Самый лучший пионер

– Извините, – покачал головой.

– Да не извиняйся, ты же болеешь, – великодушно простил он. – Я ваш участковый, Валерий Эдмундович.

– Присаживайтесь, – предложила мама.

– Спасибо, – поблагодарил милиционер, снял фуражку, пригладил русые короткие волосы, пошевелил усами и достал из портфеля пару бумаг. Положив на стол, пододвинул маме и улыбнулся: – А если сын болеет, значит, нужно лечить! Вот вам путевки в Кисловодск, на целебные воды.

– Это с чего такая щедрость? – неприязненно поджала губы мама.

– Ну зачем вам эти суды, Наталья Николаевна? – грустно покачал головой оказавшийся засланцем жирного горисполкомовца участковый. – Вы же знаете, у Елистрата Венедиктовича тяжелая работа…

– Жопу на партсобраниях протирать? – предположила мама.

– Зачем вы так, Наталья Николаевна? – расстроился мусор (потому что «милиционер» – это почетно и полностью несовместимо с тем, что он тут исполняет). – Я же как лучше хочу. Ну отберут права у него – все равно с шофером ездит. Да он сам за руль и не сядет никогда больше – перепугался сильно…

– Он перепугался? – прошипела мама разъяренной химерой.

Мент поежился, кашлянул в кулак, принял беспристрастный вид и, профессионально глядя сквозь родительницу, применил кнут:

– А вы как сына воспитываете, гражданка Ткачева? Безобразничает, попрошайничает, песенки сомнительные распевает. И это – на Старом Арбате, где интуристы ходят. Страну позоришь, Андропов! – это уже глядя сквозь меня. – Еще и фамилией патрульных пугает!

– Ничего подобного, – покачал я головой. – Они сами документы попросили.

– В общем! – хлопнул мусор ладошкой по столу, заставив напуганную его монологом маму вздрогнуть. – Либо в Кисловодск, либо на учет за бродяжничество.

Пи*дец! Нормально стританул! Сам же себе говорил не высовываться и сам же без задней мысли высунулся. И это когда у нас тут кооператив сформировался – Фил‑то конца ссылки ждать не станет, найдет других.

– И это – такая у нас советская справедливость? – потекли из глаз родительницы слезы. – Ребенка сбили, и он же еще и виноват?

– А вы не смешивайте! – поднялся падший участковый на ноги, надел фуражку, проверил ребром ладони козырек. – Путевки я оставляю. Поступите так, как будет лучше для сына, Наталья Николаевна.

И он прошествовал мимо бледной, плачущей, зажимающей рот ладошкой мамы. Сижу, молчу, терплю – а что я сделаю? Уже подставился, и крыть «дядю Степу» х*ями так себе идея.

– Да за что же мне это все? – простонала мама Наташа и рухнула на кровать лицом в подушку, зарыдав в полный голос.

Первый раз под молотки системы попала, да? Да ей лет‑то меньше, чем мне было там. Что она вообще видела, кроме плюшевого, несмотря на все старательно насаждаемые китовьи колбасы, Советского Союза? Школа, залет, сын у бабушки, мама в училище, потом – на фабрике, потом комнату дали и перевели в фабричное ателье – от Измайловской прядильно‑ткацкой фабрики. Сын послушный, на работе порядок – нередко на доске почета висит моя родительница! А тут бах, чисто мафиозный заход.

Сходив закрыть за мусором дверь – никак от этой дурной привычки не избавлюсь, все ругаются, – вернулся в комнату и аккуратно погладил маму по спине:

– Угнетать крестьян – старая традиция наших бояр.

Мама фыркнула в подушку.

– Когда я приду к власти, они оба отправятся на Колыму.

– Диктатор мой! – заплаканным голосом похвалила меня мама, сгребла в охапку и уложила рядом с собой: – Полежи со мной!

– Почему бы и не полежать? – Обнял вкусно пахнущую чем‑то огуречным маму и улыбнулся грустной мокрой мордашке: – Давай знаешь что сделаем?

– Что? – шмыгнула она носом.

– Назло этим козлам хорошенько отдохнем на целебных водах!

Мама вытерла слезы наволочкой и улыбнулась в ответ:

– А давай!

