Все грани безумия

– Сережа, я… я твой папа… – пробормотал Артем, чувствуя, как пол уходит из-под ног. Он был не отцом, а загнанным зверем перед ребенком.

– Папа? – Сережа фыркнул, и этот звук был жутко неестественным из детских уст. – Какой из тебя папа? Ты даже стоять в углу на горохе меня не заставишь. Хотя… – Он наклонился чуть ближе, и его шепот стал ледяным, проникающим прямо в мозг: – …тебе самому нравилось стоять? На колючем горохе? Часами? Пока ноги не немели? И ненавидеть ее? Ненавидеть так, что хотелось… сжечь все?

Артем отшатнулся, будто получил удар. Стояние на горохе. Это был его детский страх. Глубоко врезанный в сознание, позорный. Мать ставила его, маленького, босыми ногами на рассыпанный сухой горох в угол. Часами. За малейшую провинность. Боль была адской. А ненависть… Да, он мечтал тогда, чтобы дом сгорел. Чтобы она сгорела. Как Сережа мог это знать? Он никогда никому не рассказывал. Никогда!

Дверь распахнулась. Лида. Ее лицо было искажено привычным недовольством. Она окинула взглядом разбросанные кубики, сломанную машинку, Артема, сидящего на полу как оплеванный, и Сережу, стоящего над ним с каменным лицом.

–Что опять? – ее голос резанул по нервам. – Опять довел ребенка? Игрушки ломать заставил? Что ты вообще делаешь? Ты же не умеешь с детьми! Ты их только пугаешь и портишь! Смотри, до чего довел! Нервы ему треплешь своими… экспериментами! Иди лучше делом займись, хоть польза будет! Бестолочь!

Она схватила Сережу за руку. – Пошли, Сереженька, мама тебя накормит. Не обращай внимания на него. – И увела мальчика, бросив на Артема последний уничтожающий взгляд. Сережа, уходя, оглянулся. В его глазах не было ни страха, ни обиды. Только… холодное любопытство? Или удовлетворение?

Артем остался сидеть среди обломков игрушечного мира. "Слабак". "Тряпка". "Бестолочь". Слова Лиды, Сережи, матери – все слилось в один ядовитый хор в его голове. Он чувствовал себя не просто неудачником. Он чувствовал себя пустым местом. Человеком, неспособным ни на что. Даже на то, чтобы быть отцом. Даже на то, чтобы просто поиграть.

Он поднялся, ноги ватные. Механически, по привычке, пошел на кухню. Открыл шкаф. Достал три тарелки. Три ложки. Три стакана. Налил воды из-под крана только в один. Поставил на стол. Три прибора. Три места.

Он сел на свой стул. Перед ним стояла полная тарелка… пустоты. Стакан воды. Два других места были безупречно сервированы. Чистые тарелки, блестящие ложки, пустые стаканы. Ожидание. Вечное, бессмысленное ожидание тех, кто никогда не сядет за этот стол по-настоящему. Кто уже сидит в его голове, осуждая, презирая.

Он взял ложку. Взял в рот пустоту. Жевал воздух. Глотал воду, чтобы смыть комок стыда и отчаяния, подступивший к горлу. В ушах снова звенело: "Слабак! Тряпка! Бестолочь!" И голос Сережи: "Тебе самому нравилось стоять? Ненавидеть ее?"

Внезапно, перед глазами всплыл образ: он, маленький, босой. Под ногами – жесткие, колючие шарики сухого гороха. Боль пронзает ступни, иррадиирует в ноги. Стоять нельзя. Двигаться нельзя. Сзади – взгляд матери. Холодный, оценивающий, ждущий слез. А внутри – кипящая, бессильная ненависть. Желание кричать, ломать, убить. Но он стоит. Молчит. Сжимает кулаки. И ненавидит. Себя. Ее. Весь мир.

Сейчас он сидел за столом, сервированным для призраков. И чувствовал себя так же, как тогда в углу: парализованным болью и ненавистью, которую некуда было деть. Он пытался "играть в семью". Но единственная реальная игра здесь – это игра его внутренних демонов, а Сережа… Сережа был самым жутким их воплощением. Зеркалом, отражавшим его самого – обиженного ребенка и яд интроецированной ненависти. Игры были окончены. Осталось только падение.

