Самый лучший комсомолец. Том 6

Все, кроме силовиков немножко рассмеялись.

– Я смотрю «Летающий цирк Монти Пайтон», – признался я.

– Воруете шутки, мистер Ткачев? – изобразил возмущение посол.

– Только эту, – виновато улыбнулся я.

– У вас показывают это шоу? – удивился Леннон.

– Мне присылают из Англии, – покачал я головой.

– И мы со своей стороны немного этому помогаем, – похвастался мистер Уилсон.

– Здорово, когда все вокруг хорошие, – нейтрально заметил я.

– Мир, чувак! – показал мне два пальца Леннон.

– Мир! – охотно отзеркалил я жест. – У нас тоже так делают, – поделился субкультурной особенностью.

– У вас есть хиппи? – заинтересовался он.

– В какой‑то степени, – кивнул я. – Вместо коммун они живут в общежитиях, но стремление к миру во всем мире у нас общее. В Хрущевске есть немного, хорошие ребята, в колледже учатся.

Потому что «не ПТУ, а колледж»! Будущие радиотехники.

– Познакомишь? – попросил Джон.

– Конечно! – пообещал я.

– Если они не сотрудники КГБ, – вредным тоном заметил посол.

– Из КГБ здесь я! – важно поведал я Самую Главную Тайну и ехидно заржал.

– У вас тоже очень хорошее чувство юмора, мистер Ткачев, – не подкачал мистер Уилсон.

– Спасибо! – поблагодарил я, и мы вышли на крылечко терминала.

Впереди – полупустая, ярко освещенная фонарями парковка с пускающими дымы из выхлопных труб такси, в которые активно забирается народ. Еще часть прибывших пассажиров грузится в пару автобусов.

– Нам – туда! – указал Виктор Афанасьевич на красненький РАФ‑977.

Похрустывая снежком – Леннон неуютно ежился, Вилка отзеркаливала ловящую снежинки ртом Йоко – мы двинулись к транспорту.

– Вы с нами до самого конца, мистер Уилсон? – спросил я.

– Я уже надоел вам, мистер Ткачев? – расстроился он.

– Очень, – подтвердил я. – Но я могу потерпеть еще немного.

Джон гоготнул:

– Мистер Уилсон, я совершенно уверен, что нам с Йоко и мистеру Бишопу, – кивнул на охранника. – Ничего не угрожает. Неужели ваше присутствие настолько необходимо?

– К сожалению, я вынужден подчиняться приказам Форин Офис, – стоически вынес удар посол. – Которые Советская сторона сочла приемлемыми, – добавил для меня.

– Попытаться стоило, – нагло улыбнулся я. – Хорошо, что мы выделили вам квартиру с видом на порт – это будет напоминать вам о родном Лондоне.

Дядя Витя открыл для всех дверь, мы пропустили гостей вперед и забрались в микроавтобус сами.

– В Лондоне есть немало мест помимо порта, – с улыбкой заметил посол. – Может однажды вы приедете к нам и убедитесь в этом сами, мистер Ткачев?

– Может, – не стал зарекаться я.

Глава 4

– Весь путь через Хабаровск я продолжал обмениваться шуточками с продолжающим мешать вербовке важных интуристов мистером Уилсоном, а чета Леннонов – Джон даже очки снял – глазела на город за окном под рассказ Вилки об истории.

– …здание слева от нас в апреле 1920 года было полностью разрушено во время боев с японскими интервентами.

– Это так грустно, – покаялась за империалистическое наследие Йоко. – Нашим странам давно следовало подписать мирный договор, и я очень рада, что это наконец‑то произошло.

– Я с вами согласен, – улыбнулся я. – Как и весь Советский народ. Но японскую интервенцию понять можно. А на Западе, например, резвились интервенты союзников по Антанте.

– Мы пытались защитить территории нашего старого, заслуживающего доверия и уважения союзника от немцев, – не смутился мистер Уилсон.

– И так везде, – улыбнулся я Леннонам. – Никто никогда ничего плохого против моей страны не имеет, но почему‑то моим соотечественникам приходится помирать от благих начинаний соседей в промышленных масштабах.