* * *

В санаторий нам надлежит прибыть через три дня. Добираться будем самолетом, так что приперший вчера набитый заношенными и убитыми до полной неремонтопригодности джинсами пакет с логотипом «Кока‑колы» Фил – на пару минут всего с участковым разминулся, повезло, неловкая была бы встреча – не ушел разочарованным: за два оставшихся дня мама с Таней наделают целую кучу заплаток. Вызвавшись немного проводить фарцу, в подъезде выкатил просьбу на далекую перспективу:

– Мне бы «изделий № 2» буржуйских.

– А ты не мал еще? – гоготнул он.

– Я же пионер – должен быть всегда готов! – развел я руками.

– Е*ать ты юморист! – заржал Фил, залез в карман и выдал мне картонный квадратик.

– Немецкие? – без труда опознал я язык надписей.

– ФРГ! Со смазкой, не как совковые. Одна штука, – просветил фарцовщик. – Так что не примеряй! – сопроводил совет еще одним приступом смеха.

– Сколько стоит? – спросил я.

– Тридцатник, но я с твоих «патчей» нормально наварю, – радушно похлопал меня по плечу. – И мне интересно, когда ты придешь за следующим.

– Дай жвачку еще, – попросил я.

– Ну ты не наглей! – расстроился он.

– Мама же спросит, зачем я с тобой ходил, – пояснил я.

– Башковитый! – похвалил меня фарца, выдал целую неоткрытую упаковку Juicy Fruit и подмигнул: – Глядишь, поможет! Давай, бывай.

Пожали руки, и я вернулся домой. Показал родительнице жвачку, она весело фыркнула и сразу же засела за работу, отказавшись от моей не особо‑то и ценной помощи.

С утра, когда пришла Таня, выяснилось, что я – единственный незанятой человек, и париться по этому поводу не собираюсь! Вместо этого выдал Тане с мамой пластинку жвачки пополам, еще одну пластинку сунул в карман – угощу Катю, с которой мы сегодня идем на ВДНХ. Импортный презик, само собой, остается дома, надежно спрятанный за обивку дивана. Вчера, когда я вечером звонил пионерке, вернувшая душевный покой мама ехидно на меня прищурилась:

– Выбираешь?

– Просто дружу со всеми подряд, – покачал я головой. – Выбирать мне еще рано.

Из стенки выгреб мелочь – придется Вове хранить свою долю где‑то еще, пока меня не будет. Сам он привычно тусуется во дворе, в гордом одиночестве.

– Здорова! – Поручкались. – Я уезжаю до осени, поэтому придется тебе хранить их где‑то еще, – расстроил я рыжего, протянув ему завернутые в тряпицу четырнадцать с гаком рублей – он же за метро с Артемом из своих рассчитывался.

– И что мне с ними делать? – растерянно спросил он.

– А ты в Сокольниках закопай, – предложил я.

– Как пират? – полыхнул он глазами.

– Именно! – одобрил я. – Только карту не рисуй, никому не показывай и не говори, где закопал. И самое главное – следи, чтобы тебя никто не видел.

Володя кивнул – все понятно!

– И маскировка нужна, – добавил я, взял его за запястье и подтащил к газону: – Вот видишь, трава растет?

– Вижу, – пожал плечами Вова.

– А раз трава не тронута, значит, тут не копано, – объяснил я. – Ножик возьми, дерн срежь аккуратно и свой клад прикрой – будто там трава как росла, так и растет.

– Да понял я! – вырвал руку Вова, сунул мешочек в штаны и побежал к дому – за инвентарем.

Вот и хорошо, а мне пора!

Встречаемся с Катей мы у нашего метро. Ее еще нет – я пришел пораньше, – поэтому уселся на скамейку и принялся глазеть на окружающих. Вот она – цокает синими туфельками на маленьком каблучке по асфальту, на ней джинсы и оранжевая блузка. На шее – золотой кулончик на цепочке, кончики причесанных, свободно лежащих волос старательно подкручены. Нарядилась Катюшка! Это из‑за меня, что ли? Ой как приятно!

– Тебе очень идет! – сразу же заявил я, поднимаясь ей навстречу.

– Спасибо! – улыбнулась переставшая быть похожей на красивую пионерку (теперь просто красивая) девушка.

