Ты мне не враг

Вилла Валенти молчала, как и всегда – из неё не доносилось ни смеха, ни музыки. Только тихие и осторожные шаги охраны и едва уловимая брань слуг. Кажется, что даже птицы, пролетающие над крышей, знали: говорить здесь громко – опасно. А мечтать – бессмысленно.

Дом отца стоял на невысоком холме и был окружён непробиваемой стеной из серого камня. Он как будто был отрезан от остального мира. Внутри всё было в мраморе и антиквариате. Портреты, часы, статуи… Всё, что окружало меня, было очень красивым, очень дорогим. Но в то же время чужим, бездушным и неживым.

Войдя в дом, я уловил в воздухе напряжение. С этим ощущением я был очень хорошо знаком – оно значило лишь одно. Меня ждут. Ждут, потому что даже ветер замер на улице, не решаясь коснуться своим дыханием деревьев.

В кабинете отца горел свет. Дверь была приоткрыта: приглашение и предупреждение одновременно. Я вошёл без стука.

Отец сидел за массивным столом из тёмного дерева, застеленным зелёным сукном. Перед ним были разложены папки, печати и фотографии. На одной из них – стройная девушка в лёгком белом платье, фотография сделана со спины. Я подошёл ближе и прочитал подпись – София Россетти.

– Ты был в городе, – констатировал факт отец, не отрываясь от документов. Голос ровный, равнодушный без тени гнева. Но это было намного хуже гнева. Я знал эти интонации и хорошо помнил эти нотки. Этот голос принадлежал человеку, который уже всё решил.

– Гулял, – ответил я, присаживаясь в кресло в нетерпеливом ожидании, когда отец соизволит хотя бы поднять на меня взгляд.

– Гулял? – с лёгкой насмешкой переспросил он, наконец, оторвав взгляд от бумаг и посмотрев на меня. – В то время как завтра приезжают Россетти? В то время как твоя невеста уже где-то в городе? Ты просто гулял?

Я замер. София уже здесь? Она должна была приехать в день помолвки. К чему такая спешка?

– Я не знал, что они приехали, – произнёс я спокойным тоном, стараясь придать голосу уверенности и убрать из него ненужную дрожь.

– Конечно, ты не знал, – отец резко встал и подошёл к окну. – Ты всё чаще забываешь о том, кто ты, Лео. И кем ты должен быть. А, главное, с кем ты должен быть. О чём ты думаешь в эти дни? Что с тобой происходит, сын?

Сейчас он говорил не как тиран. В его голосе не было привычной жёсткости. Она внезапно испарилась. А он на мгновение стал тем человеком, который тоже когда-то мечтал… И, судя по всему, проиграл.

– Лео, – отец повернулся ко мне и заглянул в мои глаза. – Я не прошу тебя любить её или влюбляться, – продолжил он уже тише. – Но я требую уважения. К семье. К слову. К крови. К своему долгу. Ты же мужчина! От тебя зависит судьба нашей семьи. Какая разница, кто эта девушка? Ты слишком глубоко переживаешь за ситуацию, на которую не можешь повлиять. Это всего лишь брак. Один из многих. Штамп в паспорте, и никаких личных притязаний. Ты слишком молод, чтобы это понять.

Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы не сорваться на крик. Что его «всего лишь брак» звучало отвратительно. Пошло, грубо и вызывающе! Что он ставил неясные ценности выше всего остального. Он ставил кровь выше чувств.

За кровь убивали, за неё умирали. Молчали. Предавали.

– А что… – закусив губу, начал говорить я, – если я не хочу быть частью этого?

Отец вздохнул и потёр виски. В его глазах не было ни угрозы, ни злости. Лёгкая тень усталости. И невыразимая боль. Глубокая, старая. Практически выцветшая.

– Ты родился в этом, сын. Всё было определено ещё до твоего рождения. Мы не выбираем судьбу. Она выбирает нас. И так будет всегда.

Он протянул мне тонкий конверт.

– Завтра днём – официальный обед. Ты представишься Софии Россетти как её жених. Вежливо. Достойно. Без сомнений в глазах. И без фокусов, которые ты себе сейчас позволяешь. Ты знаешь, что будет, если ослушаешься приказа.