– У вас несколько ангажированный взгляд на историю, мистер Ткачев, – снисходительно улыбнулся мне посол. – Мы – первые из по‑настоящему европейских держав, кто пришел к вам с добрыми, торговыми намерениями. Еще в позднее средневековье! – попытался дать аборигену ощутить собственную значимость.

– Пеньку закупали, – кивнул я. – Мёд, воск, меха. Целый Английский торговый двор в Москве был. Так‑то неплохо, торговлю я, хоть и коммунист, но люблю – она помогает человечеству прогрессировать – и если бы моему народу не приходилось время от времени по вашей указке воевать с кем укажут, придраться было бы не к чему. У нас такой царь бы, Павел Первый, – поделился с интуристами кусочком истории. – Очень хорошо к Наполеону относился, хотел союзнические отношения с ним выстраивать. Тогдашним коллегам мистера Уилсона и их начальству это не понравилось, поэтому быстренько организовали нам государственный переворот для смены царя на более удобного. Итог – чудовищно тяжелая война в Наполеоном в 1812 году.

– Ни один подданый Британской короны не принимал участия в убийствах ваших монархов, – пожал плечами посол.

– Не политизируем, – улыбнулся я Леннону. – Наш мир очень далек от гуманизма и совершенства, а раньше был совсем полный ад.

– Кто старое помянет – тому глаз долой, как у вас говорят, – поддакнул мистер Уилсон. – К тому же у мистера Леннона может сложиться мнение, будто вы ненавидите англичан.

– Да я даже персонально вас ненавидеть не могу, мистер Уилсон, – всплеснул я руками. – А вы – целый посол к нам, и очевидно в некоторой степени курируете шпионскую деятельность МИ‑6 на наших землях. Но здесь ведь ничего личного нет, работа такая. Чего говорить о других англичанах, которые никоим образом моей стране не вредили и не вредят говорить?

– На сколько мне известно, никакой шпионской деятельностью МИ‑6 на территории СССР не занимается, – на всякий случай соврал мистер Уилсон.

– Очень мило, – гоготнул я.

– Сергей раскусил вас, мистер Уилсон, – гоготнул Леннон.

– Ваше недоверие к правительству родной стороны удручает, мистер Леннон, – вздохнул посол. – В то время как ваш новый знакомый – напротив, демонстративно своему правительству лоялен. Впрочем, – с нотками издевки улыбнулся мне. – Странно было бы ожидать иного поведения от внука Генерального секретаря, к тому же – в стране, где вся информация проходит обязательную цензуру, а певцам приказано иметь в репертуаре определенный процент воспевающих коммунизм песен.

Леннон пожевал губами.

– Вы так говорите, будто это что‑то плохое, – фыркнул я. – Мне выпало счастье родиться и вырасти в самой справедливой стране планеты, и я испытываю по этому поводу ежедневную радость.

– Уверен, жертвы репрессий с вами бы не согласились, – заметил мистер Уилсон.

– «Репрессии» – к сожалению, мировая практика, – пожал я плечами. – Их жертв мне жалко, но люди несовершенны и иногда совершают очень грустные ошибки. Но «ошибки» – это у нас, а у вас совершенно рациональные, и оттого бесчеловечные решения. Огораживание, например – не жалко толпы подохших от голода подданных Британской короны?

– Голод в Бенгалии, – добавил Леннон.

– Последствия накрывшего те края в 42‑м году циклона, – парировал посол. – Мистер Леннон, неужели мы должны были отбирать еду у ваших родителей, чтобы накормить голодных бенгальцев?

– Уверен, дельцы из Сити смогли бы решить проблему так, чтобы голодать не пришлось никому, – отмахнулся он. – Но они – гребаные фашисты.

– Кажется, против меня выстраивается коалиция! – отшутился мистер Уилсон.

– Самое время подкупать местных варваров, которые смеют противиться воле белого человека, – с улыбкой посоветовал я. – Но колонии я понять могу – вы же островитяне, земли мало, ресурсов мало, а жить хорошо хочется.

– Англия никогда не стремилась колонизировать земли Российской Империи, – усилил мистер Уилсон. – И пыталась нести в колонии христианскую мораль и просвещение. Нетрудно заметить, что «освободившиеся от колониального гнета», – показал пальцами кавычки. – Страны добились не слишком‑то выдающихся успехов.