А я? А я одет как подавляющее большинство и ничуть из‑за этого не комплексую. Джинсы у нас нынче атрибут статуса, а значит, у нас тут советская «принцесса» из хорошей семьи.

– Мороженого хочешь? – спросил я.

Катя стесняться не стала:

– В кафе!

И смотрит на меня так испытующе.

– Пошли! – пожал плечами платежеспособный я, и мы пошли.

– А кто у тебя родители? – спросил я.

– Я думала, ты у своей мамы спросишь, – хихикнула она. – У меня папа – директор их фабрики.

Ни*уя себе!

– А мама – в архиве работает, – добавила она должность поскромнее и приняла жутко таинственный вид – давай, мол, спрашивай!

Я и спросил таинственным шепотом:

– В архивах КГБ?

– В архивах Министерства рыбного хозяйства СССР! – таким же шепотом ответила Катя.

Посмеялись.

– А братья‑сестры? – продолжил я изучать спутницу.

– Старший брат в МГИМО учится, – гордо поведала она.

Вполне элитненько!

– А ты кем хочешь стать?

– По партийной линии пойду, – заявила она. – Через комсомол. – Немного покраснев, призналась: – Я людям помогать хочу.

Какая хорошая девочка тут у нас!

– Это благая цель, – одобрил я.

– А ты писателем будешь? – спросила она в ответ.

– Если повезет. Но в партию тоже вступить хочу – чувствую в себе силы послужить на благо Родины.

Спутница посмотрела на меня с уважением.

Святые, беззаботные времена!

Продолжив трепаться о пустяках, доехали до целевой станции. Красота начиналась сразу по выходе из вагона и только усилилась, когда мы выбрались на поверхность. Натурально дух захватывает – я и не представлял, что в эти времена здесь вот так.

– Точно! Ты же здесь первый раз! – прокомментировала Катя мою восторженную мордаху, решительно кивнула и взяла за руку: – Тогда иди за мной – я знаю здесь все интересное.

– Прямо все? – спросил я, глазея на триумфальную арку главного входа.

– А что нам, овечек смотреть? – поморщилась она.

– А я бы посмотрел – они же потешные, – расстроило меня такое отношение.

– Животных нужно смотреть в зоопарке! – нашла она отмазку. – А мы пойдем сразу к реактору!

– К реактору?!

– К реактору! – радостно кивнула она. – Вот, видишь? «Павильон № 62, охрана природы».

Надо будет потом сюда с кем‑то другим прийти, посмотреть остальное – под рассказ Кати о прелестях мирного атома мы пропустили чудовищно много интересного.

Офигеть – сюда реально запихнули реактор! Вода в бассейне – охлаждает и защищает от радиации – светилась радиоактивным голубым светом. Интересно, если я сюда нырну, советская радиация дарует мне сверхспособности? Очень хороший экспонат, конечно. С другой стороны – вот так и расслабляет: сначала светящаяся водичка на ВДНХ, потом – эксперименты на работающей ЧАЭС. Ладно, второго уже никогда не случится, так что пофиг.

– Понравилось? – запросила обратную связь Катя по пути к кафе‑мороженому, куда придется стоять очередь – много здесь гуляющих.

– Эпично! – честно ответил я.

– Это от «эпос»? – уточнила она.

– Да.

– «Эпично»… – попробовала она обновку в лексиконе на вкус. – Я запомню, – решила впитать навсегда.

Три рубля в минус, но не жалко – мороженое и коктейли очуметь какие вкусные.

– Пошли в «Космос и машиностроение»? – предложила Катя.

– Пошли! – охотно согласился я.

В будущем вот этот скафандр Гагарина кто‑то впарит американскому богачу через аукцион «Сотбис», а саму ВДНХ 90‑е полностью испортят. А еще тут однажды проведут рейв под названием «Гагарин‑пати». ВДНХ потом отреставрируют, но статуи у фонтана «Дружба народов» золотыми уже не будут. А, нет, будут! И 90‑е совсем другими станут! Ух, держись, народ, веселые времена наступят совсем скоро! В исторической перспективе скоро, само собой.

Посмотрели и космос, и машиностроение – тоже прикольно! Вот, казалось бы, что сложнее: ракета или жвачка? Однако в ракеты СССР может, а в жвачку – нет. Парадокс! Надо будет поспрашивать важных партийных шишек, почему так, когда стану важным и им придется отвечать нормально, – просто интересно, как будут выкручиваться.

