одними из первых, даже ещё не все лавочники заняли места. Прошвырнувшись между рядами, я поторговалась за мёд в сотах, купила корзину кислых ягод наподобие кизила, только фиолетовых, называемых кика́дом, и наконец добрела до рядов с ножами, топорами и ружьями.

Продавцы сплошь стояли важные и бородатые, как и редкие покупатели. К прилавкам гроздьями липли деревенские мальчишки, с открытыми ртами разглядывая натёртое до блеска оружие.

Осмотрев ассортимент, указала на более-менее привычную модель:

– Ясного утра. Почём вот эта винтовка?

– Бабам не продаём, – отрезал незнакомый щекастый торговец, явно не из местных.

– Вы это серьёзно? – нахмурилась я. – У меня, что, деньги какие-то не такие?

– Бабам не продаём, – повторил он. – Пусть муж приходит, коли хочет, а сейчас неча покупателей отпугивать.

То есть пацанву, роняющую слюни на приклады, он не гонял, а я, значит, помешала ему… покупателей отпугивала… Да что он вообще знает о продающей силе присутствия красивой женщины рядом с нацеленным на мужскую аудиторию товаром? Если я пару пуговиц рубашки расстегну и встану за прилавок, гроздьями к нему будут липнуть мальчики постарше и поплатёжеспособнее.

Придурок зашоренный. Задрали они уже с этим патриархатом!

Набрала воздуха в лёгкие, чтобы хорошенько отчитать этого бородатого дельца, но вовремя схлопнулась и прикусила язык. Если на него наорать, оружие он мне точно не продаст. А винтовку теперь ещё сильнее захотелось купить – чтобы прикладом в лобешник при случае прописать вот такому ущемленцу.

Я замерла возле прилавка, сверля взглядом торговца и решая, что предпринять.

Развернувшись на пятках, удалилась в соседние ряды, чтобы не мозолить продавцу глаза. Купила по списку всё, что планировала, затем нашла Митрофанушку и вдвоём мы загрузили покупки в телегу.

– Слушай, ты мог бы мне помочь в одном деликатном деле?

– В каком это? – нахмурился он, а я поняла, что допустила промашку со словом «деликатный».

Митрофанушка и деликатность были так же далеки друг от друга, как Довар и Земля, поэтому пришлось перефразировать:

– Дело у меня есть важное, подсобишь? Хотела винтовку купить, а мне не продают. Но как я одна в глуши без какой-либо защиты? Страшно же…

– Да кто ж бабе винтовку продаст? – изумлённо хмыкнул Митрофанушка.

– В том и дело. Может, купишь и мне отдашь? – с надеждой спросила я.

Клянусь, стало слышно, как натужно думает старостин сынок.

– А тебе зачем?

– От диких зверей отстреливаться, – захлопала глазами я. – Вдруг нападут, а я безоружная.

– А… ну это да… – задумчиво протянул он. – А с чего б им на тебя нападать?

– Так Шельму захотят съесть, она вон какая аппетитная стала.

– А… ну это да… Но ты ж их и магией могёшь…

– А если у меня магии нет? Потратила на лечение? Или зверей слишком много?

– А… ну это да… – почесал кудлатую голову Митрофанушка.

Видимо, молочный мозг никак не мог освоить концепцию женщины с винтовкой и поэтому зачесался.

– Ты хотя бы просто цену спроси, а то мне не отвечают, – не отставала я. – Ну чего тебе стоит? Ты же мужчина, тебе ответят.

В общем, Митрофанушка сдался. За винтовку просили триста арчантов, но после ожесточённого торга продавец уступил её за двести пятьдесят, ещё на тридцать мы купили патроны. Повезло, что хватило. Обратно с ярмарки я ехала без денег, зато держа в руках свою новую прелесть.

Теперь вопрос в том, как рассчитаться с мытарем за юнэль. Мне удалось немного отложить, в том числе заработанное на пирожках, но после покупки ружья долг даже частично погасить пока не получится – наскребётся разве что рассчитаться за текущий месяц. Хорошо, что за прошедший майрэль было чем платить, но дни бегут быстрее, чем я успеваю зарабатывать.

В первый год вступления в брачный возраст – от восемнадцати до девятнадцати лет – берут минималку, триста арчантов в месяц, и с каждым годом налог поднимается. После двадцати пяти платить нужно уже по девятьсот пятьдесят арчантов, что для захолустной целительницы просто нереальная сумма, даже учитывая, что месяцев в году всего десять и они длиннее – по тридцать шесть дней.

Проблему с налогом на безбрачие нужно решать кардинально, но как именно?

Идти замуж не хочется категорически, особенно в мире, где у женщины прав, как у домашней скотины. Открывать своё дело, упорно работать и кормить своими трудами чужое государство? Во-первых, не факт, что получится. Во-вторых, ничего хорошего это государство для меня пока не сделало. В-третьих, в долгосрочной перспективе проблему это не решит, после тридцати налоговая ставка улетит в космос, и никаких денег на выплаты не напасёшься.

