Болезни дефицитов. Забытые исследования

Почему же эти революционные для своеговремени данные не стали достоянием широкой медицинской практики? Почему овитамине C мы вспоминаем лишь при простуде? Причины комплексны. Частично –из-за консерватизма медицинского сообщества, которое долго не принимало идею,что «простой витамин» может влиять на такие сложные процессы, как регенерация.Частично – из-за того, что сам Полинг, пропагандируя мегадозы витамина C длявсего на свете — от рака до долголетия, — порой перегибал палку, что вызвалоскепсис у многих ученых. Его энтузиазм, граничащий с упрямством, дал поводкритикам списать все его наблюдения на «витаминную одержимость».Фармацевтические компании также не были заинтересованы в дешевом инепатентуемом веществе, когда можно продавать дорогие антибиотики, факторыроста, биоматериалы для закрытия ран и стимуляторы остеогенеза. Витамин C неприносил прибыли — он приносил здоровье.

В итоге, знание о том, что витамин C –это главный строитель нашего тела, ушло в тень. Остался лишь его упрощенныйобраз – «борец с простудой». Между тем, современная наука постепенно возвращаетему его истинное место. Сегодня мы знаем, что витамин C — это не толькокофактор для коллагена, но и мощный антиоксидант, который защищаетклетки-строители от окислительного стресса в условиях воспаления. Он модулируетиммунный ответ, помогая организму бороться с инфекцией без избыточногоповреждения собственных тканей. Он участвует в синтезе карнитина — вещества,необходимого для энергетического метаболизма клеток, активно делящихся в зонераны. Он усиливает всасывание железа, что критично для доставки кислорода кповрежденным участкам.

И все же, несмотря на накопленныеданные, рутинное назначение высоких доз витамина C при травмах, ожогах илипосле операций остается скорее исключением, чем правилом. Большинство врачейограничиваются рекомендацией «есть больше фруктов», не осознавая, что пристрессе потребность в аскорбиновой кислоте возрастает в десятки раз, а обычныйрацион просто неспособен ее покрыть. Тем временем, исследования продолжаютподтверждать: пациенты, получающие адекватные дозы витамина C (часто 1–3 граммав день перорально или больше внутривенно), имеют значительно лучшие исходы —быстрее встают на ноги, реже страдают от осложнений, их ткани восстанавливаютсяс большей прочностью и функциональностью.

Так что, в следующий раз,когда вы порежете палец, обожжетесь на кухне или, не дай бог, столкнетесь сболее серьезной травмой, вспомните не только о зеленке и бинтах. Вспомните оЛайнусе Полинге и его забытых исследованиях. Вспомните, что ваше тело – этограндиозная строительная площадка, и у него есть свой главный прораб – витаминC. Дайте ему достаточно ресурсов, и он сможет возвести любые, даже самыесложные конструкции для вашего скорейшего возвращения к жизни. Ведь исцеление —это не чудо. Это биохимия. И иногда все, что нужно для чуда, — это немногоаскорбиновой кислоты.

Синдром «изворотливых волос»: забавная история дефицита меди

Представьте себе младенца. Его чертытрогательны, но вот что неизменно приковывает взгляд – это волосы. Не мягкийпушок, а настоящая шевелюра, но какая-то странная. Волосы жесткие, торчат вразные стороны, их невозможно пригладить или уложить. Они будто сделаны изстальной ваты, завиваются безумными спиралями и обладают странным, тусклым,почти металлическим оттенком. В 1960-х годах доктор Джон Менкес, внимательноизучавший таких необычных детей, дал этому феномену поэтичное и точное название– «синдром изворотливых волос». Это звучало почти забавно, как будто из сказкипро озорного гномика. Но за этой внешней забавностью скрывалась суровая итрагическая медицинская реальность. Педиатры вскоре обнаружили, что этиуникальные волосы были лишь видимой верхушкой айсберга. У младенцев наблюдаласьзадержка развития, судороги, прогрессирующая нейродегенерация, нарушениятерморегуляции, и, к огромному сожалению, болезнь оказывалась смертельной —большинство детей не доживали до двух лет. Загадка «изворотливых волос» сталаодним из самых драматичных детективов в истории биохимии, который привел ученыхк неожиданной разгадке – к самому обычному металлу, который есть на каждойкухне. К меди.