– Если ограничивать «просвещение» узкой прослойкой потребных для обслуживания администрации аборигенов, а «христианскую мораль» низводить до чисто ритуальной составляющей: прочитай молитву, голодный негритенок, и тогда добрый белый миссионер выдаст тебе кусок хлеба, очевидно ничего хорошего после обрушения колониальной системы не будет, – фыркнул я. – Нужна долгая, системная работа типа той, которой занимается СССР – в первую очередь в дружественных нам странах третьего мира мы строим школы, ПТУ, заводы и обеспечиваем относительную экономическую устойчивость, благодаря которой и возможно применение по назначению нами построенное.

– Ваш способ колонизации – лучше? – иронично поднял бровь посол.

– Наш способ нести цивилизацию в дальние уголки планеты, – поправил я. – «Колонизация» – это когда из захваченных территорий извлекается прибыль. А мы на Африку только тратим.

– А на Соцблок? – ухмыльнулся он.

– Настолько же суверенны, насколько условная Франция, – отмахнулся я. – Извините, мне экономические бумажки не показывают – я же не госслужащий и вообще несовершеннолетний.

– Тем не менее мистер Ткачев в СССР находится в, так сказать, особенном положении, – просветил гостей мистер Уилсон. – Фактически, исполняет функции наследного принца и обладает соответствующими полномочиями. Имеет глубокие связи с КГБ.

Гоготнув, я процитировал Людовика XIV:

– Государство – это я! Пожаловать вам баронство, мистер Уилсон?

Соратники и гости заржали.

– Сомневаюсь, что в наши времена это юридически возможно, – ухмыльнулся посол.

– Важны нюансы, – важно заметил я. – У дедушки хорошее чувство юмора, поэтому они с коллегами могут ввести титул потешного барона.

Хохот усилился.

– На самом деле ерунда, – посерьезнел я. – Какой еще «наследный принц»? У нас – не монархия, а социалистическое государство с исправно работающей правовой системой, в рамках которой несовершеннолетний пацан «полномочий» не имеет совершенно. Просто я начал писать книги и песни, и в какой‑то момент на меня свалилась мировая известность. Нужно быть идиотом, чтобы этим не пользоваться, поэтому я езжу по миру и объясняю увлеченным странными идеями гражданам как он работает. Политические убеждения – штука удивительная, и я порой на полном серьезе считаю любителей капитализма шизофрениками. Они же не видят очевидных вещей, – развел руками. – Могу понять, когда кто‑то вылизывает задницу собственным угнетателям за деньги – капитализм же как раз об их добыче любой ценой. Но когда среднестатистический нищий пролетарий считает себя способным в любую секунду стать миллионером, это же психологическое расстройство.

– Мистер Леннон – живое доказательство того, что так оно и есть, – пожал плечами мистер Уилсон.

– Черта с два! – фыркнул Джон. – Из колледжа вылетели многие, но добиться чего‑то получилось только у меня, а они вынуждены вкалывать за гроши!

– Почему бы не помочь им, мистер Леннон? – со скучным видом предложил посол. – Как по‑вашему это работает? Ее Величество должна лично устраивать жизнь каждого подданного? Вы – очень богаты, мистер Леннон, так почему бы не открыть бизнес, взяв на работу бывших соучеников? Может вы этого не делаете потому, что они – жалкие, ни на что не способные лентяи и алкоголики?

– Что ты понимаешь, хренов аристократ? – сложил руки на груди Джон. – Ты родился с золотой ложкой в заднице, прошел по жизни по выстланной папенькой ковровой дорожке, и смеешь судить тех, кому повезло меньше?

– По пути будет лес, в него иногда забредают амурские тигры, – разрядил я обстановку. – Можем привязать мистера Уилсона к дереву, а потом скажем, что он, например, пошел пописать, но попался тигру.

– Отличная идея! – рассмеялась Йоко. – В этих снегах правда водятся тигры?

– Самые настоящие, – подтвердил я. – Парадокс – оранжево‑черная раскраска должна делать его заметным на фоне снегов, но ничего подобного – в трех четвертях столкновений с тигром человек замечает его только когда стало слишком поздно.

– Мы видели тигров в Индии, – похвастался Джон.

– Если его не разглядеть в тайге, насколько же он страшен в джунглях? – поежилась Йоко.

– Мой отец охотился на медведей с рогатиной, – решив, что настало отличное время проявить себя, похвастался Юрий Андреевич.