Сходили посмотрели на золотой колос. Красота! Семя сильно! Урожай богат!

– А ты знала, что ВДНХ – главное оккультное место Москвы? – тихонько спросил я так и таскающую меня за руку Катю – любит верховодить, похоже, – когда мы проходили мимо щита с планом выставки.

– Почему? – В глазках мелькнуло любопытство.

– Смотри, – подтащил ее к плану. – Вот тут – в центре – Солнце.

– Допустим, – кивнула она.

– А павильонов изначально архитектором Олтаржевским планировалось девять! – со значением посмотрел на девушку.

– Как планет! – ахнула она.

– Правильно, – обрадовался я. – А само расположение всего хоть и немного передвинули, но все еще… – провел рукой по плану, как надо.

– Это же крест! – прикрыла рот ладошками шокированная образцовая пионерка Катя.

– Тсс! – одернул я ее. – Это – совершенно секретно.

– А ты откуда знаешь? – подозрительно прищурилась она.

– Это – тоже секретно! – ловко отмазался я и потянул ее от щита, продолжая забалтывать: – Ты что думаешь, битва с силами мирового империализма происходит только на материальном плане бытия? Как бы не так! У них хватает злых колдунов и индейских шаманов, которые…

– Это поэтому ты такую книгу написал? – завороженно перебила Катя. – Это – послание?

– Да! – кивнул я. – Народ должен знать правду!

– А почему нам ничего по телевизору про это не говорят? – спросила она.

– А чтобы не волновались лишний раз, – беззаботно пожал я плечами. – Кому надо – тот знает, а кому не надо… – развел руками. – Все равно мы надежно защищены.

– ВДНХ? – уточнила Катя и ковырнула туфелькой асфальт с таким вниманием, будто надеялась откопать минимум лепрекона.

– ВДНХ! – веско кивнул я. – От ГДР и до Урала его хватает.

– А дальше?

– А дальше – особо секретный отдел КГБ из шаманов малых народов Севера. Ух могущественные – даже тибетские монахи против них жалкие деревенские ведуньи!

– И все‑таки, откуда ты все это знаешь? – почуяла она неладное. – Ты же другой Андропов, не тот?

– Не тот, – подтвердил я. – А я и не знаю, я – шучу!

Катя похлопала глазками, залилась краской, припечатала меня:

– Дурак!

И, вырвав свою руку, сжала ладошки в кулачки и быстро пошла к выходу.

Догоняем!

– Неуд тебе за противодействие мракобесию, Солнцева! – строго заявил я ей в затылок, пристроившись за спиной.

– Отстань! – дернула она плечиком.

– Ты же хотела политинформацию – вот тебе полезный урок того, как антинаучный бред проникает в мозг! Прививка, если угодно!

– Я все равно не поверила! – фыркнула она, гордо вскинув подбородок.

Сравнявшись с девушкой, достал секретное оружие:

– Будешь жвачку?

– С чем? – не стала она сразу принимать угощение.

– Не знаю, не пробовал еще, – признался я. – Juicy Fruit.

– Такая жвачка мне нравится! – одобрила Катя (она бы любую одобрила, но это – часть игры).

Аккуратно поделил пополам, и мир в нашей маленькой компании был восстановлен.

– Мне в санаторий уехать надо, – признался я. – До двадцать девятого августа.

– Мероприятие у нас тридцатого, – успокоила меня пионерка.

– Хорошо, а то не хотел подводить товарищей, – облегченно вздохнул я.

– Это правильно, товарищей подводить нельзя! – одобрила она.

Домой вернулся только вечером – по выставке бродили много и даже перекусили чебуреками – Катя захотела именно их.

Таня уже ушла, а мама гордо продемонстрировала мне итоги сегодняшнего дня – целых сорок три патча. Чудовищные триста восемьдесят семь рублей! А ведь сырье еще осталось!

– Я округлю, – поведала мне мама. – Триста нам и восемьдесят семь – Тоне отдам, за обувью как раз сходим. Ну и завтра сколько сделаем еще, – пообещала добавить еще.

– Это хорошо, – кивнул я.

– Лишь бы Фил заплатил, как договорились, – вздохнула мама и с улыбкой спросила: – Как погуляли?