Оказалось, что синдром Менкеса – этоне просто «болезнь странных волос». Это жестокий генетический сбой, ошибка всистеме доставки. Организм этих детей попросту не мог усваивать медь из пищи.Медь, которую мы в мизерных количествах получаем из орехов, шоколада, печени иморепродуктов, не могла пройти свой путь из кишечника в кровь и добраться дотех точек, где она была отчаянно нужна. Причиной был дефект в гене ATP7A,кодирующем белок-транспортер, ответственный за выведение меди из кишечныхклеток в кровоток и ее распределение по тканям. Без этого транспортера медьзастревала в кишечнике, как золото в запертой комнате, недоступное для всегоорганизма. И тело начинало медленно угасать от жесточайшего дефицита, хотя втарелке у ребенка этого элемента могло быть вполне достаточно. Но почему?Почему какой-то там металл, пусть и важный, вызывает настолько специфический истранный симптом, как «изворотливые волос»? Чтобы это понять, нам нужнозаглянуть в самую сердцевину нашего организма, в мир белков и ферментов, гдемедь играет роль невидимого, но гениального архитектора.

Представьте себе самый обычный волос.Он почти целиком состоит из белка под названием кератин. Это тот же материал,что и наши ногти, когти животных, перья птиц, рога носорога. Кератин –невероятно прочный и упругий белок. Но его сила заключается не в простой грудеаминокислот, а в изящной и сложной архитектуре. Отдельные белковые нитискручиваются в спирали, а те, в свою очередь, сшиваются между собой, образуянечто вроде каната. Эти «сшивки» – поперечные мостики между молекулами – ипридают кератину его знаменитую прочность. И вот здесь на сцену выходит медь.Она является незаменимой деталью могущественного фермента под названиемлизилоксидаза. Задача этого фермента – как раз и создавать те самые «сшивки»,те самые поперечные связи в кератине. Он действует как мастер-строитель,который скрепляет стальные балки, превращая хлипкий каркас в небоскреб.

Что же происходит, когда меди нет?Фермент-строитель бездействует. Белковые нити кератина остаются лежатьбеспорядочной грудой, они неорганизованы, не скреплены между собой. Волос,лишенный своей внутренней арматуры, становится слабым, ломким, теряет пигмент(отсюда тусклый, обесцвеченный вид) и, что самое главное, теряет контроль надсвоей формой. Он начинает хаотично изгибаться, закручиваться в непредсказуемыеспирали, потому что у него нет внутреннего стержня, который диктовал бы емуправильную траекторию роста. Выходит, что «изворотливость» – это прямоеследствие внутреннего хаоса, отсутствия архитектурного плана, за которыйотвечает медь. Именно поэтому волосы у детей с синдромом Менкеса кажутся такими«непослушными» — они буквально не могут найти свое направление, потому что ихструктура лишена порядка.

Но история на этом не заканчивается.Открытие роли меди в синдроме Менкеса стало ключом, который открыл дверь вгораздо более широкую и удивительную реальность. Оказалось, что ферментлизилоксидаза работает не только в волосяных фолликулах. Его работа критическиважна и для другого белка, который является основой всего нашего тела, – дляколлагена. Коллаген – это стальной каркас нашей кожи, связок, костей, сосудов.И точно так же, как в кератине, молекулы коллагена должны быть прочно и точно«сшиты» между собой. Без меди этот процесс нарушается. Кожа становится дряблой,сосуды – хрупкими, а кости – слабыми. Именно поэтому у детей с синдромомМенкеса, помимо волос, наблюдались серьезные проблемы с развитием скелета —множественные переломы, деформации позвоночника, выпуклость черепа, — а такженеврологические нарушения, связанные с неполноценностью соединительной ткани вголовном мозге и сосудистой системе. Стенки артерий, лишенные нормальногоколлагена, становились аневризматическими, что объясняло частые инсульты у этихдетей.

Это открытие перевернуло представлениео меди. Из скромного участника обменных процессов она превратилась в главногоинженера прочности нашего организма. Ее роль оказалась не в количестве, а вкачестве. Она не кирпич в стене, она – цемент, который скрепляет кирпичи вмонолитную, прочную конструкцию. Более того, медь оказалась кофактором дляцелого ряда других жизненно важных ферментов. Например, цитохром-c-оксидаза,без которой невозможна выработка энергии в митохондриях, — тоже требует меди.Дефицит этого металла приводит к энергетическому голоданию клеток, особеннонейронов, что объясняет тяжелую нейродегенерацию. Супероксиддисмутаза,мощнейший антиоксидант, защищающий клетки от окислительного стресса, такжезависит от меди. А дофамин-бета-гидроксилаза, превращающая дофамин внорадреналин, — еще один медезависимый фермент, чей сбой объясняет нарушениявегетативной нервной системы у больных Менкесом.