Глава 6

Выход из квартиры всегда был испытанием. Дверь скрипела слишком громко, звук эхом разносился по лестничной клетке, казалось, привлекая незримое внимание. Артем замер на пороге, прислушиваясь. Тишина. Только капало что-то в ванной, да сквозь закрытую дверь Лиды доносились приглушенные звуки телевизора и ровный голос Сережи – он что-то рассказывал. Матери? Себе? Артем предпочел не знать.

Он сделал шаг в подъезд, стараясь ступать как можно тише, почти на цыпочках. Мусорный пакет в его руке казался кричаще ярким, нелепым в полумраке. Он спускался по ступеням, каждый скрип ступеней отдавался в висках. Надо никого не встретить. Просто дойти до бака. Вернуться. Никого не видеть.

Но судьба, или его собственное проклятие, распорядились иначе. На площадке между первым и вторым этажом, как страж ада, восседала на своей складной табуретке Баба Тоня. Она вязала что-то алое, крючок мелькал в ее цепких пальцах. Ее маленькие, глубоко посаженные глазки мгновенно нашли Артема, сверкнув холодным, оценивающим светом. Он почувствовал себя мышью перед совой.

– А-а, наш благородный жилец пожаловал! – ее голос, скрипучий и пронзительный, разрезал тишину подъезда. – Смотри-ка, опять мусор несет! А пакет-то продырявленный? Сейчас все по лестнице рассыплет, а мы потом по твоим объедкам ходить будем?

Артем замер, сжимая ручки пакета. Ладони вспотели.

– Я… я аккуратно, Антонина Петровна. И пакет целый, я проверил…

– Целый? – Она фыркнула, отложив вязание. – Тебе все целое кажется, что ли? А шум по ночам? Весь дом из-за тебя не спит! То стонет кто-то, то ходит, то как будто… как будто сверлят! Дрель какая-то! Это ж не иначе ты пьянствуешь там и буянишь! Всю ночь!

Артем почувствовал, как кровь приливает к лицу. Пьянство? Он не пил ни капли с тех пор… с тех пор как все началось. Шум… дрель… Это же его кошмары, его звуки! Откуда она знает?!

– Я не пью, Антонина Петровна, – попытался он вставить, голос дрожал. – И шум… это, наверное, трубы, или соседи сверху…

– Соседи?! – Баба Тоня вскочила, табуретка загремела. – Соседи как шелковые! А ты – вот он, корень зла! Весь дом из-за тебя в упадок пришел! Клопы, говорят, пошли? Это от твоей грязи! И запах… какой-то кислый, больной. Мусор вовремя не выносишь, квартиру не убираешь! И сына твоего… дите невинное… мучаешь, слышала! Крики! Игрушки ломаешь! Совесть есть?!

Каждое слово било, как молотком. "Корень зла". "Грязь". "Запах". "Мучитель". Артем чувствовал, как под ногами уходит почва. Его оправдания тонули в потоке ее обвинений. Он пытался сказать, что клопов нет, что убирается, что с Сережей… но она перебивала его на полуслове, ее голос нарастал, заполняя все пространство подъезда, напичканное мусорными ведрами и старыми коврами. И в этом голосе, в этих фразах – "совесть есть?", "мучаешь", "грязь" – звучало что-то жутко знакомое. Не просто соседское ворчание. Это был голос. Голос его старой учительницы, Марьи Васильевны, которая при всем классе стыдила его за грязный воротничок и разбитые коленки, за "неблагополучность". Дословно: "Совесть есть? Весь класс из-за тебя в грязи!" Как будто Баба Тоня вытащила эти фразы прямо из его памяти.

– Да ты… ты просто позор дома! – выкрикнула она финальный аккорд. – Все про тебя знают! Все видят! Никто с тобой общаться не хочет, и правильно! Заразный ты! Ненормальный!

Она плюхнулась обратно на табуретку, схватила свое алое вязание, демонстративно отвернулась. Разговор был окончен. Приговор вынесен. Артем стоял, прижав мусорный пакет к груди, как щит. Он чувствовал себя грязным. Виноватым. Позорным. Без причины и без возможности оправдаться. Весь мир – Баба Тоня, Лида, невидимые соседи – смотрел на него с осуждением. И он знал: они правы.

Он машинально спустился вниз, выбросил пакет, вернулся. Лестница казалась длиннее, ступени – выше. Он прокрался мимо Бабы Тони, которая не удостоила его даже взглядом, только громко цокнула крючком. В квартире его встретила Лида, стоявшая в дверях кухни. Ее лицо было искажено брезгливой гримасой.