– Весело! – признался я. – Реактор смотрели.

– Со мной ты тоже его смотрел, – грустно улыбнулась мама.

– И еще посмотрим – офигенно же, – пообещал я.

– Катя наряжалась? – любопытно прищурилась родительница.

– Наряжалась, – подтвердил я.

– Это хорошо, – довольно кивнула мама.

– Мне двенадцать лет, мам, – мягко остановил я ее сладкие фантазии, где сыночек женится на дочке директора родной фабрики. – Можно мне про такое пока не думать? Давай вернемся к этому всему, хотя бы когда я буду в старших классах.

– А чего такого я спросила‑то? – засуетилась мама, которой стало неловко. – Голодный небось? Пойдем, сварю тебе пельменей – доедать надо, а то за месяц невкусные станут.

Глава 7

Всю первую половину дня дамы перерабатывали сырье в конечный уникальный продукт, и в обед за ним пришел Фил.

– Красота! – оценил он. – Сколько тут?

– Шестьдесят две! – похвасталась мама.

– Извините, теть Наташ, я пересчитаю? – усевшись на стул, фарцовщик начал пересчитывать заплатки.

– Порядок должен быть! – не расстроилась родительница.

Сидящая рядом со мной на диване Таня взволнованно поерзала – а ну как обманут?

– Все правильно! – одобрил фарцовщик и отсчитал маме пятьсот шестьдесят рублей. Приняв от нее два рубля сдачи, вручил покрасневшей от такого поворота Тане пластинку жвачки, меня потрепал по волосам и откланялся, пообещав, если будет потребность, заказать еще, но не факт, что «тема» дотерпит до осени, – народ же не слепой и простоту «патчей» неминуемо разглядит, обрушив рынок к чертовой бабушке.

– У тебя мама дома сейчас? – спросила мама у Тани.

– Дома! – кивнула та.

Суббота же.

– Позвони ей, пусть одевается и идет к нам – пойдем наши получки тратить! – подмигнула ей мама и выдала девочке сто шестьдесят рублей – доокруглила, так сказать.

– Я же меньше сделала! – пискнула честная Таня.

– Это премия тебе, за старания! – поведала мама, и соседка побежала звонить из коридора.

– Не хотелось бы такую монополию терять, – вздохнула родительница и улыбнулась мне: – Но ничего, всех денег все равно не заработаешь, верно?

– Верно! – согласился я и, сложив ладони рупором, громко прошептал: – Джинсовая юбка!

– Джинсовая… – мама подвисла, блеснула глазками. – Ну, Сережка! – с улыбкой погрозила мне пальцем.

– А кооперативная квартира сколько стоит? – спросил я.

– Нам нельзя, у нас, видишь ли, жилплощадь большая! – саркастично усмехнулась она, обведя комнату руками. – Аж два лишних квадратных метра!

– Богато живем! – хохотнул я.

– Получше многих! – гордо вскинула она подбородок.

– Это правда, – согласился я. – Ты у меня – огромная молодец!

– Я такая! – радостно подтвердила мама и добавила: – Нам – только обмен с доплатой.

Новый брак мама, видимо, в качестве варианта не рассматривает.

– А это – очень дорого, Сережка! – сделала мне «пип», хихикнула, приказала: – Поприличнее одевайся, в комиссионку пойдем! – И затолкала меня за ширму, потому что в комнату вернулась Таня.

Она у нас сегодня в черной юбочке и серой блузке, так что в переодевании не нуждается – выглядит пусть и бледненько, но вполне прилично.

– А ты Филиппа давно знаешь? – спросил я.

– Я с его матерью дружила, работали вместе, – немного потускнел мамин голос. – Фил – хороший, нянчить тебя помогал. Она умерла пять лет назад, от туберкулеза. А папаша у него дипломат, вот и разбаловал! – грустно вздохнула.

– Каждый сам себе дорогу выбирает, – попытался утешить ее я.

– Да, ты прав, – сделала она вид, что сработало.

– Фил крутой! – заявила успешно подкупленная Таня, чавкая подарком.

– Фила когда‑нибудь в тюрьму посадят! – пояснила ей мама.

– За что? – удивилась соседка.

– Да не переживай, – жалеющая, что сказала слишком много, мама с улыбкой махнула рукой (мне в щель ширмы видно). – Нормально все с ним будет, но ты с фарцовщиками не дружи, хорошо?