Изучение одного редкого и печальногосиндрома пролило свет на фундаментальные процессы, которые каждый день идут втеле каждого из нас. Сегодня мы знаем, что даже у здоровых людей скрытыйдефицит меди может проявляться не столь драматично, но не менее значимо: в виделомких ногтей, тусклых волос, преждевременной седины, повышенной утомляемости,склонности к растяжениям связок и даже депрессивных состояний. Современныйрацион, богатый рафинированными продуктами и бедный цельными, необработаннымиисточниками микроэлементов, часто не обеспечивает даже базовой потребности вмеди. А прием высоких доз цинка — например, при лечении простуды — можетискусственно вызвать функциональный дефицит меди, имитируя некоторые симптомысиндрома Менкеса в легкой форме.

Сегодня, зная эту историю, уженевозможно смотреть на медную проволоку или старинный кувшин без доли уважения.Этот красивый, пластичный металл является тихим, но незаменимым творцом нашейсобственной формы. Он прячется в завитках наших волос, в упругости нашей кожи,в прочности наших костей. Он – тот самый невидимый мастер, который придаетструктуру и стройность живой материи. А синдром «изворотливых волос», этазабавная и трагическая болезнь, навсегда останется в истории науки как яркоенапоминание о том, что даже самое малое, на что мы редко обращаем внимание,может держать на своих плечах целый мир нашей телесной целостности.

Так синдром «изворотливыхволос» стал не просто медицинским курьезом, а мостом между генетикой, биохимиейи клинической практикой. Он напоминает нам, что тело — это не набор органов, аединая, тонко настроенная система, где каждый микроэлемент, даже в микроскопическихдозах, играет свою незаменимую партию в великой симфонии жизни. И иногда именнопо одному, казалось бы, причудливому симптому — по завитку волоса — можноуслышать весь диссонанс, происходящий внутри.

Болезнь «бери-бери» и рис: как стремление к красоте породило эпидемию

Представьте себе мир, где самыйбезобидный и привычный продукт, ежедневно кормящий миллионы, вдруг превращаетсяв медленный яд. Где тарелка дымящегося белого риса, символ достатка ицивилизованности, несет в себе не питание, а истощение, паралич и мучительнуюсмерть. Именно такую жутковатую сказку превратила в реальность Азия конца XIXвека, ставшая ареной одной из самых загадочных и масштабных медицинских драм вистории человечества. Драмы, в которой переплелись технологический прорыв,колониальная политика, человеческое тщеславие и гениальное озарение,случившееся в самых неожиданных местах.

Эпидемия получила название «бери-бери»— от сингальского слова, означающего «крайняя слабость». И это названиеидеально описывало суть недуга. Болезнь подкрадывалась незаметно. Сначала —общая усталость, потеря аппетита, покалывание в ногах, ощущение онемения, будтов обуви набиты иглы. Затем наступал кошмар: мышечная атрофия, превращавшая ногив тонкие, негнущиеся палки, изнуряющие отеки, заставлявшие тело раздуваться донеузнаваемости, тяжелейшее поражение нервной системы, лишавшее человекавозможности ходить, говорить, глотать. В самой агрессивной, «влажной» формеболезнь поражала сердце: оно увеличивалось, ритм сбивался, давление падало, инаступала остановка сердца. От бери-бери умирали медленно и мучительно, и онане щадила никого — ни бедных, ни богатых, ни солдат в казармах, ни заключенныхв тюрьмах, ни даже европейских колонистов, живших в тропиках. В некоторыхгарнизонах уровень смертности от бери-бери достигал 30%, что делало ее болееопасной, чем малярия или дизентерия.