– Опять позоришься? – бросила она сквозь зубы. – На весь подъезд орала эта карга? И из-за тебя! Вечно ты влипаешь в какие-то истории! Иди уже, не мозоль глаза!

Она захлопнула дверь кухни. Артем остался один в коридоре. Воздух был густым, спертым. Он прошел в свою комнату, закрыл дверь. Руки тряслись. Он сел на кровать, уткнув лицо в ладони. Стыд жег щеки, комок стоял в горле. "Позор дома. Заразный. Ненормальный. Все видят."

Вдруг – ТУК-ТУК-ТУК.

Глухой, металлический стук. Снизу. В батарею.

Артем вздрогнул. Баба Тоня? Она стучит? Но… она же в подъезде? Или уже дома?

ТУК-ТУК-ТУК. Снова. Настойчивее.

Артем замер, не дыша. И тут он услышал. Не просто стук. Голоса. Приглушенные, доносящиеся как будто сквозь стену или из самой батареи. Голос Бабы Тони, скрипучий и злобный:

– …видел? Опять вылез, мусор свой понес! Весь трясется, как осиновый лист! Ненормальный, я тебе говорю! И запах от него… как из помойки! И сына мучает, бедного ребенка! Слышал, как он вчера плакал? Наверняка бил его, изверг! Надо бы в полицию сходить, дать показания… Все про него расскажу! Про пьянки ночные, про грязь, про то, как он на ребенка кричит… Пусть его упекут куда следует! В психушку! Там ему и место! Совсем рехнулся человек…

И другой голос, мужской, хриплый и согласный, который Артем не мог опознать, но который звучал пугающе реально:

– Да уж, Тоня, ты права. Совсем распоясался. Опасный тип. Надо что-то делать. Весь дом страдает. И ребенок… бедный мальчик… с таким отцом…

Артем вжался в стену. Его сердце бешено колотилось, стуча в такт ударам по батарее. Они знали. Они все знали! И про шум, и про Сережу! Они сплетничали о нем! Прямо сейчас! Снизу! Из квартиры бабы Тони! И собирались в полицию! Его лицо горело огнем стыда и панического страха. Он закрыл уши руками, но голоса, казалось, звучали у него внутри черепа, смешиваясь с голосом Лиды ("Позоришься!") и Бабы Тони ("Позор дома!").

Внезапно, сквозь нарастающий гул в ушах, прорвался другой голос. Тонкий, шепчущий, леденящий. Голос его Матери, из самого глубокого, темного угла памяти. Шепот, от которого кровь стыла в жилах:

– Видишь? Все видят. Все знают. Какой ты есть на самом деле. Грязный. Слабый. Уродливый изнутри. Ничтожество. Весь мир смотрит на тебя и видит твою гниль. И смеется. И презирает. Потому что ты – ничто. Ты – позор. И сбежать от этого нельзя. Никогда. Они всегда будут видеть. Всегда будут знать.

Шепот слился со стуком в батарею и голосами "соседей". Они были одним целым. Вечным Судом. Судом, который заседал в его голове, в подъезде, в пустом подвале – везде. И приговор был всегда один: Виновен. Виновен в том, что существует. Виновен в том, что он – это он. Артем съежился на кровати, пытаясь стать меньше, незаметнее, раствориться. Но взгляды – реальные Бабы Тони, осуждающие Лиды, невидимых соседей и, самое страшное, его собственной матери – пронзали его насквозь, оставляя лишь ощущение грязного, беспомощного, вечно осужденного ничтожества. Изоляция была полной. Он был один на один с трибуналом собственного стыда.

Глава 7

Смс пришло утром. Одно короткое, безликое сообщение, отправитель: «Мама». Артем выронил телефон, словно оно обожгло ему пальцы. Сообщение плавало перед глазами, буквы сливались и расплывались:

«Приеду завтра. К 15:00. Будь дома. Анна Ивановна.»

Ни «здравствуй», ни «как дела». Только приказ. Точное время. И подпись – холодная, официальная, как в судебной повестке. «Анна Ивановна». Его собственная мать. Весь воздух из легких вышел разом. Завтра. У него есть только сегодня. Один день, чтобы… чтобы что? Сделать невозможное? Сделать квартиру, свою жизнь, себя – приемлемыми для ее ледяного взгляда?