Девушка кивнула, а я, поправив ворот рубахи с коротким рукавом, вышел из‑за ширмы, уселся на диван рядом с ней и перевел тему:

– Давай мне подешевле купим? Какой смысл – все равно перерасту.

– Носи аккуратно, и сдадим обратно в комиссионку! – отвергла предложение мама.

Тетя Надя, судя по всему, с нами не идет, потому что, как только мама заметила в окно вышедшую во двор тетю Тоню, мы сразу же двинулись навстречу ей.

– Наташа, ты что, сдурела – куда такие деньги? – почти жалобно поприветствовала нас одетая в канареечного цвета клетчатое платье соседка.

– Таня честно заработала себе на осеннюю одежду! – с улыбкой покачала головой мама. – Такой халявы больше не будет, но, когда мы с Сережей вернемся, я бы хотела, чтобы Таня мне еще немного помогла – не в ущерб урокам, конечно.

– Помогу! – опередила девушка мать. – И на швею после школы пойду учиться!

– Тю‑ю, да ты уже больше меня получаешь! – потрепала ее по голове тетя Тоня и поблагодарила маму: – Спасибо, Наташ! Я этого никогда не забуду!

– Ты что, плачешь? – спросила свою родительницу Таня.

– Я щи варила, только сейчас лук пронял! – взяла себя в руки тетя Тоня, и мы отправились к метро.

– А где твоя мама работает? – тихонько спросил я Таню, когда мы шли за вырвавшимися вперед дамами.

– Технологом на нашем хлебозаводе, – ответила девушка, кивнув на остающийся позади двор. – Удобно, из подъезда вышла – и, считай, на работе! – добавила она то, что явно не раз слышала от родительницы. – А папаша – на заводе, токарем. – Вздохнула: – Когда передовиком был, нам две комнаты в коммуналке и дали! А теперь – ничего не дают, а маму еще и на партсобраниях ругают за то, что на мужа повлиять не может. Козел!

– Твоя мама – клевая! – продолжила она. – Всегда лучше всех во дворе выглядит, – с мечтательным вздохом сделала в корне неверный вывод о самодельном происхождении маминых шмоток. – Отучусь и так же буду! – решительно добавила девочка Таня.

– А мама твоя не обидится, что ты по ее стопам не пойдешь? – спросил я.

– Нет, – с улыбкой покачала она головой. – Она сама говорит, что у нее работа собачья! – Немного подумав, девушка немного покраснела и заметила: – А ты со мной раньше даже не здоровался!

– Извиняться не буду! – сразу заявил я. – Потому что не помню, не виноват и вообще – загладил делами!

– Это верно! – одобрила Таня и призналась: – Такой ты лучше!

Закрепляя успех, порадовал девушку анекдотом про легендарного Вовочку – они в силу возраста ей заходят лучше всего – и прислушался к монологу, которым мама Наташа пичкала тетю Тоню.

– …Вот мы с Сережкой сами себе хозяева. Что хотим, то и делаем – ни перед кем не отчитываемся! Тебе, Тоня, Клару Цеткин почитать нужно, я тебе дам! «Экономически свободная женщина может быть сексуально свободной!» – нечаянно вогнала она Таню в краску цитатой. – А замуж… – вздохнула. – Поначалу жуть как хотелось, но теперь даже не представляю, что чужой человек с нами жить будет. А если он на Сережку орать будет? Или вообще руки распускать? Ну уж нет, сама родила, сама воспитала, сама в люди выведу! – гордо закончила она речь.

Вот она, мама Наташа – по‑настоящему сильная и независимая!

– Страшно, – вздохнула тетя Тоня. – И комнату отберут, а он один черт в ней жить и останется! Ну смысл от такого развода, Наташа?

– Твоя жизнь, Тонь, – наделила ее мама правом выбора. – Но, если решишься, знай – я помогу, чем смогу!

Наживка заброшена, будем ждать поклевки.

По случаю субботы у комиссионки тусовалась очередь. Я расстроился – стоять нам здесь до самого вечера. К счастью, когда я после выписки решил, что никакого «блата» нам не светит, оказался не совсем прав, потому что мама целеустремленно провела нас за здание и постучала в черный ход.