Врачи и ученые ломали головы. Самыепередовые умы того времени были убеждены, что имеют дело с инфекцией. Искалибактерию, вирус, паразита. Предполагали, что болезнь вызывают «миазмы» —ядовитые испарения болотистой почвы, или «плохой воздух» тропиков. Лечилиртутью, хинином, йодом и прочими сомнительными снадобьями, лишь усугубляястрадания больных. Загадка усугублялась тем, что болезнь, свирепствовавшая вАзии, была практически неизвестна в Европе. Что же такого было в жизни азиатов,что делало их такими уязвимыми? Почему те, кто ел тот же рис, но в другихусловиях, не болели?

Разгадка таилась не в том, чтопоявлялось нового в рационе людей, а в том, что из него бесследно исчезло. Иключевую роль в этой детективной истории сыграл, как это часто бывает, случай ивнимательный наблюдатель. Этим наблюдателем стал молодой голландский врачХристиан Эйкман, отправившийся в 1886 году в голландскую Ост-Индию (нынешнююИндонезию) для изучения бактериологической природы бери-бери. Он был ученикомзнаменитого Роберта Коха и прибыл с твердым убеждением: бери-бери — этоинфекция, и его задача — найти возбудителя.

Судьба привела его в военный госпитальв Батавии, а затем — в тюремный лазарет. И именно здесь, наблюдая за курами,бродившими по больничному двору, Эйкман совершил свое первое ключевоенаблюдение. Он заметил, что птицы внезапно начали демонстрировать симптомы, доболи знакомые по палатам с людьми: они ходили шаткой походкой, падали,запрокидывая голову, теряли координацию — классическая картина полиневрита,воспаления периферических нервов. Эйкман, будучи сторонником бактериальнойтеории, сразу предположил, что куры подхватили ту же «инфекцию», что и егопациенты. Он даже попытался выделить возбудителя из крови птиц, но безуспешно.

Но вскоре произошло нечто странное.Куры, так же внезапно, как и заболели, начали выздоравливать. Эйкман былозадачен. Он начал расследование и вскоре выяснил, что смена повара на кухнепривела к смене рациона птиц. Предыдущий повар кормил кур остатками полированногориса с офицерского стола — того самого белого, очищенного риса, который былсимволом статуса и прогресса. Новый же повар, более экономный, перевел их надешевый, неочищенный бурый рис, который обычно давали солдатам и заключенным.

Это было гениальное озарение. Эйкманпровел контролируемый эксперимент: одну группу кур он кормил полированнымрисом, другую — неочищенным. Результат был стопроцентным и однозначным: птицына «офицерском» рационе заболевали бери-бери, а те, кто получал простой«крестьянский» рис, оставались абсолютно здоровыми. Позже его коллега ипреемник Геррит Грейндзенс продолжил опыты на заключенных, доказав, чтодобавление в пищу рисовых отрубей (той самой оболочки, что счищалась приполировке) не только предотвращает, но и излечивает болезнь. Это былореволюционно: болезнь, которую считали заразной, оказалась следствием питания.

Так в чем же была магическая силарисовой шелухи? Эйкман считал, что в оболочке риса содержится некое вещество,нейтрализующее токсин, который образуется в организме при питании очищеннымзерном. Он был близок к истине, но последний, решающий шаг сделали другиеученые. Они доказали, что дело не в нейтрализации яда, а в отсутствии жизненноважного, незаменимого компонента питания. Этого компонента, этого крошечногокирпичика, без которого рушится вся сложная архитектура нашего метаболизма. В1911 году Казимир Функ выделил из рисовых отрубей кристаллическое вещество,излечивающее бери-бери, и назвал его «витамайн» — от латинского «vita» (жизнь)и «amine» (соединение, содержащее азот). Так мир узнал о витаминах. Аконкретное вещество, отсутствие которого и вызывало бери-бери, позже получилоназвание тиамин, или витамин B1.

Тиамин — это не роскошь, анеобходимость. Он — незаменимый соучастник в процессе превращения углеводов вэнергию. Без него фермент пируватдегидрогеназа не может работать, и глюкоза,вместо того чтобы превратиться в АТФ — универсальную энергетическую валютуклетки, — застаивается в виде молочной кислоты, вызывая метаболический ацидоз.Нервные клетки и клетки сердечной мышцы, самые энергозатратные в нашем теле,буквально голодают и умирают, несмотря на обилие «топлива» в виде того же риса.Полировка зерна, этот, казалось бы, тривиальный технологический процесс, лишаламиллионы людей этого ключевого элемента, обрекая их на медленное угасание.Особенно уязвимыми были те, чей рацион состоял почти исключительно из риса —солдаты, рабочие на плантациях, заключенные, бедняки.