Паника, острая и липкая, сжала горло. Он вскочил с кровати, сердце колотилось как испуганный зверек. «Она приедет. Она все увидит. Она все узнает.» Шепот матери, вчерашний, ледяной, теперь звучал в такт его собственному бешеному пульсу. Мир вокруг закачался, края предметов стали неровными, нечеткими. Шторы у окна вдруг показались слишком яркими, солнечный луч на полу – слишком навязчивым, обнажающим каждую пылинку.

– Лида! – его голос сорвался на визгливую ноту. – Мать! Завтра! Приезжает!

Из кухни донеслось раздраженное клокотание чайника и ее голос, режущий стеклом:

– Ну и что? Не впервой. Трясёшься как заяц? Все равно заметит. Все. Твою грязь. Твой бардак. Твою… – она запнулась, но пауза была красноречивее слов. – Неполноценность.

Артем схватился за голову. «Все равно заметит.» Слова Лиды сливались с материнским шепотом в один устрашающий хор. Он бросился в ванную, схватил ведро, тряпку, бутылку с едкой химией. Запах хлорки тут же ударил в нос, вызвав спазм в горле и смутное воспоминание – больница? Детский сад? Чистота, пахнущая болезнью и страхом.

Он начал скрести пол в коридоре, яростно, до белых разводов на линолеуме. Каждое движение отдавалось эхом в тишине квартиры, но эта тишина была обманчива. Она была наполнена гулом.

Тук-тук-тук-тук… Снизу, в батарею. Баба Тоня. Безостановочный, навязчивый стук, как метроном его безумия. «Позор. Ненормальный. Все видят.»

БАМ! Сверху. Дядя Миша. Не просто шаги или грохот посуды сегодня. Что-то тяжелое упало на пол. Потом грохот повторился. И еще. Как будто мебель волокли, били кувалдой по стенам. Грохот сотрясал потолок, вторил хаосу в его голове.

– Сережа! – крикнул Артем, пытаясь перекрыть шум. – Сереж, помоги! Надо убраться!

Мальчик стоял в дверях своей комнаты, бледный, с огромными испуганными глазами. Он смотрел не на отца, а на его яростные движения тряпкой, на летящие брызги химии, на искаженное паникой лицо Артема. В его руке что-то блеснуло.

– Не надо! – вдруг тонко вскрикнул Сережа и бросился обратно в комнату. Артем услышал шуршание, звук открывающейся и захлопывающейся коробки. «Прячет. Что-то прячет от меня. Как я прятал от нее…»

Воспоминания ударили внезапно и ярко: Маленький Артем, лет шести, вжался в угол своей тогдашней комнаты. Мать стоит посредине, в безупречно отглаженном платье, руки в белых перчатках. Она проводит пальцем по верхней полке шкафа, смотрит на пыль на кончике. Ее лицо – маска холодного отвращения.

– Свинья! Растешь свиньей! Грязь любишь? В грязи копошиться? Урод.

Она подходит к нему, наклоняется. Ее духи – резкие, дорогие – смешиваются с запахом хлорки.

– Руки. Покажи руки. Грязные? Конечно, грязные. Изнутри грязный. И снаружи. Все видят. Все знают, что ты поросенок.

Артем пошатнулся, оперся о стену. Запах хлорки стал невыносимым. Голоса накладывались друг на друга: Лида ворчала на кухне («Вечно все не так! Криво! Грязно!»), стук Бабы Тони превращался в навязчивый ритм, грохот Дяди Миши сверху напоминал обвал. А поверх всего – ледяной голос матери из прошлого: «Грязный. Урод. Поросенок.»

Он втолкнул тряпку в ведро, брызги полетели на его брюки. Нужно вымыть окна. Он схватил баллон с пеной, тряпку для стекол. Подбежал к окну в зале. Солнце било в глаза. На подоконнике, за горшком с чахлым фикусом, что-то валялось. Маленькое, пыльное, но узнаваемое. Артем замер.

Это была его старая, детская машинка. Желтый пластмассовый грузовичок, от которого давно отвалились колеса. Он точно помнил, что потерял ее во дворе лет в семь. Мать тогда отчитала его за потерю игрушки, назвав «растяпой и неряхой». Как она могла оказаться здесь? На их подоконнике? Он наклонился, взял ее дрожащими пальцами. Пластик был холодным.

– Сережа! – снова крикнул он, голос сорвался. – Это твоя машинка? Ты ее нашел?