– Каждый раз слушая такие истории, я поражаюсь отваге русских людей, – благостно покачал головой посол.

– Не верите? – расстроился наш мэр.

– Почему же? – «удивился» мистер Уилсон. – В схватке человека и зверя как правило побеждает человек.

– Мистер Уилсон, я не для того летел через половину планеты, чтобы слушать ваши остроты, – неприязненно заявил Джон. – Не могли бы вы помолчать хоть пару минут?

– Мистер Ткачев – весь ваш, мистер Леннон, – гостеприимно указал на меня посол и демонстративно отвернулся к окошку, за которым проносился лес и редкие, освещающие «удачно» почищенное совсем недавно шоссе, фонари.

– Спасибо, – поблагодарил я Леннона.

– «Давайте не будем политизировать визит», – передразнил посла он.

– Попрошу воздержаться от оскорблений, – не оборачиваясь, попросил мистер Уилсон. – И я уже молчу довольно долго – почему меня не оставят в покое?

Невольно гоготнув, похвалил:

– Блистательная хуцпа, мистер Уилсон!

– Что такое «хуцпа»? – не поняла Йоко.

– Человеческое качество, подразумевающее наличие наглости и дерзости на совершение любых поступков вне их морального контекста, – ответил я. – Проще говоря – чудовищная наглость, которая заставляет окружающих недоумевать – нежели так было можно?

– Очень метко! – заржал Леннон.

– Я не еврей, но приму ваши слова как комплимент, мистер Ткачев, – обернувшись, наградил меня доброй улыбкой посол и отвернулся обратно к окну.

– Так что за город, в который мы едем? – перевел тему Джон.

– «Хрущевск» – сложное для носителя другого языка слово, я понимаю, – улыбнулся я. – Небольшой научно‑промышленный городок, где я построил для себя экосистему.

– «Экосистему»? – улыбнулась Йоко.

– Все, что нужно, чтобы заниматься чем хочу. Завтра сходим на экскурсию, – пообещал я. – Впечатления будут похуже, чем от Хабаровска, но с момента основания Хрущевска еще и года не прошло, поэтому сейчас он напоминает одну огромную стройку. Но хорошие рестораны и теплый кров у нас найдутся. Почти приехали, кстати, – указал на лобовое стекло, где показалась установленная на обочине, здоровенная каменная подсвеченная прожекторами статуя в виде указывающего лапой дальше по шоссе угловатого тигра, держащего в зубах табличку с надписью: «До Хрущевска 1 км».

– Забавная статуя, – прокомментировал Леннон.

– Необычно, – вежливо покритиковала Йоко.

А вот детям «тигра» нравится!

– Поставите нам что‑нибудь в городском парке, миссис Леннон? – предложил я.

– Скульптура – не совсем моё, – не менее вежливо слилась она.

Ленивые хиппи.

Лес расступился, и на горизонте появились греющую душу светящимися окнами силуэты домов. Табличка, которую держит в лапах статуя Советского Винни‑Пуха гласила: «Добро пожаловать в Хрущевск».

– Спасибо, русский медведь, – поблагодарил Джон. – В городе тоже будут статуи животных?

– Полно! – покивал я. – В каждом дворе, сквере и парках. В городе много молодежи, поэтому много свадеб и беременностей. Детям гораздо веселее расти в окружении веселых вещей. Это я по себе сужу, – с улыбкой развел руками. – В СССР – огромное количество учебных заведений, где обучают художников, скульпторов и прочих творческих людей. Почти все статуи – чья‑то курсовая или дипломная работа.

– Я предпочитаю авангардное искусство, – признался Леннон. – Но некоторые работы ваших соцреалистов мне нравятся.

– Бледная тень искусства времен Российской Империи, – не выдержал собственного молчания мистер Уилсон. – Тогда ваши художники и композиторы гремели по всей Европе.

– Наши музыканты продолжают греметь, – пожал плечами я. – Художники тоже не жалуются – соцблок и ему сочувствующие это примерно половина планеты, и как минимум на ней наше искусство вполне конкурентоспособно. Скоро мистер и миссис Леннон выбьют нас из чартов, – улыбнулся интуристам. – Но потом положение дел восстановится, и я снова буду конкурировать сам с собой.