Ирония судьбы заключалась в том, чтополированный рис был дороже и престижнее. Белое зерно было символом чистоты,богатства и современности, в то время как бурый, «грязный» рис считался пищейбедняков. Колониальные власти, стремясь «цивилизовать» население, активнопродвигали белый рис как более гигиеничный и культурный продукт. Даже в Японии,где бери-бери унесла жизни тысяч самураев и моряков, императорский флот перешелна белый рис как на «современную» пищу, что привело к эпидемии среди экипажей.Стремление к эстетике и статусу сыграло с человечеством злую шутку, ставпричиной массовых страданий.

В 1929 году Христиан Эйкман и ФредерикХопкинс (внесший огромный вклад в общую теорию витаминов) разделили Нобелевскуюпремию по физиологии и медицине. Признание Эйкмана было триумфомнаблюдательности и научной честности. Он сумел разглядеть великое открытие в,казалось бы, рядовом событии — в болезни больничных кур. Но его работа имела иболее глубокое значение: она положила начало целой новой области науки —нутрициологии, науке о питании как основе здоровья.

История бери-бери — это не просто уроко важности витаминов. Это глубокое философское предостережение. Она показывает,как слепое следование технологическому «прогрессу» без понимания глубинныхпоследствий может привести к катастрофе. Как погоня за внешним совершенством(белым, чистым рисом) может лишить пищу ее внутренней, жизненной силы. Этоистория о том, что иногда самые простые, традиционные решения — будь то бурыйрис или рисовые отруби — оказываются мудрее самых передовых технологий своеговремени.

И эта история повторяется снова иснова. Сегодня мы рафинируем муку, выбираем белый сахар, очищенные соки вместоцельных фруктов, обезжиренные продукты вместо натуральных — и каждый раз платимза эту иллюзию чистоты и прогресса дефицитом нутриентов, который проявляется нетак драматично, как бери-бери, но не менее разрушительно: в виде хроническойусталости, депрессии, метаболического синдрома, неврологических расстройств.

История бери-беринапоминает нам, что величайшие открытия, способные остановить эпидемии, частоскрываются не в будущем, а в том, что мы по невежеству отбросили в прошлом. Онаучит нас смирению перед мудростью традиций и осторожности перед соблазном«улучшить» природу. Ведь иногда то, что кажется нам «грязным» или «недостаточночистым», — это и есть сама жизнь, спрятанная в оболочке, которую мы торопимсясбросить.

«Серебряная пуля» против артрита: история добавок с цинком

Представьте себе боль, котораястановится вашим утренним будильником. Не мягкий звонок, а тупая, выкручивающаясуставы волна, заставляющая сдерживать стон, когда вы пытаетесь разжатьокоченевшие пальцы. Представьте себе скованность, которая на несколько часовпревращает вас в марионетку с тугими нитями, когда простейшие действия —повернуть кран, поднести чашку к губам — требуют нечеловеческих усилий. Такживут миллионы людей, знакомых с ревматоидным артритом — аутоиммуннымзаболеванием, при котором тело вдруг восстает против самого себя, уничтожаяхрящи и ткани собственных суставов. Это не просто «болезнь старости» — этосистемная ошибка, при которой иммунная система, вместо того чтобы защищать,начинает разрушать. И каждое утро для таких пациентов — это битва не только сболью, но и с ощущением предательства со стороны собственного тела.

История поиска лекарства от этогонедуга — это долгая, запутанная сага, полная слепых аллей, разочарований иредких, сияющих проблесков надежды. И один из самых ярких, но странным образомзабытых проблесков случился в 1970–80-х годах, когда в медицинских журналахначали появляться статьи с почти фантастическими заголовками. Они рассказывалио простом, дешевом и невероятно эффективном средстве — обычном цинке. В товремя, когда медицина искала все более мощные способы подавить иммунитет,кто-то вдруг заметил, что его можно не подавлять, а направить.

В те годы медицина против артрита былаполем боя с тяжелой артиллерией. Врачи прописывали аспирин в лошадиных дозах,разъедавший слизистую желудка, мощные противовоспалительные препараты с букетомпобочных эффектов и лекарства, изначально созданные для лечения рака, вродеметотрексата. Лечение напоминало игру в русскую рулетку: можно было подавитьсимптомы, но при этом нанести удар по печени, почкам и иммунитету. Пациентычасто оказывались между Сциллой болезни и Харибдой терапии — либо мучительноеразрушение суставов, либо медленное отравление организмом.