Из комнаты Сережи не последовало ответа. Только тихое шуршание, как будто он забился еще глубже в угол, пряча что-то ценное и запретное. «Он ее прятал? Или… или она просто появилась? Мысль была безумной, но не более безумной, чем все, что происходило.

– Что ты там копаешься?! – Лида появилась в дверях зала. Ее взгляд скользнул по вымытому, но все еще влажному полу, по тряпке в его руке, по машинке, которую он сжимал. Ее губы искривились в знакомом выражении презрения. – Опять не там моешь? Углы проверил? Там же пыль! И подоконник – грязь! И занавески – пыльные! Ты вообще умеешь убираться? Или как всегда – лишь бы как-нибудь, лишь бы галочку поставить? Ничего у тебя не получается как следует!

Каждое слово было ударом хлыста. И снова – дословное эхо. «Ничего не умеешь делать как следует! Поверхностно! Углы не вытер!» – кричала мать, когда он, уже подростком, пытался убраться перед ее визитом. Лида говорила ее словами, с ее интонацией. Мир накладывался сам на себя, слоями травмы и осуждения.

Шум сверху достиг апогея. Зазвенело стекло – как будто что-то разбили. Грохот стал таким, что задрожали стены. Стук Бабы Тони слился в одну непрерывную, безумную дробь. Голоса в его голове – матери, Лиды, Бабы Тони, учительницы – заговорили в унисон, сплетаясь в неразделимый гул обвинений и стыда.

Артем уронил машинку. Она звякнула об пол. Он схватился за голову. Солнечный свет в окне вдруг стал мерцать, как неисправная лампа. Стены комнаты заволокло серой дымкой, их очертания поплыли. Пол ушел из-под ног. Он услышал собственный стон, доносящийся как будто издалека.

«Она приедет завтра. Она все увидит. Она все узнает.»

«Грязный. Урод. Ничтожество.»

«Все видят. Все знают.»

Он стоял посреди вымытого, но все равно казавшегося ему отвратительно грязным зала, под аккомпанемент безумной симфонии соседских звуков и внутреннего хора осуждения, и чувствовал, как реальность – хрупкая, ненадежная ткань его существования – трещит по всем швам и распадается на куски. Приготовления к визиту обернулись приготовлениями к краху.

Глава 8

Звонок прозвучал ровно в пятнадцать ноль-ноль. Не на секунду раньше, не на секунду позже. Точность – ее оружие. Артем стоял посреди зала, вымытого до скрипа, но все равно казавшегося ему грязной конустрой. Его руки дрожали. В ушах стоял непрерывный гул – навязчивый стук Бабы Тони снизу, приглушенный, но яростный грохот Дяди Миши сверху, и поверх всего – внутренний хор: шепот Лиды («Опозоришься…»), тонкий испуганный писк, похожий на Сережу («Боюсь…»), и низкий, нечленораздельный рокот, который он не мог идентифицировать.

Он открыл дверь.

Она стояла на площадке. Невысокая, подтянутая, в безупречном сером пальто и шляпке, которая казалась анахронизмом. Ее лицо было гладким, почти без морщин, но холодным, как полированный мрамор. Глаза – ледяные, серо-стальные – мгновенно пронзили его, оценили, осудили. Словно поршень цилиндра, в квартиру вкатилась волна тяжелого, удушливого холода. Запах. Резкий, знакомый до тошноты – ее дорогие духи с ноткой камфоры и чего-то химически-чистого, смешанные с… с пылью старого шкафа? С детским страхом? Артему стало физически плохо.

– Артем, – произнесла она. Голос был ровным, без интонаций, как диктор, зачитывающий приговор. – Впустишь? Или будешь и дальше пялиться как дурак?

Она вошла, не дожидаясь приглашения. Ее тень упала на вымытый пол – резкая, черная, неестественно статичная, будто вырезанная из картона. Она не двигалась в такт ее шагам.

– Мама… – начал было Артем, голос предательски дрогнул. Он почувствовал, как сжимается внутри, уменьшается, превращаясь в того самого испуганного мальчишку.

Анна Ивановна сняла пальто, повесила его на вешалку с такой же педантичной точностью, с какой солдат вешает винтовку. Ее взгляд медленно, методично скользил по стенам, потолку, полу. Каждую микротрещину, каждую пылинку, каждый след отодвинутой мебели он ощущал на своей коже как пощечину.