Оставался фиктивный брак… Эх, найти бы такого же бедолагу-попаданца и договориться с ним! Не за Митрофанушку же идти, честное слово. От одного его вида у меня либидо скукоживалось, а половые органы грозились атрофироваться.

Так-то вроде симпатичный парень, но влечения у меня к нему ноль целых хрен десятых. Хотя, будем честны, Митрофанушка всё лучше, чем Дрогим. Вариант выйти за Дрогима и через пару лет стать вдовой я рассматривала недолго – парень вызывал в душе ощущение гадливости, преодолеть которое я бы не смогла, да и нечестным казался такой поступок. Жаль, что сам он избавляться от зависимости не собирался.

Когда мы наконец доехали до избы, я поблагодарила своего возницу, рассчиталась с ним, занесла покупки в избу и покормила Шельму, а сама вдоволь напилась жирного деревенского кефира.

– Пару месяцев я, конечно, протяну. Даже с долгами рассчитаюсь, чтобы мною налоговая не особо интересовалась. А дальше что? – спросила я у разомлевшей у меня на коленях мурчащей Шельмы.

Она не ответила. Вообще, собеседница из неё так себе, а вот кефирная собутыльница – очень даже на уровне, вылакала целое блюдечко.

Рассортировав покупки, я завалилась спать. И так припозднилась – время уже перевалило за полдень.

Разумеется, как только я погрузилась в сладкие объятия Морфея, в дверь настойчиво постучали. За пирожками должны были приехать завтра, поэтому я поморщилась и даже попыталась притвориться, что меня дома нет, но потом вспомнила, что деньги всё же нужны и заставила себя открыть дверь.

На пороге топтался Грег.

– Ланка, ты это… Продай мне твоё средство для усмирения баб, – выдал он.

– Средство для усмирения баб у тебя в штанах. Если ни одной не усмирил, значит, оно нерабочее, – хмыкнула я, с вызовом глядя на него.

Грег нахмурился, а потом взорвался:

– Слушай, ты! Это ты виновата, что мне пришлось на этой стерве Мигне жениться! Если бы ты мне не рассказала, что ты – приблудина, ничего бы этого не вышло! А так – батя мне запретил жениться на тебе! Сказал, чтоб я на Мигне женился! А у неё характер паршивый, вечно ко мне цепляется!

– Ах ты бедненький, – нарочито фальшивым тоном пожалела я. – Если бы только был способ этого избежать… Ах да, он был! Достаточно было просто сохранить в секрете то, что тебе рассказали. И вуаля – всё сложилось бы совсем иначе. Хотя знаешь, я даже рада, что мы не женаты. Не нужен мне муж с гнилым нутром.

Грег аж заалел от ярости:

– Это ты виновата, а я всего лишь с батей хотел посоветоваться, это он всё старосте растрепал и с ним за Мигну сговорился!

– Ланкой-шлюханкой меня тоже твой батя называл? – хмыкнула я.

– А… это… – отвёл глаза он. – Это потому, что ты сама виновата, что до свадьбы себя не сберегла.

Его наглость была такой огромной, что ею даже я поперхнулась и тут же начала икать. На этот раз – от возмущения.

– Грег, вали отсюда, пока у тебя все органы работают, и больше на моём пороге не появляйся. Никогда.

– Нет, ты не поняла, – вдруг резко толкнул меня он внутрь избы. – Пока ты мне не дашь успокоительное, я не уйду, ясно?

– Предельно, – ответила я. – Сейчас принесу.

Винтовка стояла у печки, я подошла к ней и подхватила, а потом навела дуло на него и процедила:

– Пошёл, ик, вон отсюда. Если ещё раз покажешься – я тебя подстрелю и лечить не буду, а Мигне скажу, что ты ко мне приставал. Мне терять нечего!

– Ах ты сука! – выдохнул Грег, вытаращился на меня бешеным богомолом, но против винтовки не попёр.

Ушёл.

А я осталась одна, злая и невыспавшаяся. Нет, с деревенскими определённо нужно что-то решать!

Понятно, что любое общество стремится к сохранению покоя и гармонии – гомеостаза.

Как только возникает конфликт, самой естественной реакцией со стороны окружающих становится его подавление, причём не через установление справедливости (ведь это длит конфликт и вообще сложно), а через подавление более слабого – того, кто, по мнению общества, легче прогнётся.

Именно поэтому, если отчим обижает ребёнка, мать принимает сторону отчима и требует, чтобы ребёнок подчинился. Именно поэтому родственники обижаются и давят на жену, которая хочет развестись с изменником-мужем. Именно поэтому учительница в школе ругает не хулиганов, а стыдит и уговаривает потерпеть их жертву. Именно поэтому несправедливое поведение руководителя в отношении подчинённого пытаются замолчать все – от высшего начальства до таких же подчинённых. Именно поэтому заметаются под ковёр преступления представителей власти, а на свидетелей давят. Именно поэтому жертв геноцида и террора затыкают на международном уровне.