– Будешь стрелять? – горько спросил я.

– Если возникнет необходимость, – сухо отрезал он.

Я с трудом удержался от того, чтобы не закатить глаза и взял конверт из его рук. Внутри – ещё одна фотография. Холодная. Безжизненная.

И снова снимок, сделанный со спины. Возможно, София и была красивой – оценить по этой фотографии было сложно. Но она не Анна.

Я вышел из кабинета, больше не сказав отцу ни слова. В кармане сжал листок бумаги, который сегодня отдала мне Анна – там тот самый набросок, нарисованный ею. Сначала я хотел вернуть его, потому что вообще не должен был его брать. Но и не взять не мог. А теперь понял, что и возвращать не хочу.

В своей комнате – той, что когда-то была детской, а теперь стала тюрьмой с видом на море – я зажёг свечу. Электричество казалось слишком резким для правды. Слишком неподходящим для тех чувств, которые я сейчас испытывал. Я достал эскиз – мой профиль у окна, нарисованный лёгким, почти невесомым штрихом. Тот самый, в котором не было ни величия, ни власти, ни имени. Был только я. Такой, каким она меня увидела.

Я решительно поднёс уголок бумаги к пламени. Огонь лизнул край, и я резко отдёрнул руку. Снова не смог.

Потому что этот портрет был частью той недолгой жизни, которая окружала меня в эти дни. Завтра я снова стану Лео Валенти. Наследником клана и сыном, который с улыбкой выполняет любой приказ своего отца.

Я аккуратно сложил лист, едва тронутый пламенем, и спрятал под матрас. Туда не заглядывали ни отец, ни слуги. Там же была спрятана ракушка, которую я притащил с пляжа лет в десять и до сих пор не мог выбросить. Там же лежала фотография матери.

Пусть горит всё вокруг – но не это. Потому что это – единственное, что всё ещё принадлежало мне.

Глава 6. Мать Лео

Лео

Дождь начался внезапно – тёплый, летний, с тонким ароматов листьев и влажной земли, будто сам воздух вздохнул с облегчением. Я бродил по ночному городу, пытаясь успокоить рвущееся наружу сердце и не думать о завтрашнем обеде с семьёй Россетти. О чём там говорить? О том, как мы будем счастливы? Как мы будем уважать друг друга? Как построим новую эпоху на костях всех тех, кого убрали из этого мира во имя мнимой справедливости?

Я шёл без цели. Просто туда, куда несли ноги. Чтобы не чувствовать. Чтобы меня не ждали, не звали и не вспоминали. Это был сладкий вкус свободы. Пусть и очень недолгой. И если бы не дождь, я бы бродил по ночным улицам до утра.

Но промокнув до нитки, я всё же вернулся домой. Не хотел, но не знал, куда ещё идти. Войдя в огромный холл виллы Валенти, я тут же почувствовал, как снова начинаю задыхаться от насыщенного молчанием воздуха. Быстро поднявшись наверх, я закрыл дверь в свою комнату изнутри. Спать желания не было, а на размышления о жизни просто не оставалось никаких сил. Хотелось закрыть глаза и погрузиться в спасительное беспамятство. А лучше – исчезнуть, сбежать куда-нибудь, где меня не найдут. Туда, где не будут даже искать. Пропустить обед, разорвать помолвку, которая ещё даже не состоялась… Оставить всё это далеко позади.

Я устало опёрся на стену. Перед глазами вновь возник её образ: тонкие пальцы, пряди волос, выбивающиеся из пучка, и взгляд… Живой и искренний. И почему я никак не мог выкинуть её из головы? Почему каждое её слово звучало в моей голове как мелодия?

Ответ был прост и очевиден.

Отец сколь угодно много мог говорить о судьбе, долге и чести. Он мог отдавать приказы, заставлять меня выполнять их. Он мог строить стены из правил и ограничений. Но приказать сердцу не чувствовать он не мог. Это единственное, что было не в его власти. И, возможно, то единственное, что без остатка принадлежало мне. По крайней мере до тех пор, пока это сердце не вырвут мне из груди.