И на этом фоне исследования цинкапрозвучали как глоток свежего воздуха. В ходе клинических испытаний, тогда ещене таких строгих и бюрократизированных, как сегодня, группам пациентов сревматоидным артритом начали давать высокие дозы сульфата цинка. Результатызаставляли поверить в чудо. Пациенты, годами не знавшие покоя, сообщали означительном уменьшении боли и отеков. Утренняя скованность отступала, суставыстановились более подвижными. Некоторые могли впервые за долгие годысамостоятельно застегнуть пуговицы или повернуть ключ в замке. Цинк, этабанальная добавка, работал. И работал не хуже, а порой и лучше, чем некоторыетрадиционные лекарства. Особенно впечатляющими были результаты у пациентов сранней стадией заболевания — там, где процесс еще не зашел слишком далеко, цинкмог буквально остановить прогрессию.

Как же это работало? Ученые сталиразгадывать эту головоломку. Цинк, как выяснилось, был не просто «витаминкой».Это был мощный регулятор иммунной системы. Ревматоидный артрит — это бунт,хаос, когда защитные силы организма, лимфоциты, начинают атаковать собственныеклетки. Цинк же выступал в роли мудрого полководца, восстанавливающего порядок.Он не уничтожал иммунную систему, как это делают цитостатики, — он возвращал ейсамоконтроль. Он подавлял активность макрофагов — клеток-«пожирателей», которыев состоянии атаки выделяли провоспалительные вещества, вызывающие боль иразрушение. Он влиял на выработку цитокинов — крошечных сигнальных молекул,которые в случае артрита кричали «тревога!» без всякой причины, раздувая пожарвоспаления. Цинк заставлял их умолкнуть. Более того, он был ключевым кофакторомдля супероксиддисмутазы — мощнейшего антиоксидантного фермента, которыйобезвреживал свободные радикалы, буквально разъедавшие ткани больных суставов.Проще говоря, цинк не просто глушил симптомы. Он бил в самую сердцевинупатологического процесса, успокаивая разбушевавшийся иммунитет и защищаясуставы на молекулярном уровне. Он не маскировал проблему — он восстанавливалбаланс.

Возникает вопрос, который витает ввоздухе и по сей день: если это было так эффективно, просто и дешево, почему жесейчас, заходя в кабинет ревматолога, вы с гораздо большей вероятностьюполучите рецепт на биологический препарат стоимостью в несколько тысячдолларов, а не рекомендацию пропить курс цинка? Ответ на этот вопрос — это незаговор, а сложный коктейль из обстоятельств, недостатков самого метода ибезжалостной логики фармацевтического бизнеса.

Во-первых, у цинка был свой «скелет вшкафу». Высокие дозы сульфата цинка, которые использовались в исследованиях, умногих пациентов вызывали тошноту, металлический привкус во рту ижелудочно-кишечные расстройства. Это был значительный барьер для долгосрочногоприменения. Хотя сегодня мы знаем, что существуют и другие, более биодоступныеи лучше переносимые формы цинка (пиколинат, ацетат, бисглицинат), в те годыисследования в основном фокусировались на самом дешевом сульфате, потому чтоименно он был доступен в больших количествах и легко стандартизировался. Этатехническая деталь стала роковой: плохая переносимость подмочила репутациювсего подхода, хотя проблема была не в самом цинке, а в его форме.

Во-вторых, и это, пожалуй, главное, намедицинскую сцену выходили новые, революционные игроки — биопрепараты. Это былине простые химические соединения, а высокотехнологичные произведения инженерноймысли, созданные с помощью генной инженерии для точечной блокады конкретныхмолекул воспаления, таких как ФНО-альфа (фактор некроза опухоли). Ихэффективность была ошеломляющей, а специфичность — беспрецедентной. На их фонецинк, с его широким, «грубым» воздействием на всю иммунную систему в целом,начал казаться ученым и врачам устаревшим, неточным и примитивным инструментом.Медицина, стремясь к молекулярной точности, отвернулась от системных, целостныхподходов, даже если они работали. Цинк не «целился» в одну мишень — онвосстанавливал весь контур регуляции, а это не вписывалось в парадигму «одинпрепарат — одна мишень».