– Сколько миллионов пластинок? – спросил Леннон.

– До нового года будет половина миллиарда, – ответил я. – Это с синглами и все музыканты сразу. На СССР приходится сто двадцать миллионов. С «Битлз» один на один никто потягаться не может.

– «Битломания» началась семь лет назад, – покачал он головой. – Скажи – как у тебя так получается?

– Просто делаешь музыку для респектабельных пожилых людей и бодрое диско для респектабельных людей помоложе, – хохотнул я. – Извини, я шучу – на самом деле я могу ответить только то же самое, что и всем: я не знаю. А как это делаете вы, мистер Леннон?

– Можно просто «Джон», – разрешил он и развел руками. – Я тоже не знаю. Но я много лет играл в барах и на задних дворах, прежде чем на меня обратили внимание.

– Мне проще, – признал я. – Я – уникальный ребенок, поэтому родная страна обеспечила мне возможность реализовывать потенциал на сто процентов.

Мы въехали в город, и на лицах гостей мелькнуло легкое разочарование – в проемах домов виднелись темные пустыри и заборы строек, по улицам колесила техника – ночью работа не останавливается – и только снегопад спасал взор от не очень симпатичной, оседающей на снегу пыли. Ничего не поделаешь, но с завершением строек она пропадет.

– Китайская кухня? – обратила Йоко внимание на продублированную иероглифами вывеску кооперативного (моего) кафе.

– Советский гражданин заслуживает возможности хорошо и разнообразно питаться, – гордо кивнул я. – Еще у нас есть корейский, вьетнамский, индийский и японский рестораны. Это Азия, а из европейского – немецкая пивная, пиццерия, два ресторана с общеевропейской кухней с вином и стейками, два – с русской народной кухней, еще один – с кухней народов Кавказа.

– В какой пойдем мы? – спросила Йоко.

– Для начала – в общеевропейский, – ответил я, и машина остановилась у сияющего витринами и украшенной неоновыми трубками вывеской «Пира Потёмкина».

Вдоль аккуратно очищенной от снега, ведущей к крыльцу дорожки выстроились одетые в шубы поверх этнических платьев, укутанные в шали бабушки из фольклорного клуба. С караваем и музыкантами!

– Идемте, пора встречать вас по‑настоящему, дорогие гости! – открыв дверь, я первым вывалился на мороз.

– К нам приехал, к нам приехал Жора Леннон дорогой! – лихо затянули бабушки.

Пока все идет неплохо.

Глава 5

– Мы живем в мире симулякров, – намазывая масло на хлеб, важно вещал я за завтраком во втором «общеевропейском» ресторане – «Нож и Вилка», Виталина щелбан отвесила, когда увидела. – Это французский философ Жан Бодрийяр определению вторую жизнь придал, так‑то оно еще Платоновское. Означает деградацию двойного искажения – вещи относительно ее истинного бытия. Извините, упрощу, но не потому, что считаю вас неспособными понять, а чтобы конкретизировать – внутренняя сущность вещей подменяется системой привычных ритуалов. Применительно к американскому обществу, например, симулякр можно описать как неплохой «белый» район, где все друг другу улыбаются. Это – не плохо, это так работает общество. Если кто‑то в районе начинает вести себя непривычно – например, начинает ходить в хаератнике и пончо…

Леннон и Йоко хохотнули, мистер Уилсон усмехнулся, Вилка эти телеги слышала не раз, поэтому продолжила хрупать салатиком из огурцов с капустой.

– …Он как бы выпадает из симулякра, – продолжил я. – То есть – ведет себя не как все. А если «не как все» – значит сумасшедший. Сумасшедший – значит опасный, и вот против бедолаги ополчается весь район. И это не лишено логики – я бы тоже не хотел жить рядом с сумасшедшими.

– А у вас какой симулякр, мистер Ткачев? – спросил неугомонный посол. – Что кланово‑олигархическая верхушка способна построить коммунизм?

– Если я не ошибаюсь, за такие заявления посла следует высылать с соответствующим оплевыванием в газетах, по телевизору и с трибуны ООН, – хохотнул я. – Но я вам отвечу – не скажу за всех членов Политбюро, потому что не имею чести быть близко знакомым, но расскажу о дедушке: у него квартира в Москве, в ней три комнаты – он один живет, но иногда в гости приходят другие дети и внуки. Еще у него две дачи, при виде которых ваша аристократия среднего уровня презрительно бы усмехнулась. Еще есть лимузин отечественного производства и квартира в Кремле, рядом с кабинетом. Все это – государственное, и после ухода дедушки с поста Генерального секретаря перейдет следующему главе государства. Деду останется квартира в Москве. Еще есть Екатерина Алексеевна Фурцева, ответственная за идеологию СССР. Здесь врать не буду – живет получше: квартира в Москве, дача в Подмосковье, дача в совхозе Потемкинская деревня. Во второй живет ее дочь с мужем. Скоро у них родится ребенок. Скажите, мистер Уилсон, такой уровень материального благосостояния можно считать «олигархией», учитывая, что любой способный работать – а таких подавляющее большинство – Советский гражданин может заработать на то же самое, поработав три года на Севере или десять – в более пригодных для жизни местах страны?

– Серьезно? – удивился Леннон. – У вас настолько хорошие зарплаты?

– Как говорил мистер Ткачев, все дело в нюансах, – влез посол. – Даже имея на руках достаточную сумму денег, не всегда можно купить квартиру, загородный дом или машину.

– Так, – подтвердил я. – Потому что 90 % строящегося жилья распределяется бесплатно. Но процесс идет, у нас вся страна нынче – одна большая стройка жилищного фонда. Но кооперативное – как бы частное, – пояснил для Леннонов. – Жилье в течение пяти лет нынче может получить каждый. Это – почти частная собственность, потому что кооперативную квартиру отобрать у гражданина невозможно, и он спокойно передаст ее детям. Извини, Джон, мистера Уилсона слишком много в моей жизни, и игнорировать его не получается. Давай вернемся к зарплатам. Смотри… – вооружился салфеткой и достал из кармана карандаш. – Два года назад моя мама работала швеей на текстильной фабрике, получая сто пятнадцать рублей.

– Примерно сто семьдесят фунтов стерлингов? – предположил Леннон. – Это чертовски хорошие деньги для швеи! Да у нас шахтеры получают по сто двадцать фунтов в месяц!

– Наши шахтеры получают минимум пятьсот рублей, – заметил я. – При работе в сложных и вредных условиях – около тысячи. Еще на пенсию выходят в два раза быстрее.

– Просто охренеть! – восхитился Джон. – Если бы у нас платили так же, я бы сменил гитару на кирку!

– Я же объяснял вам, мистер Леннон, – снова влез посол. – Обмен ста фунтов стерлингов на семьдесят шесть рублей не является показателем объективной стоимости Советской валюты.

– Не является, – подтвердил я. – По факту покупательная способность рубля выше, чем у фунта, потому что у нас нет инфляции, а цены на товары контролирует государство. И нет, мистер Уилсон, ваш очевидный контраргумент о кооперативных ценах и дефиците не легитимен – за эти два года зарплата швеи достигла ста восьмидесяти рублей. Кооперативные цены от государственных отличаются в среднем на рубль‑два, потому что рыночная конкуренция. Следовательно, тогда, когда мы с мамой жили на сто пятнадцать рублей в месяц, мы жили хуже, чем могли бы сейчас. И это при том, что жили мы, обратите внимание, неплохо – у нас почти символические коммунальные платежи. Мама, например, платила три с копейками рубля в месяц – это включая абонентскую плату за телефон.

– Мистер Уилсон, почему нам все время повторяют, что СССР – нищий? – задал неудобный вопрос послу Джон. – Нищий относительно кого? Относительно ваших друзей по Оксфорду? Или вы будете утверждать, что Сергей врет нам?

– Не буду, – признал посол. – Должен признать – за последние два года СССР очень сильно изменился. Я бы даже сказал – радикально.

– Не настолько радикально, чтобы считать нас нищими можно было и раньше! – фыркнул я. – У нас двести миллионов населения, и никто из них не голодает. Да, мы живем не в двухэтажных таунхаусах, но здесь – одна шестая часть суши и жутко холодно. Жить в централизованно отапливаемых квартирах для нас – самое рациональное решение, особенно если учитывать, что за отопление народ ни черта не платит! Джон, можно попросить тебя сделать мистеру Уилсону напоминание «не политизировать»? Боюсь, меня он не слушается.